Помоги проекту - поделись книгой:
Храмцов не знал, что говорил Гете.
— «Наука — вот истинное преимущество человека». Давай по этому поводу следующую задачку.
Васька приходил к нему каждый вечер как на службу. А когда Храмцов сдавал на аттестат, ездил с ним в школу и торчал в коридоре, бледный, нахохлившийся, словно бы вновь переживающий свою, а не чужую пору выпускных экзаменов.
Вот что мог бы рассказать Любе Храмцов. Потом — мореходное, и уже полтора года он ходит штурманом на «Донце». Судно, конечно, старая калоша, но он успел побывать черт знает где. Европейские порты — это само собой. Бывал и в Южной Америке, и в Китае, и в Индии, и в Индонезии, и штормяги случались такие, что казалось — прости-прощай, да ничего, выдюжил, зато теперь им с матерью жить легче, совсем легко жить им сейчас. Храмцов засмеялся. Придет мать — покажет, чего я натаскал ей из загранок!
Он снова спохватился, вот сидит, рассказывает, даже прихвастнул самую малость, а Люба ведь так почти и не ответила ни на один из его вопросов.
— Ну, а ты-то, ты как?
Она отвела глаза.
— Не очень.
— Что не очень?
— Ну, вот с муженьком развелась, например, — усмехнулась Люба. — Восемь лет выбросила.
Храмцов был настойчив:
— Почему? Почему развелась?
Люба не хотела отвечать подробно. Почему люди разводятся? Как говорится, не сошлись характерами…
А Храмцова охватило радостное предчувствие чего-то такого, что должно случиться с ним — не сейчас, даже, может быть, не завтра и не послезавтра, но обязательно случится, — и в том, что произойдет, будет присутствовать она, Люба. Теперь она пришла сама. Взрослая. И он тоже совсем не тот долговязый переросток.
— Все-таки давай пить чай, — сказал он и вышел на кухню.
У него есть неделя, целая неделя. Через неделю «Донец» идет в рейс — сначала Киль, потом Лондон и обратно, в Ленинград. Неделя!
— Ты где остановилась?
— Сняла комнату.
— У кого?
— Ты все равно не знаешь. У одной женщины. На Васильевском.
— Вот дуреха-то! У нас, что ли, места мало? Перебирайся, чего тебе…
— Нет, Володька, чужой добротой надо пользоваться в меру… Иначе — нахальство. А дом-то мой отстроили…
— Знаю.
— Откуда?
Он понял, что попался, и буркнул в ответ:
— Знаю, видел, — хотя не видел тот дом отстроенным.
Однажды он нарочно поехал на угол Разъезжей и Лиговки. Развалины стояли, отгороженные от улицы деревянным забором. Бомба обрушила часть дома, с улицы были видны комнаты. Храмцов глядел и пытался догадаться, в какой из них жила Люба… Потом у него защемило сердце, и он подумал: на кой черт поехал сюда? Забыть — и все. Что ж, с годами Люба и впрямь забылась. Но зачем рассказывать ей, что он нарочно ездил поглядеть на ее дом?
— А что ты дальше думаешь делать? Останешься или.
Люба ответила не сразу. Она разглядывала чашку, которую поставил перед ней Храмцов, — тонкую, с тонким рисунком: ветка сосны и гора в отдалении.
— Японская?
— Да. Так что же дальше?
— Не знаю. Наверно, уеду.
— Куда?
— Страна большая, а у меня профессия хорошая — медсестра. Люди везде болеют, Володька. Устроюсь.
— Так. А Ленинград чем плох?
— Хорош! Я целый день ходила, ходила и не могла наглядеться… Мне здесь будет трудно.
— Брось, — тихо сказал Храмцов. — Человек должен жить дома. Знаешь, я там, в загранке, насмотрелся на наших… Ну, бывших наших, которые были в плену и побоялись вернуться. Чуть не ощупывают тебя и ревут белугами — домой бы, домой… Да я сам знаю: проболтаешься полтора месяца черт знает где, подходишь к Ленинграду — сначала порт, краны, а потом крыши… Так и глядишь с мостика: где твоя крыша?
— Ностальгия, — кивнула Люба. — Неопасная болезнь.
— Как сказать.
— Просто тебя… кто-то ждет здесь, — улыбнулась она. — Вот и ностальгия.
Храмцов нахмурился. Наконец-то Люба захотела узнать, есть у него кто-нибудь или нет. Словно спохватилась. Выходит, я для нее до сих пор мальчишка.
— Никто меня, кроме матери, не ждет.
