Верь в меня

– Когда это незнание закона освобождало от ответственности? – Дьявол протянул руку и взял Дениса за подбородок. – Когда и где? И почему это должно оправдывать тебя в моих глазах? Мало того, что ты сотворил глупость и проявил слабость, ведь глупо обращаться за помощью к Тому, кто какие-то плоды ценит больше людей, а рассчитывать на чужую помощь ценой унижения – признак слабости, но ты еще и побежал за помощью не к другу, а к врагам.

– Я понимаю, – упрямо сказал Вишняков, хотя чувствовал, что слезы подступают к глазам. Не хватало только расплакаться. – Я совершил ошибку, глупость, подлость…

– Вот только не надо мне этих самобичеваний, – хмыкнул дьявол. – Я признаю флагелляцию только как сексуальную практику. А самоуничижение оставь попам и их стаду…

– Не пойду я больше к ним, – сказал Денис. – Я прошу тебя – помоги!

«Друг» стоял, сложив руки на груди, в самой непринужденной позе. Денис окинул его затуманившимся от слез взором. На дьяволе была мягкая замшевая светло-коричневая куртка, горчичного цвета вельветовые брюки и футболка с принтом «Keep calm and do anything».

– Ты это произнес три раза, – заметил «друг», выдержав многозначительную паузу. – Значит, прижало тебя серьезно, Денис Витальич. Нет, я не издеваюсь и не злорадствую… Тебе, конечно, трудно представить, но я сочувствую. Поверь, я умею сочувствовать, практически это единственное, что мне осталось, – сочувствовать другим, вот только мне никто никогда не посочувствует. Голову даю на отсечение, ты входил в… Его святилище… с надеждой. И, наверно, с тебя там взяли денег, да? За какие-то Его ритуалы? Хорошо, что там берут копейки, правда? С надеждой, ободренный «поддержкой сверху», ты отправился к врачу. Интересно, что клиника эта носит название «Надежда». И здесь с тебя хотели еще больше денег, даже не обещая за них результата. Улавливаешь?

– То есть надежды нет? – ровно, по-прежнему глядя ему в глаза, спросил Денис.

– А тебе нужна надежда? – уточнил его собеседник. – Хорошо, я могу дешево отделаться: похлопать тебя по плечу и сказать: «Отлично, парень, надежда есть!» Это тебе надо?

– Нет, – так же ровно произнес Вишняков. – Мне нужно, чтобы Мира выздоровела. Именно для этого я позвал тебя. Как последнее, то есть самое верное средство.

Он взглянул на часы – было половина первого – и повернулся к дверям:

– Мира и дети наверняка уже заждались, я должен идти…

– Какие вы, люди, нервные, – вздохнул черноокий, снова непостижимо оказавшись рядом, и положил руку писателю на плечо. – Не дергайся, я остановил время. И расслабься… Лучший способ успокоить нервы – это просто расслабиться. Можешь даже закрыть глаза.

Денис послушался. Странное оцепенение овладело им. И оказалось, что его темный собеседник прав. Стоило закрыть глаза, как отлетели неведомо куда все заботы и тревоги, и он оказался, как в раковине, в темноте и тишине. Хорошо иногда ни о чем не думать. Пусть недолго. Этой передышки может оказаться достаточно, чтобы вернуться к нормальной жизни. Но это к нормальной…

Денис открыл глаза и вздрогнул, едва удержавшись, чтобы не закричать. Под его ногами внезапно разверзлось пространство – где-то там, внизу, расстилались, словно вытканные на ковре, крошечные домики и деревья; ветер ерошил его волосы, ставил их веером над головой – тень Дениса упала на дверь кабинки…

Где они на этот раз?!

Они сидели на гигантском «чертовом колесе», и вокруг снова было тепло.

– Тебе нужна передышка, – сказал «друг», внимательно и с интересом разглядывая Дениса. – Чтобы еще раз как следует подумать и, может быть, хоть что-то понять. Не стал тебя на этот раз вытаскивать ни в кафешантан, ни в бордель, ни даже в кино, не то у тебя настроение, понимаю. Поэтому просто покатаемся на карусельках, тебе же понравилось чувствовать себя ребенком? Не думай, что я не видел. Я все вижу.

