Да, был

СЕРГЕЙ ПРАГА

ДА, БЫЛ

ПОВЕСТЬ

«…Я всегда готов выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения победы над врагом…»

(Из текста военной присяги)

«…Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор…»

(Шота Руставели. «Витязь в тигровой шкуре»)

В НАГОРНОМ РАЙВОЕНКОМАТЕ

— А-а! Товарищ старший лейтенант! Здравствуйте, здравствуйте. — Начальник третьей части капитан Белогрудов приветливо, как старому знакомому, протянул руку мужчине лет сорока в штатском костюме.

— Надюша, стул!

Посетитель поблагодарил, сел, достал из кармана сигарету и вопросительно взглянул на Белогрудова.

— Курите, курите. Мы давно ждем вас. Дело ваше получили из архива, а вас все нет и нет… Решили, что вы отдыхаете или в командировке… Необходимо составить ваш послужной список, а для этого надо кое-что уточнить, сверить…

Посетитель с любопытством смотрел на папку, пожелтевшую от времени. Он не предполагал, что его личное дело такое внушительное.

— Я готов, — ответил он. — А нельзя ли взглянуть на бумаги и кое-что освежить в памяти…

— Пожа-а-луйста, — обиженно протянул капитан. — Ваше право, смотрите, вспоминайте.

Он положил личное дело перед посетителем, а сам потянулся к папке с текущей перепиской.

Бегло просматривая отдельные документы, старший лейтенант изредка улыбался, покусывал губы, покачивал головой. Вдруг лицо его помрачнело, в глазах появились жестокие огоньки. Он еще не просмотрел и половины бумаг, вшитых в папку, как резко закрыл ее и передал Белогрудову.

— Я готов, товарищ капитан…

…Опрос походил на непринужденную беседу двух хорошо знакомых людей. Правда, вначале ответы были предельно лаконичны, привнося неприятную сухость в разговор. Но вскоре эта отчужденность сгладилась.

На вопрос о партийности старший лейтенант, слегка задумавшись, ответил:

— С тысяча девятьсот сорок второго по сорок седьмой выбывал из рядов партии… В сорок седьмом восстановлен с тысяча девятьсот тридцать шестого… — и без запинки назвал многозначный номер партийного билета…

Делопроизводительница не без интереса слушала диалог.

— Женаты?

— Так точно… Двое детей: сын Остап десяти лет и сын Шота семи…

— Что ж это: родители русские, а имена у детей вроде бы не русские…

— Так… по зароку…

— Имеете награды?

— Красное Знамя за Халхин-Гол, Красная Звезда за Вену… Три медали…

— Ранения и контузии?..

…Все меньше оставалось незаполненных пунктов. Вот на этот, пожалуй, не ответишь кратко. Капитан пробежал глазами слова очередного вопроса и только тогда прочел его вслух.

— Были ли в плену в Отечественную войну, при каких обстоятельствах пленены, где находились, к каким работам привлекались, кем, где и когда освобождены?

Старший лейтенант еще не успел ответить, как на столе задребезжал телефон.

Капитан снял трубку. Выслушав, неохотно сказал: «Ясно!» и, пожимая плечами, поднялся:

— Простите, придется минут на пять — десять прервать беседу.

Он взял со стола несколько папок и вышел.

— Наверно, комиссар вызвал, — проговорила делопроизводительница.

В комнате наступила тишина.

Старший лейтенант задумчиво смотрел на раскрытый послужной список и, покусывая мундштук, дымил сигаретой. Медленно ползли стрелки часов. Прошло десять — пятнадцать минут. Белогрудов не возвращался. В комнату входили посетители, офицеры, громко поговорив с делопроизводительницей, уходили. А старший лейтенант, ничего не замечая, изредка посасывая потухшую сигарету, продолжал смотреть перед собой.

Последний вопрос напомнил ему давно минувшее. В памяти оживали забытые лица, эпизоды, события.

НА КОМАНДНОМ ПУНКТЕ

Командный пункт командира дивизии генерал-лейтенанта фон Зальце расположен в усадьбе МТС. Сейчас здесь оживленно. На два часа назначено совещание командиров полков и им равных. Отсутствие в воздухе советской авиации позволяло пренебрегать маскировкой, и приглашенные подъезжали на машинах к самому крыльцу флигеля, занятого генералом.

Адъютант генерала, лейтенант Капп, хлыщеватый и самоуверенный юнец, щеголяя выправкой, встречал приезжающих и, отвечая на рукопожатия, предупреждал:

— Господин генерал-лейтенант беседует по прямому проводу! — При этом Капп многозначительно поднимал указательный палец левой руки и косился на окна, снаружи завешенные плащ-палаткой.

На самом же деле фон Зальце, серьезно обеспокоенный боевой обстановкой в полосе дивизии, сидел за столом и, насупившись, смотрел на оперативную карту с обстановкой на 25 июля 1942 года.

Всего три недели назад, когда его дивизию перебрасывали из Голландии на Восточный фронт, фон Зальце задержался на полдня в Берлине и был принят фельдмаршалом Кейтелем. Напутствуя старого друга-однополчанина. Кейтель говорил:

— Знай. Зигфрид, десятого июля будет взят Борисоглебск, а двадцать пятого—Волжская твердыня. Первого августа падет Сальск, десятого — Саратов, пятнадцатого — Куйбышев! Точно десятого сентября мы будем в Арзамасе. А для тебя — сюрприз: твоим гренадерам уготовано путешествие на юг. С рубежа развертывания твоя дивизия, как нож в масло, врежется в деморализованную оборону противника, рассечет ее, уничтожит, и двадцать пятого сентября, в Баку, ты получишь мое поздравление с производством в генерал-полковники. Как другу скажу, сугубо конфиденциально: фюрер не возражает против твоей кандидатуры на пост военного губернатора Азербайджана. Надеюсь, генерал-губернатор не забудет Вилли…

Кейтель уверенно водил указкой по карте, на которой необъятная территория Советского Союза, от Буга до Уральского хребта, была рассечена грозными стрелами, нацеленными на сердце России — Москву, на волжскую твердыню, на Апшеронский полуостров.

Фон Зальце запомнил этот разговор. Еще бы, хотя Азербайджан и не гостеприимная Голландия, но ради звания генерал-губернатора юго-восточной нефтеносной провинции можно пойти на некоторые жертвы и временное отсутствие комфорта, к которому за последние два года так привык он в стране ветряных мельниц и тюльпанов.

Матерый волк фон Зальце понимал: просчеты могут быть. Сегодня от линии фронта до Борисоглебска 360 километров и до Волги не меньше. Сроки можно отодвинуть — не обязательно быть в Баку 25 сентября. Можно запоздать на неделю, другую. Но увы! Просчеты не только в сроках…

С того момента, как первый эшелон с гренадерами отошел от голландской станции Арнем, фон Зальце явно не везет. В районе Макленбурга этот эшелон стал жертвой воздушного налета противника, а восточнее Буга свалился под откос: партизанские отряды взорвали железнодорожный мост и уничтожили до сотни солдат, чудом спасшихся при катастрофе.

Этим неприятности не кончились. Пять эшелонов подверглись в пути нападению партизан. В районе Гомеля, по приказу, подписанному генерал-полковником Йодлем, один из полков дивизии был остановлен и занялся прочесыванием крупного лесного массива — убежища партизан. Полк понес чувствительные потери и сильно запоздал в район сосредоточения.

Свою восточную кампанию дивизия начала не так, как мыслил Кейтель. Многокилометровый марш к рубежу развертывания проходил в постоянной тревоге и сопровождался бесконечными мелкими стычками с неуловимым противником. А в итоге, за время передвижения от Арнема до местечка, откуда дивизия фон Зальце была введена в бой, из ее состава убыло около двух тысяч солдат и изрядное количество техники.

По поводу «ножа в масло» также произошел просчет… «Где нож? Какое масло? — раздраженно думал фон Зальце, впиваясь глазами в жирную линию на карте. — Откуда Вилли взял «деморализованную оборону»? Посмотрел бы он, как полк дивизии будущего генерал-губернатора ровно неделю топчется перед дрянной высотой с отметкой «81.9» посреди необъятного картофельного поля. А сколько таких высот до Апшерона?»

Фон Зальце тяжело вздохнул, посмотрел на часы и громко позвал:

— Лейтенант Капп! Адъютант!

…Офицеры входили по старшинству. Пропустив последнего, адъютант прикрыл дверь, ступая на носки, подошел к столу, достал из портфеля конверт с несколькими сургучными печатями и почтительно протянул генералу.

Фон Зальце, накинув на кончик носа старомодное пенсне в тоненькой золотой оправе, придержал его двумя пальцами и оглядел собравшихся.

— Господа, только что получена директива. Фюрер недоволен тем, что военнослужащие германской армии, вступая в борьбу с бандитами на Востоке, не всегда действуют так, как требуется. Безжалостности, вот чего не хватает нашему доблестному солдату. В связи с этим фюрер приказывает:

— «Первое. В бандах противника фанатичные коммунисты. Они не гнушаются никакими актами насилия. Наша борьба против них отныне не должна иметь ничего общего с рыцарским поведением солдат или правилами Женевской конвенции. Борьба против банд на Востоке должна вестись самыми жестокими средствами. Иначе мы в ближайшее время окажемся бессильными перед красной чумой. Поэтому войска имеют право и обязаны применять любые средства, без ограничений. Даже против женщин и детей. Проявление благородства явится преступлением по отношению к себе, к германскому народу…»

Фон Зальце, наклонив голову, поверх пенсне оглядел подчиненных, застывших в почтительных позах, окончил чтение первого параграфа. Передохнул и продолжал:

— «Второе. Ни один солдат германской армии за свое поведение в бою против бандитов и их сообщников не может быть привлечен к ответственности ни в дисциплинарном, ни в судебном порядке…»

Фон Зальце скороговоркой закончил чтение параграфа — о последствиях невыполнения приказа, снял пенсне, торжественно произнес:

— Подпись: начальник ОКВ генерал-фельдмаршал Кейтель, — и, сразу резко изменив тон, продолжал:

— Господа, мы уже знаем, что такое война в России. Исходя из только что прочитанного и основываясь на опыте, приобретенном с того момента, как дивизия оказалась на Востоке, я решил опубликовать свой приказ. Лейтенант Капп, читайте…

Скрестив руки на груди, генерал замер. Адъютант читал медленно. После каждого параграфа следовала пауза. Как бы утверждая пункт за пунктом, фон Зальце кивал головой. Наконец лейтенант объявил:

— Параграф одиннадцатый, — и, выделяя каждое слово, прочел:

— «Русские солдаты и младшие командиры очень храбры в бою. Даже отдельная маленькая часть всегда примет атаку. В связи с этим нельзя допускать человеческое отношение к пленным. Уничтожение противника огнем или холодным оружием должно продолжаться до тех пор, пока противник не станет безопасным. Фанатизм и презрение к смерти делают русских противниками, уничтожение которых обязательно…»

Едва Капп прочитал подпись, фон Зальце хлопнул ладонью по столу:

— Да, да… Это так… Так! Иначе мы месяцами будем торчать на одном месте, как… — Не закончив фразу, он повернулся и сурово уставился на одного из офицеров: — Полковник Хольфсготт, доложите: долго ли вы будете топтаться перед несчастным бугорком? По какой причине ваш полк не может взять высоту?

Низенький полковник с аккуратно причесанными, редкими седеющими волосами вскочил, как подкинутый пружиной.

— Господин генерал-лейтенант! Осмелюсь доложить: по той, о которой вы изволили указать в приказе. Русские упорно контратакуют намного превосходящие их силы. Высота восемьдесят один девять обошлась мне более чем в пятьсот человек и десять танков. Ее обороняет, по меньшей мере, усиленный батальон…

Фон Зальце торопливо вышел из-за стола, вплотную подошел к Хольфсготту, двумя пальцами рванул пуговицу на его мундире и, глядя сверху вниз на незадачливого полковника, брызжа слюной, заорал:

— Отговорка! Ваш полк опозорил славные традиции дивизии! Ваши солдаты трусы! Дайте заявку на авиацию! С лица земли снесите проклятый бугор!..

Лицо фон Зальце побагровело. Он круто повернулся на каблуках, на ходу стараясь расстегнуть крючки на воротнике кителя, возвратился на место и отчетливо сказал:

— Приказываю… Там, где пехота сходу не выполняет задачу, — требовать авиацию. Мы должны, как нож в масло, врезаться в деморализованную оборону противника… Если высота восемьдесят один девять мешает нам — она мешает величию Германии. Уничтожить высоту!.. Стереть!..

ВЫСОТА 81.9

Шестые сутки идут бои на рубеже. Выполняя приказ командования, дивизия сдерживает превосходящие силы фашистских полчищ, рвущихся к Волге.

Шестые сутки рота старшего лейтенанта Русина с приданными подразделениями усиления обороняет высоту «Отметка 81.9», увенчанную каменной часовней.

Так значится на карте начальника штаба полка. А по сути дела высота эта не более, как незаметный бугорок на широкой равнине.

И часовни нет. Еще в 1933 году ее разобрали, тесаные камни увезли, и только в толще бугра сохранился погреб с массивными стенами, перекрытыми мощными сводами, способными выдержать попадание тяжелого снаряда.

И усиленной роты нет — всего тридцать человек…

Как и рассчитывало командование, именно высота «Отм. 81.9» стала тем камешком, о который на этот раз споткнулись фашисты.

Шестые сутки гудит, стонет земля. На высоту обрушиваются тысячи смертоносных снарядов, мин. Черными фонтанами взлетает сухой чернозем, высота утопает в густом зловонном дыму. С наблюдательного пункта командира полка кажется — все! Не выдержали люди, нет людей, и вот-вот через бугор поползут танки с черными крестами на броне.

Но стоит появиться вражеской пехоте, оборона на высоте оживает: метко бьют пулеметы, редко, но точно в цель падают мины, летят ручные гранаты, и, как только в рядах противника возникает заминка, раздается русское «ура» — рота старшего лейтенанта Русина переходит в контратаку.

На «ничейной» земле, истерзанной непрерывным боем, валяются сотни трупов в зеленой униформе, стоят обгоревшие танки: шесть легких и четыре средних… В тылу обороны — три разбитые противотанковые пушки, беспомощно задравшие вверх тонкие стволы, развороченный блиндаж минометчиков.

Воспользовавшись минутами затишья, Владимир Николаевич Русин, двадцатипятилетний мужчина высокого роста, широкоплечий, сдвинув на затылок пилотку, прикрыв ладонью, как козырьком, глаза, всматривается вперед: что еще предпримет притаившийся враг?

Черты лица молодого командира тонки и правильны, нос с легкой горбинкой, серые глаза проницательны. Волнистый чуб, выбившийся из-под пилотки, кажется седым от пыли; сквозь темный загар щек пробивается золотистый пушок.

Русин осторожно дотянулся до кустика «гусарика», свисающего с бруствера, отломил веточку, отряхнув, понюхал, зажал зубами и, машинально покусывая тонкий стебелек, навалился грудью на скос траншеи. Ни единого выстрела. Ни одного дымка. Улеглась пыль, поднятая последней атакой, высокая картофельная ботва выглядит обыденно и мирно. «Эх, кабы вот так дотянуть до вечера», — подумал Русин.

Час тому назад по телефону последовал приказ: «С наступлением темноты начать отход на рубеж…», а на какой — неизвестно. Телефонная связь неожиданно прервалась… Телефонист пополз по линии и пока не возвратился…

Со дна траншеи послышался тяжкий вздох и сдержанный кашель. В двух шагах от старшего лейтенанта, на выступе в стене окопа, сидел сержант Возненко и тряпочкой усердно очищал от пыли ручной пулемет.

Из-за дальнего леска на горизонте показался самолет. Он шел на малой скорости низко над землей, вдоль переднего края обороны. Время от времени пилот выбрасывал цилиндрические патроны. Они тут же взрывались, и из них вываливались пачки прокламаций. Воздушная струя крутила, рассеивала разноцветные бумажные квадратики. Порывы ветра отбрасывали их на «ничейную» землю.

Из траншей открыли ружейно-пулеметный огонь по самолету. Сержант Возненко, вскочив на ноги, длинной пулеметной очередью встретил воздушного врага, а затем, закинув голову, начал наблюдать за одиноким голубоватым листком, медленно парящим над ним.

Выписывая замысловатые узоры, листок плавно спускался, а в нескольких метрах от земли закружился и, легко скользя, упал на дно траншеи, возле Возненко.

Сержант поднял его, повертел в руках.

— «Господа русские красноармейцы! — вполголоса читал он. — Мы вас приглашаем в плен. Довольно воевать! Выходите из окопов, воткните штык в землю, поднимите руки и крикните: «Война капут!» Вас ожидает братская встреча. Не забудьте захватить котелок, кружку, ложку и шинель. Этот листок спрячьте. Он послужит пропуском в плен. Командование вооруженных сил Германии».

Русин молча наблюдал за пулеметчиком, которого из уважения к пышным усам он, как и все в роте, называл Митричем.

Тот заскорузлыми пальцами больших мозолистых рук пощупал бумагу, покачивая головой, неторопливо оторвал от листка узкую полоску, скрутил «фунтиком», скомкал оставшийся клочок в шарик, щелчком выбросил из окопа, смачно выругался и, приговаривая: «От гады, так гады», насыпал в фунтик махорки, чиркнул спичкой, а затем, пыхнув дымком, сплюнул и, поглаживая усы. проговорил:

— Так-то, фрицы поганые.

Со стороны немецких окопов кричали в мегафон: «Эй, рус, сдавайсь!» И вдруг раздался залп вражеской минометной батареи, расположенной в овраге.

Старший лейтенант приказал усилить наблюдение. Четыре мины одновременно взорвались метрах в ста пятидесяти за передним краем и правее за стыком ротного участка. Немного погодя огромное черное облако поднялось над землей и едва опало, как из него выскочил красноармеец и, чуть пригнувшись, побежал в направлении высоты.

Затаив дыхание Русин наблюдал за смельчаком. Он был уверен, что бежит его связист, и в душе ругал растяпу, рискнувшего среди белого дня вылезти на открытый участок, хорошо просматриваемый противником.