— Что так? — кокетливо прищурилась Люба.
— Да так уж…
Ладно, чего там! Была у него девчонка, и все было. В прошлом году вернулся из рейса, бегом к автомату, позвонил, а она: «Володька, прости, не звони мне больше…» — все ясно и понятно. Хорошо еще, не были женаты. Люба снова кивнула: да, хорошо, конечно.
— Значит, озлился на наш бабий род? — спросила она.
— Нет. Просто кое-что понял.
Люба положила свою руку на его, и Храмцов вздрогнул.
— Ничего ты не понял. И глупостей еще наворотишь целую гору. Это нас, баб, жизнь учит быстрее…
Пришла мать.
Женщины целовались и плакали, обнявшись, и Люба требовала, чтобы Храмцов не глядел на нее: «Когда я плачу, у меня нос картошкой». Ему нужно было в пароходство, и он ушел, сказав, что вернется через час и чтоб Люба обязательно дождалась его.
Он вернулся через два часа — Любы не было. Ушла. Как ушла, куда ушла? Адрес оставила? Нет, она не оставила своего адреса, только сказала, что заглянет как-нибудь перед отъездом, вот и все. Храмцов оторопело глядел на японскую чашку, которая уже стояла на своем месте в серванте.
— Как же ты… — он почти выкрикнул эти слова.
Мать глухо ответила:
— Ты меня не кори. Я спрашивала про адрес. Она сама сказала: зачем? Видно, не хочет, чтобы ты…
Храмцов яростно надвинул на лоб фуражку и выскочил из дома. Остановил такси. «На Васильевский». — «Куда на Васильевский?» — уточнил шофер. «На Пятую линию», — сказал он и подумал: почему именно на Пятую? Шофер довез его, и Храмцов быстро пошел по улице, вспоминая одно и то же: «…не хочет, чтобы ты…» Отчего же она не хочет, чтобы мы побыли вместе хотя бы эту неделю? Он шагал по Большому проспекту, не замечая, как быстро и ласково взглядывают на него проходящие мимо девушки, — наверно, с любой можно познакомиться,
Чудес не бывает.
Через неделю «Донец» уходил в рейс, и Храмцов слонялся по палубе, пока лоцман вел судно по каналу. Что ж, может, она и права, Люба, и это даже благородно с ее стороны. Просто великолепно поняла, что снова одурел мальчишка. Он злился на нее, на мать, на самого себя, и когда обернулся в сторону города, впервые за полтора года испытал не радость оттого, что снова идет в рейс, а острую сосущую тоску. Хоть беги к капитану и сказывайся больным. Домой он вернется через три недели. Люба уже уедет. «Все равно найду, — упрямо решил Храмцов. — Ничего! Страна-то большая, да не потеряешься».
Он сам не мог бы объяснить, зачем ему так нужна была именно Люба — женщина, которую он совсем не знал, человек, которого словно бы впервые увидел неделю назад и с которым его, в сущности, ничто не связывало.
Тот, совсем обычный и нетрудный, рейс показался ему удивительно длинным и нудным. Самым длинным и самым нудным. Ребята ходили по Лондону, заглядывали в магазины, радовались покупкам, потащили его в кино — шел какой-то американский боевик с голыми бабами и двумя убийствами. Потом Музей мадам Тюссо, застывшие восковые фигуры всяческих знаменитостей — мурашки по телу, жутковатое зрелище.
Храмцов был на митинге в Трафальгар-сквере: вокруг ораторов собралось человек тридцать, а ораторы кричали так, будто перед ними были тысячные толпы: «Мы должны сделать наш век гуманным… Уничтожение бродячих животных теми способами, которые практикуются у нас, только разжигает зверские инстинкты…» Тут же, на скамейках и просто под кустами, спали бездомные, подстелив под себя газетки.
Единственное, что развеселило в том рейсе Храмцова — лоцман. Они взяли лоцмана; немолодой человек отлично провел «Донец», и капитан пригласил его в свою каюту. Капитан был болен, его измучил радикулит, и он держался каким-то чудом.
— Владимир Николаевич, помогите мне, — попросил он и пошел вниз, опираясь на идущего впереди Храмцова.