Денис молчал и смотрел вдаль. От такого простора не просто захватывало дух. Он вдруг ощутил себя маленькой песчинкой, глупым, слабым и бесполезным. Чего ради вообще пыжиться? К чему вообще все? Людская суета – как ее тщета именно сейчас и здесь становилась очевидна! «Создания Божьи» копошились внизу, обустраивая каждый на свой лад свои мирки, а в этом не было, оказывается, никакого смысла… Вот он, писатель Денис Вишняков, у которого уже и тираж, и даже поклонники, и пришла какая-никакая небольшая известность, болтается между небом и землей, олицетворяя собой полную бессмыслицу своего существования. Он не в силах помочь своей жене, с которой случилось несчастье. Он, мужчина, опора и кормилец, венец творения. И когда венец творения вошел с надеждой в храм, то его Творец не протянул ему руку помощи. Небеса молчали. Денис смотрел сейчас в эти пустые молчаливые небеса, и ему вдруг захотелось оборвать все разом. Просто отстегнуть эти пряжки на ремнях, которые удерживали его в комфортабельной и удобной кабинке, и без колебаний прыгнуть. Без истерики, эмоций и воплей в пустоту. Потому что в мире только и есть что пустота, в которой кричи не кричи – тебя никто не услышит…

Как смешны люди, утверждающие в отчаянии, что Бога нет. Они не знают худшего. Он есть! Ведь если есть Его антагонист, дьявол, то и Он, разумеется, существует тоже. Но Он есть… и безмолвствует. Он никак себя не проявляет. Он не хочет помогать своим детям… Как же так, Отец?.. Зачем эта жизнь, когда знаешь, что Тот, на которого так надеялся, отвернулся от тебя?! Так не лучше ли…

– Нет, не лучше, – холодно прозвучало совсем рядом.

Денис повернул голову направо и оцепенел. Рядом с кабинкой висел в воздухе его собеседник. Тот самый дьявол, который сразу откликнулся, стоило его позвать. В безукоризненном черном костюме, безукоризненной белой рубашке. Сложенные на груди руки. Сверкают дорогие запонки, и матово отсвечивает на пальце перстень с черным камнем. Гладкий лоб, строгий профиль. Совершенство.

– Самоубийство не выход, а смертный грех, как ты помнишь, причем грех непростительный, – все так же холодно произнес дьявол. – Не люблю самоубийц, они бесполезные и унылые трусы. Видишь ли, Его заповеди, разве что кроме самой первой, рациональны. И нарушение их чревато последствиями. Самыми простыми и очевидными последствиями. В этом есть тонкая ирония, что мне приходится тебе это объяснять, не находишь? Но я не то зло, каким меня рисуют попы, не черный силуэт с иконы святого Никиты. Ты только что сказал, что я – совершенство. И это правда, я был самым прекрасным существом до того, как твои прародители попытались свалить на меня вину за кражу урожая с плантаций Господа Бога. Даже имя у меня было под стать – Люцифер, светоносец…

Дьявол посмотрел Денису прямо в глаза. Он казался прекрасным, на него невозможно было не смотреть…

– Но ирония в том, что я остался таким же, как был, но вы не хотите этого замечать, – сказал дьявол. – Это вы, люди, мажете меня смолой и серой, это вы пытаетесь сделать мой свет сияющей тьмой. Я так на тебя надеялся! Я вижу, что ты, именно ты, Денис Вишняков, способен отмыть наслоения этой черной, болезненной грязи с моего облика, явить людям мой настоящий лик, лик Денницы, утренней звезды! А вместо этого ты малодушно пытаешься сбежать в небытие, и плевать тебе на мои надежды, и добро бы только на мои – Мира, которой ты единственная поддержка, маленькие Ванечка с Катюшкой, похоже, для тебя тоже ничего не значат…

И снова невозможно было не согласиться. Да, рухнуть вниз, что проще этого?! А как же Мира, сколько бы ей еще ни было отмерено? А как же дети?!

– Вот именно, – строго кивнул его собеседник. Он парил над бездной со все так же сложенными на груди руками, двигаясь параллельно кабинке Дениса, и ни один волосок не выбился из его прически, хотя ветер на этой высоте задувал изрядно и свистел у Вишнякова в ушах…

– Больше я не буду трепать тебе попусту нервы и ударяться в софистику, – произнес дьявол, глядя на него неподвижным взглядом. – Поэтому скажу сразу – я способен тебе помочь. Именно я.

У Дениса перехватило дыхание:

– Можешь? Ты? В самом деле?

– А что, я тебе хоть раз соврал? – пожал плечами собеседник, отвернувшись. – Да, я способен помочь, потому что у меня есть для этого и силы, и власть. И для этого не надо ни верить, ни становиться наивным и беспомощным, как ребенок.

– Ты можешь помочь, – глотая невыплаканные слезы облегчения, повторял Денис, как мантру, словно молитву исихазы. – Ты можешь…

– Могу-могу, – вздохнул дьявол. – Я никогда и ничего зря не говорю и не делаю. Не даю невыполнимых обещаний и не маню несбыточными фантазиями. Я не умею сворачивать в свиток небеса, но сделать так, чтобы тело, пораженное метастазами, вспомнило свое совершенство и избавилось от новообразований, – это мне вполне по силам.

Он расхохотался, и жуток был его смех, раздававшийся над бездной с домиками, реками и лесами. Но не сам смех ужаснул Дениса. Он вдруг осознал в эту секунду все могущество своего собеседника. Могущество… и сострадание. Именно, сострадание! Зачем дьяволу ему помогать, ради книги? Да можно было бы просто конкурс устроить среди молодых авторов – нашлось бы юное дарование, которое написало бы наверняка не хуже Дениса. То есть его собеседник вполне мог оставить его просьбу без внимания – после того как Вишняков обратился за помощью к его врагам. Тем не менее он сейчас обещал ему то, что Денис тщетно пытался вымолить в храме…

– И Мира останется жива? – не веря своим ушам, еще раз переспросил Вишняков.

Он вцепился в поручни так, что побелели костяшки пальцев.

– Представь себе, да. Ведь ты этого хочешь? – Темноглазый снова посмотрел Денису в глаза. – Да, странно бы было, если б не хотел. Причем заметь, это не только будет для тебя совершенно бесплатно, это само собой разумеется – на кой мне эти фантики, которым вы поклоняетесь настолько, что даже пишете на них имя вашего Бога[1]; мне даже не нужна твоя благодарность, не говоря уж о поклонении…

– Но что тебе нужно? – спросил Денис. – Это ведь не простая подачка, для меня это важно, и я готов заплатить любую цену.

– Цену свою я уже назвал, – ответил его собеседник. – Пока мне нужно, чтобы ты наконец понял, кто на самом деле способен вам, людям, сострадать. Не Тот, Кто сидит на престоле из херувимов и в царственном величии своем слеп и глух к вашим мольбам, а тот, кто был не менее велик и прекрасен, но за это был низвергнут Богом-ревнителем. Я пережил падение, я нашел в себе силы подняться из той грязи, в которую меня низвергла Его завистливая доброта, – неужели же я сам не приду на помощь тому, кому плохо, как мне было в те дни, когда ангельские крылья за моей спиной лишились светоносного оперения и померк венец славы, который был у меня на челе с самого появления? Я хочу, чтобы ты почувствовал все это, чтобы ты понял, кем я был, кем я стал. Я хочу, чтобы ты познал мои мотивы и показал меня другим, таким, каков я есть. Не надо выдумывать, надо увидеть и понять. Когда увидишь, когда поймешь, позови. Я приду всегда, я обещал. А теперь ступай. Но помни – я всегда даю людям второй шанс, но никогда не даю третьего.

С этими словами его собеседник исчез – без всяких спецэффектов вроде клубов пахнущего серой дыма и инфернального хохота, а Денис оказался возле той же стенки с белым кафелем, у которой недавно стоял в отчаянии… Мира! Он уже неизвестно сколько отсутствует, что она подумает?!

Денис вылетел из дверей клиники, ощущая странный звук в ушах. Мирослава и дети не успели отойти и на три шага, значит, насчет остановленного времени «друг» не солгал… Денис мельком взглянул на часы – на них по-прежнему было половина первого, и писатель неожиданно понял, что его собеседник не солгал и насчет остального.

Они всей семьей дошли до храма.

– Можно, я сейчас не пойду туда с тобой, солнышко? – слегка охрипшим голосом обратился Денис к жене. – Поброжу тут немного. Встречу Ивана Николаевича.

– Хорошо, – улыбнулась та и легко поднялась по ступенькам. Ваня и Катюша с двух сторон висли у нее на руках…

Подоспевший буквально через пять минут тесть был хмур и взволнован.

– Что? – рявкнул он Денису со свойственной ему лаконичностью кадрового офицера. – Как?

И мотнул головой в сторону клиники – неизвестно, что Мира рассказала отцу, но то, что он был не на шутку встревожен, стало понятно с первого взгляда. И Денис рискнул:

– Меня обнадежили, – кивнул он, твердо встретив взгляд тестя. – Мы справимся. Только ей лучше не волноваться. И не стоит ей показывать, что мы нервничаем. От этого ей может стать хуже. В общем, стресс мало ли что способен спровоцировать, даже то, чего без него и не было бы, любую болезнь и любое обострение.

Денис сочинял вдохновенно, но был странно спокоен. Самое страшное он уже пережил и чувствовал, что перейден некий Рубикон, за которым это мелкое вранье уже не имеет значения. Мелкое вранье? Денису стало смешно, хотя он и постарался не показывать это. Мелкое вранье… Да мы живем в океане лжи, и все – религия, политика, отношения между людьми – все построено на лжи, великой и ничтожной. Парадоксально, но дьявол, которого называют отцом лжи, в этой кромешной мгле привычного обмана казался самым честным из всех. И ради чего ему лгать? Какая выгода ему, могущественному и невинно очерненному, от лжи?

– Нужно сдавать повторные анализы, там не до конца уверены в диагнозе, – продолжал самозабвенно заливать писатель. – Медицина, оказывается, наука не точная. Вернее, не во всех случаях точная. Надо подождать. И, главное, не пугать своей суетой и паникой Миру. А то покатится снежным комом…

– Ну-ну, понимаю, – ссутулившись и постарев буквально на глазах, тихо сказал Иван Николаевич. – Матери-то что говорить? Она там уже извелась вся, придумывает самое страшное…

Полковник уже не пытался ни поддеть Дениса, ни упрекнуть в чем-то. Наоборот, и это удивило Дениса, – впервые в жизни прятал глаза от прямого взгляда зятя. Вишнякову вдруг стало остро жаль Ивана Николаевича, как бывает жаль некогда сильного, но поверженного льва – немощного, беззубого, обессилевшего. Вот таким сейчас вдруг предстал перед Денисом тесть…

– Ничего страшного не будет, – строго заверил Денис. – И, уверен, мы сегодня на дачу не поедем. Как бы это дико ни звучало, сейчас лучше бы всем вместе отправиться… ну, я не знаю, в ресторан. А еще лучше в киноцентр, где есть кафе-мороженое. Вы знаете, врач советовал только положительные эмоции.

Тесть только крякнул.

– Дети обрадуются, – пояснил писатель. – Они, как никто, умеют заразить любого положительной энергией. А уж маму-то тем более…

– Дело говоришь, – проворчал Иван Николаевич. – Подожди, жене позвоню, чтобы не волновалась…

Он отошел, загородил трубку плечом и ладонью, словно школьник, который не хочет, чтобы у него списывали.

«Ну почему мы так мало любим друг друга, – подумал вдруг Вишняков. – И почему вспоминаем об этом только перед лицом смертельной опасности… Да, бежим немедленно в храм, и что же? Надежду обретаем там, где ее, по вековому мнению, нет и быть не может. Нет, это совершенно покосившийся мир. Так, вероятно, и правильно, что законы в нем должны быть уже другие? И верить надо не в то, во что верили веками. Кто скажет, что правильнее? Только время, только жизнь. И мне скоро предстоит узнать это на собственной шкуре. Если б на собственной… Лучше бы я, а не она!»

Денис посмотрел вверх, на кресты и купола, и отвернулся. А ведь это уже во второй раз… Как он просил о маленькой удаче в годы отчаянных попыток пробиться в издательства! И как удача пришла к нему с совершенно другой стороны. С темной… Кто назвал ее темной и почему? А если именно с темной стороны приходит к людям удача, то выходит… Выходит, прав тот, кто эту удачу им приносит! Прав в том, что ничего плохого-то на самом деле в нем нет, и это просто многовековой миф – мало ли мифов вдалбливают в головы людям? И в мыслях нет задуматься: почему так?! А потому что, говорят нам: «Сомнения от лукавого!» А мы должны слепо верить и идти за пастырем, сиречь за пастухом. Кто идет за пастухом? Правильно, паства, стадо. Мы априори позволяем и называть и считать себя стадом! Поразительно, до каких простых выводов мы не додумываемся, хотя выводы перед самым нашим носом – потому, что в подсознании у нас впечатан запрет на эти кощунственные размышления! А кто сказал, что они кощунственные-то?! И надо еще разобраться, почему заболела Мира…

Вишняков похолодел. Раньше это тоже не приходило ему в голову, а теперь предстало перед ним со всей очевидностью. Она заболела… потому что… Он это допустил. Тот, кому люди ставят свечи в капищах. Кому возносят смиренные моления. На кого надеются темными и смутными бессонными ночами. От кого ожидают поддержки, не понимая, что Ему все равно!

Разве Он может понять, как это – быть слабым, бедным, больным? Он, которому принадлежит все, тот, кто упивается поклонением миллионов. Что ему до того, что какой-то один из этих миллионов вышел из строя? Что ему плохо? Пока кадят попы в душных церквях, пока миллионы свечей образуют заметные даже из космоса реки огня на Его праздники – какое Ему дело от того, что одна из этих свечей погаснет?

А Денис и его семья даже и не были из тех, кто разбивает лоб во многочисленных поклонах. Может, именно за это Он и отомстил им? Причем ударил не по нему, сильному, стойкому, а по самому нежному и хрупкому, ведь Мира – самый настоящий ангел! Вот, значит, как Господь обращается со своими ангелами?! Как же он поступает в таком случае с отступниками?! Впрочем, известно как! Он их просто низвергает – тоже холодно и безжалостно… и это милосердие?! Заблудшая душа – и где же милосердие в ее низвержении?! Отец пинками выгоняет из своего храма заблудившееся свое дитя вместо того, чтобы наставить его на путь истинный! И это уже начало войны… Вот же в чем причина! Да если вместо того, чтобы простить дитя, отец выгонит его, дитя окрепнет и задумается: а действительно ли отец любил его?! Может быть, это все ложь и сказки? Про милосердие-то… Достаточно вспомнить самого первого падшего Ангела. Светоносца, Утреннюю Звезду, того, кто сразу же поспешил на помощь страдающему и покинутому Денису. И не с дешевыми фокусами, которые годны только на потеху неграмотной толпе – с самой настоящей помощью!

И вот этого ангела изгнали. Низвергли. И за что? За то, что осмелился сказать слово поперек Отца. Ничего себе… Если бы отцы выгоняли своих детей за то, что они осмеливаются, взрослея, говорить что-то поперек, то выгонять и низвергать нужно всех чад до единого. Но так делают плохие отцы. Да-да, плохие. Чада поднимают голову, когда взрослеют, когда осознают, что уже не могут слушаться слепо – но ведь Он всегда требует именно слепого послушания! И никакой хулы! Хула на Господа – наитягчайший из грехов! Ну хорошо, допустим, чадо этот грех совершило, сказало «папа плохой». И вместо того чтобы поступить мудро, любя свое заблудшее дитя, папа как раз и доказывает то, что «папа плохой», обижая и изгоняя свое чадо. Что это значит? Что… «папа плохой»… А Адам и Ева? Да, ослушались, да, съели запретный плод. И что получилось? Это же было Древо познания?! И что, из-за того, что они предпочли знание слепому послушанию, предпочли из овец, слепо бредущих за пастырем, превратиться в мыслящих существ, их выгнали за ворота? Просто потому, что они повзрослели? Потому что это слепое послушание переросли? То есть заповеди Господни преследуют только одну цель – «слушайся, повинуйся, покоряйся без возражений»? Вот оно как? А сомнения и ум от лукавого? И где здесь всепрощающая любовь? Где здесь милосердие? Если чадо чувствует, что его обманывают, а не искренне любят, то оно… отворачивается от своего отца, и имеет на это полное право…

Денис вдруг осознал, что он сейчас делает. Он же молится! И совсем не в том месте, которое было угодно Ему выделить для молений, и не тому, кому следует молиться, по Его мнению…

Молитва – это разговор по душам с Богом. Но не приятельский. Это разговор с наставником. Который не просто выслушает, но и подскажет, куда идти и что делать.

Ну вот, кажется, и ответ. Ему же посоветовали делать именно то, для чего он создан – писать! И это оказалось самым лучшим, самым простым советом – и почему же он отдал столько времени колебаниям?!

– Я верю тебе… – пробормотал Вишняков и неуверенно улыбнулся. – Я верю, что ты выполнишь обещание, как выполнял их до сих пор. Прости меня.

И он услышал музыку. Он помнил ее, поэтому остановился, и слушал, закрыв глаза. Она была печальна и прекрасна, так же, как голос, певший слова: «Иди ко мне! Когда бессмысленно петь и тревожно ждать…»

Денис вспомнил, как в юности слушал «Алису» и как завораживала его эта песня. И теперь она звучала за оконным стеклом совсем рядом – негромко, но глубоко…

Ничего случайного не бывает. И эта песня совершенно не случайно пелась для него теперь. Призыв «Ко мне!» звучал вовсе не угрожающе, а просто уверенно и сильно, словно ему была протянута рука помощи.

– Я иду, – кивнул Денис.

– «Иди ко мне! Я подниму тебя вверх, я умею летать», – обещал голос, и мурашки предвкушения побежали по спине Вишнякова.

«Ко мне – это говорю тебе я. Ко мне – это зовешь меня ты…»

Опомнившись, Денис осмотрелся. Оказывается, в своих горьких философствованиях он отошел от храма довольно далеко, но не так, чтобы не успеть вернуться вовремя. Он каким-то шестым чувством угадал, когда Мирослава закончит свои бессмысленные разговоры с Господом – разговоры, которые так и не будут им услышаны. И Денис не станет разубеждать ее в заблуждении, зачем огорчать жену. Пусть лучше то, что произойдет, окажется для нее сюрпризом. А то, что сюрприз будет, Денис уже не сомневался.

Мира вышла из храма просветленная. «Бедная моя, облапошенная в очередной раз девочка, – подумал писатель. – Пусть она не узнает ни о чем, пусть даже не думает. Как там у Екклезиаста? Много мудрости, суть много печалей… На ее долю и так выпало достаточно печальных дней, пусть теперь порадуется мыльному пузырику своей смешной веры…»

И Иван Николаевич, полковник в отставке, пусть радуется. Какая разница чему. Он, Денис Вишняков, расскажет им потом, чему на самом деле надо радоваться и кому петь хвалы. Да, впрочем, хвалить можно по-разному. Он будет писать. Будет писать правду…

А сейчас он сам должен выполнить обещанное тестю.

– Ну что, может быть, сходим куда-нибудь в приятное место и съедим какие-нибудь вкусности? – бодро предложил Виш-няков.

Ваня, услышав про кино и мороженое, стал буквально ходить на ушах, Катюша повизгивала, и Иван Николаевич оттаял и перестал кидать на зятя подозрительные взгляды.

О визите в клинику, разумеется, не говорили. Дети – просто потому, что забыли, а взрослые – потому что хотели забыть…

Во мраке зрительного зала пахло теплым попкорном. Ваня не мог усидеть на месте и периодически ерзал, когда мультяшные герои попадали в какую-нибудь особо опасную переделку, Катя ойкала и прижималась к отцу, Иван Николаевич мирно похрапывал. Глаза Мирославы излучали неземной покой. «Потрясающая женщина, – думал Денис про жену. – Я бы просто потерял лицо в такой ситуации, я бы не выдержал. А она… да я ради нее…»

Потом они пошли катать детей на пони под радостное повизгивание остальной малышни.

«Странный повод для семейного праздника, – размышлял Денис. – Общее горе сплачивает, это понятно. Но что мы празднуем? Ведь ситуация еще не разрешилась. А почему я, чья жена заболела смертельной болезнью, так спокоен? Да потому что я верю. Вера дает покой. А чья вина, что я верю не в того, в кого, по общему мнению, положено верить? Так что же я праздную? То, что я в вере своей определился или просто заранее радуюсь, что жена моя будет жива и здорова? А я ведь верю, что она будет жива и здорова! Как бы иначе я мог радоваться, не будучи в этом уверенным?!»

Потом они ели обещанное детям мороженое, и Дениса снова раздирали противоречия. Он никак не мог найти их причину, и именно это приводило его мысли и нервы в состояние хаоса.

День завершился вполне радостно, тесть отвез семейство домой, несколько раз ответив на звонки жены, что ничего страшного не происходит и он будет держать ее в курсе, тем более что скоро приедет сам. Потом вручил трубку Мирославе и с опаской прислушивался. Мирослава шутила, смеялась в ответ на шутки матери.

«Подожди немного, девочка моя, – думал Вишняков. – Я прекрасно вижу, что тебе далеко не так весело, как ты пытаешься показать. Но это все скоро кончится. Ты будешь здорова, и мы станем вспоминать эту дурацкую больницу, как страшный, но недолгий сон…»

Поздним вечером, уложив детей, Денис особенно ощутил, насколько ему дорога Мира. Он вдруг увидел ее теми же глазами, какими смотрел на нее на речном трамвайчике в тот далекий год, когда повстречал впервые. «Ну какой же я идиот, – думал он с запоздалым раскаянием, вспоминая выкрутасы Маргариты и чувствуя, что заливается краской. – И снова прав «друг» – наши грехи только наши, и незачем спихивать их на кого-то еще!»

– Дениска, – вдруг безмятежно сказала Мирослава. – Я постараюсь продержаться как можно дольше… хотя, конечно, это от меня не очень зависит. Я видела, что Синельщиков мне врет и что надежды у меня нет никакой. Ведь он тебе то же самое сказал, правда?

– О чем ты? – пробормотал Вишняков, поражаясь ее интуиции.

– Да это и неважно… – задумчиво продолжала она. – Знаешь, а мне уже совсем не страшно. Вот когда я только-только узнала про результаты, это было ужасно. Чего только не передумала. А сейчас, после того, как мы сходили в храм…

Сердце Дениса пропустило несколько ударов.

– Там я многое поняла, – улыбаясь, сказала Мира. – Конечно, хочется жить как можно дольше, это понятно, но… важно, не сколько, а как ты живешь. Банально, да, но я это отчетливо ощутила именно там. Дело в любви, и только в ней. Бог есть любовь. А когда любишь, ничего не страшно!

Денис скрипнул зубами.

«Бог, – подумал он. – Ну, конечно. Исключительно Он… Где был твой любящий Бог, когда я молил Его о чуде? А вот дьявол тут как тут, едва позови, и обещает конкретное дело, но о любви я от него не слышал ни разу. Говорить о любви можно сколько угодно, но что значат слова без дела? Любовь не в словах, не в том, чтобы талдычить: я тебя люблю. Любовь в том, чтобы появиться, когда тебе плохо и…»

«А кто сказал тебе, что он делает это конкретное дело из любви?» – вдруг раздался внутри его новый голос, тихий, почти не слышный, но Денис чуть не подскочил как ужаленный.

«А вернуть человеку жизнь – это не любовь?!» – внутри себя закричал он, пытаясь заглушить в себе этот новый голос сомнения в правильности своего нового хода мысли и своей новой веры.

«Не всегда», – туманно ответили ему, и он чуть не сошел с ума, потому что это не было его подсознанием. Ему отвечали. Но кто?!

Когда Мирослава уснула, Вишняков выбрался из кровати и, хотя его шатало от усталости, сел к макбуку. Но открыл он не файл с третьей книгой о приключениях Олафа. Нет. Это был «Дьявол в сердце ангела». И там он дал себе волю, яростно выплескивая на экран все мысли и выводы последних часов, которые он провел после возвращения из клиники. Строки были гладкими, мысли – стройными, умозаключения – логичными. Какие могут быть сомнения?! Ну, каких ему еще надо доказательств, что именно дьявол тут же отозвался на его крик о помощи, а?!

Бог?! Сейчас! Миром правят совсем другие силы. И миру предстоит это вскоре узнать…

А прямо с утра произошло чудо.

Домашний телефон зазвонил, и тренькал, не переставая.