В каюте он не выдержал — застонал, опускаясь в кресло. Должно быть, его прихватило, когда шли Северным морем. Впрочем, радикулит у него был застарелый, то отпускал на какой-то срок, то возвращался…
— Владимир Николаевич, пожалуйста, распорядитесь…
Храмцов открыл дверцу бара, вделанного в книжную полку, и сразу увидел эту бутылку — коньяк ВС. Бутылка была почата. Он налил большую рюмку, положил на блюдце ломтики лимона и поднес лоцману. Тот кивнул, приподнял рюмку и выпил ее по-нашему — единым махом. После чего лоцман забыл закрыть рот, не говоря уже о том, чтобы закусить лимончиком. Он сидел и густо наливался кровью. Храмцов глядел на него, чувствуя, что вот сейчас должно произойти нечто страшное и кровь, залившая лицо лоцмана под кожей, попрет наружу откуда только возможно.
— О! — наконец сказал лоцман, встал, неуверенной рукой взял pilot’s bill[3], только что заполненный капитаном, и двинулся к дверям. Шел он как-то боком, с креном на правый борт, будто бы так ему легче было выйти отсюда. «О-о!» — донеслось еще раз от двери.
Храмцов поглядел на капитана — у того тоже были какие-то безумные глаза.
— Владимир Николаевич, — прошептал капитан, — что вы ему дали?
— Коньяк. Вот — ВС, высший сорт.
— Вы понимаете, что может произойти?
Храмцов не понимал. С ним лично ничего не происходит даже после бутылки коньяку.
— Это же… не коньяк! — простонал капитан. — Это же мое натирание, черт бы вас побрал!
Еще там, в Ленинграде, жена сделала для него натирание по рецепту какой-то всезнающей соседки. Спирт, новокаин, стручок перца, еще какая-то дрянь. Если с лоцманом что-нибудь случится, придется отвечать. Храмцов струхнул не на шутку: а ну, как и впрямь хватит лоцмана кондрашка после такого пойла — в рюмке-то наверняка не меньше ста граммов!
Он не находил себе места. А когда через два часа на «Донце» появился тот самый лоцман и с ним двое в штатском, все стало ясно — полиция…
Лоцман, увидев Храмцова, замахал рукой:
— Будьте добры, проводите нас к капитану.
Храмцов повел их, лихорадочно соображая, как надо выкручиваться, что говорить, как объяснять…
Капитан лежал на диване, ему было совсем паршиво. Но он чуть не вскочил, когда Храмцов пропустил в каюту лоцмана и тех двоих в штатском.
— Мастер, — сказал лоцман, — это мои друзья, тоже лоцманы. Я побился с ними об заклад на два фунта, что пил сегодня настоящую царскую водку. Они мне не верят. Вы понимаете, мастер, что значит и честное слово, и два фунта?
Капитан начал медленно валиться на подушку.
— Владимир Николаевич, голубчик, пожалуйста, — попросил он.
Храмцов не рискнул налить всем троим капитанского растирания. Пришлось пойти на хитрость. Закрывая телом бар, он смешал коньяк со спиртом, поднес лоцманам по стопке и с удовольствием наблюдал, как глаза у них вылезают на лоб. Только первый лоцман, выпив, недоверчиво спросил:
— Это то самое?
— Ну конечно! — ответил Храмцов. — Гуд бай, мистер пайлот! Желаю вам благополучно донести до дома два честно выигранных фунта.
Люба смеялась, откидывая голову, и тогда Храмцов видел ее полную шею. Он слушал ее смех с торопливой жадностью, боясь, что чудо, которое он ждал и искал, кончится.
— Значит, новокаин и мазь Вишневского? — переспрашивала Люба.
— И перец, — добавил он.
И опять Люба откидывала голову…
Она никуда не уехала. Вернувшись из рейса, Храмцов как бы вскользь спросил мать, не заходила ли Люба, и мать ответила: да, была, посидела часа полтора или два, ну, поговорили обо всяком и даже бутылку пива распили — ту, что Храмцов привез из Хельсинки, «Синебрюхов и сыновья».
— Мне надо ее повидать, — сказал Храмцов. Он сказал это в уверенности, что теперь-то у матери есть ее адрес.
— Ты сядь, я хочу поговорить с тобой, — сказала мать.
Он сел. Поговорить так поговорить, он даже догадывался, о чем будет разговор, и не ошибся.
— Понимаешь, Володя, мне кажется… Кажется, ты что-то придумываешь сам себе.
— Что именно?
Мать не умела долго объясняться и крутить вокруг да около.
— Зачем она тебе нужна? — спросила мать. — Взрослая женщина, старше тебя и совсем не такая уж… — Она не договорила. — Нет-нет, я ничего худого о ней не могу сказать, конечно…
— Перестань, мама, — тихо сказал Храмцов. — Я просто очень хочу ее видеть, вот и все.
Поделиться книгой: