Ради тебя, Ленинград!

— Милая Александра Сергеевна! — с улыбкой обратился к ней тогда командир роты Б. Г. Кастюрин. — Я знаю, у вас доброе сердце! Но знаю и другое: если бы я всегда следовал вашим советам, я не выполнил бы ни одного приказа и был бы отдан под суд военного трибунала…

Но на сей раз сам Борис Григорьевич Кастюрин вынужден был мне сказать:

— Здоровых людей у меня нет! А дать вам с собой в разведку таких, которые будут вам только помехой, считаю нецелесообразным. Просите у комбата разрешения идти одному!

Я был моложе многих своих солдат. На лыжах ходил довольно прилично, до войны участвовал в соревнованиях. Поэтому я рассчитывал, что сумею за сутки пройти расстояние в 70 километров. Эти соображения я высказал комбату А. П. Брикову. Он встревожился:

— На разведку в одиночку не ходят! Мало ли что с тобой может случиться? Без спутника не пойдешь!

Алексей Петрович вызвал к себе Б. Г. Кастюрина, а потом и комиссара батальона И. И. Юревича. Посовещавшись, они наконец решили, что лучше мне идти одному. Я взял дополнительный паек и около десяти часов утра отправился в путь. Было тихо. Небольшой морозец слегка пощипывал лицо. Лыжи неплохо скользили по мягкому снегу. Я быстро дошел по берегу до маяка Осиновец. Видимость была хорошая. Красно-белые кольца маяка ясно различались на всей его 76-метровой высоте.

В начале ноября я вел наблюдения с вышки маяка за ледоставом. Отсюда просматривалась в бинокль почти половина Шлиссельбургской губы. В ясную погоду можно было даже разглядеть невооруженным глазом иглу маяка Кареджи на восточном берегу. До маяка было 18 километров. Он одиноко торчал, как перст божий, на краю безлюдной песчаной косы, уходившей в глубь озера километров на десять. В этом направлении и намечалась первоначально автомобильная трасса. Здесь она была бы самой короткой и находилась бы дальше всего от противника.

Но в створе маяков Осиновец — Кареджи долго не было льда. Отсюда было близко до горловины Шлиссельбургской губы. Вода здесь все время находилась в движении. Ветры перегоняли ее то на открытый простор Ладоги, то обратно в губу. Лед нарастал по берегам южнее Осиновецкого маяка. Забереги долго не стягивались на середине.

На вышке маяка я познакомился с его смотрителем Иваном Кузнецовым. По ночам он наводил ленту света на Новую Ладогу, откуда в ноябре баржи еще везли муку. В последние дни навигации Иван не спускался с маяка на землю. Собственно, и слезать-то ему было некуда. В дом его попала бомба, убив жену и двоих детей. Похоронил он их и позавидовал: «А кто меня похоронит? Взлетишь в воздух — и знать никто не будет!..»

Бомбы вокруг Осиновецкого маяка вспахали землю. Сосны разбросаны, как сломанные спички. Кусты перевернуты корнями вверх. Я вынужден был снять лыжи и идти возле маяка пешком.

Стены его толстые, у земли три метра. Кладку закончили в 1910 году. Осколки бомб лишь слегка пощипали кирпич. Внутри к вышке вела винтовая лестница. Иван Кузнецов пересчитал все ступеньки на ней — их триста шестьдесят.

Он рассказывал мне, что, когда начались бомбежки, люди вначале бежали прятаться к маяку. Думали: хоть осколки внутри не заденут. На каждой ступеньке умещалось два-три человека. А на полу у входа — восемьдесят пять. Но потом стали разбегаться подальше от маяка.

«Юнкерсы» бомбили его конвейером. Одни бомбят — другие уже заход делают. Да непросто им с воздуха попасть. С воздуха маяк что игла! Попробуй попади в иглу, да еще когда в тебя из зениток стреляют. Вот и мазали фашисты.

Прыгал маяк от взрывов, а стоял. Только стекла вылетели. Кузнецов то и дело вставлял их. Как подпрыгнет маяк, так и нет стекла! А без них ветер гасит пламя. Маяк работал на керосине. Иван затаскивал его на вышку в 20-литровом бидоне.

Жутко наверху во время бомбежки — будто едешь в кузове по ухабам. Иван привязывал себя веревкой и мне рекомендовал. Несколько раз он просился на фронт — не отпустили. Сменщика не могли подыскать. Никто не хотел находиться под бомбами наверху.

В минуты затишья, чтобы забыть свое горе, смотритель маяка рассказывал мне о Ладоге:

— Озеро наше под стать морю! С полуночи на полдень двести верст будет. С восхода на закат — более ста. Самая глубь на севере, возле Валаама. А в Шлиссельбургской губе — 35 сажен и поменьше. Мелкие места есть, где камни почти выходят из воды.

Волна на озере норовистая. Ветер идет сам по себе — волна зачастую вразрез. Упаси бог попасть в шторм! Вал вздымается гребнистый, высоченный. С домину дыбится! Подымет — весь мир виден. Опустит — как в бездну. Вода кипит и пенится кругом. Думаешь: вот гибель! Глядишь — вынесло! Да не всякий раз…

Когда озеро в гнев приходит, кидается на берег. Вода горой идет, все смывает. На моих глазах волна на Коккорево поднялась и от берега кряж сажен в пятьдесят отмахнула.

Говорят, возле этого кряжа застал раз Петра Первого шторм. Три дня царь не мог причалить свой челн к берегу. А когда наконец пристал, отстегал Ладогу плетью. Поостыв же немного, приказал рыть обводной канал. До сих пор ходят по этому каналу суда, прячась от штормовой ладожской волны.

Для меня, конечно, особенно важны были наблюдения смотрителя маяка в зимнее время. И тут я узнал от него много интересного. «Зимой, — утверждал Иван Кузнецов, — лед редко когда простоит с неделю на одном месте. Ледовый покров часто ломается, льдины уносятся ветром. Без числа раз озеро зимой замерзает и снова вскрывается. За десять лет, что работаю здесь, я еще не видел, чтобы Ладога была покрыта сплошным льдом.

Слыхал от стариков, что на середине озера есть место, где всегда гуляет волна. Это место имеет продолговатый вид — вытянуто с запада на восток. Оно как бы отделяет северную часть Ладоги от южной. В длину незамерзающая полынья верст 50 будет, а в ширину 10–15. При сильных северных ветрах она сужается. Бывает, иногда края ее сойдутся вместе. Но стоит перемениться погоде, они снова расходятся».

Самой большой неожиданностью для меня было то, что зимой между маяками Осиновец и Кареджи также могло не оказаться прочного льда. Здесь горловина Шлиссельбургской губы, и ветры гонят через нее воду то в озеро, то обратно. А как раз в этом направлении намечалось тогда строить автомобильную трассу. Командование фронта уже утвердило проект.

Правильность наблюдений Ивана Кузнецова подтвердили рыбаки-старожилы и аэрофотосъемка. В первоначальный проект пришлось вносить срочные коррективы. Ледовую дорогу проложили южнее Осиновецкого маяка. Вагановский спуск находился от него в пяти километрах.

Теперь, месяц с лишним спустя, мне предстояло опробовать отвергнутый вариант. Он предусматривал самый короткий, самый удаленный от противника путь на восточный берег. Но я уже знал из рассказов смотрителя маяка, что лед в горловине Шлиссельбургской губы самый ненадежный…

Вблизи Осиновецкого маяка почти не встречались торосы. Лыжи хорошо катились по ровному снежному насту. До села Черное на восточном берегу тридцать с небольшим километров. Значит, весь путь в одну сторону, думал я, займет четыре-пять часов. Стало быть, завтра к 12.00 я без труда вернусь в расположение батальона. Но этим расчетам не суждено было сбыться.

Через пять километров стали попадаться ледяные горбы. Вскоре они со всех сторон окружили меня, как дюны в пустыне. Вчерашний ветер вызвал здесь сильную подвижку льда. Торосы достигали четырех метров в высоту. Обойти их было невозможно. Я вынужден был снимать лыжи и перелезать через отвесные ледяные стенки.

Такой способ передвижения быстро утомлял. Силы у меня оказалось не так уж много, давало знать длительное недоедание. А тут еще в середине дня резко потеплело. Снег начал прилипать к обуткам тяжелыми комьями.

Набежали облака. Осиновецкий маяк скрылся, а маяк Кареджи еще не показался. До восточного берега было слишком далеко. Ориентироваться можно было только по компасу. Я упрямо шел и шел на восток. И вдруг услышал над головой звенящий гул мотора. Низко, почти на бреющем полете путь мне пересек «мессершмитт». Он летел точно на север.

Я упал в снег, надеясь на свой белый маскхалат. Но летчик, видно, заметил меня раньше. Он развернулся и, спустившись еще ниже, сделал новый заход. Я вжался в снег, не успев сбросить лыжи. Они теперь выдавали меня.

Приглушенно ударил пулемет. Но бил он редко — одиночными выстрелами. У летчика, видно, был на исходе боезапас. Одна из пуль подняла снежный фонтан перед моим лицом. Снег попал за ворот и неприятно холодил кожу. Краем глаза я увидел совсем близко над собой накренившееся крыло с черным крестом. «Мессершмитт» задрал кверху нос и начал набирать высоту.

Фашистские пули хоть и не задели меня, но настроение испортили. От слабости кружилась голова. Я напряг всю свою волю, чтобы приподняться и встать. И тут только заметил, что рядом со мной трещина, через которую уже выступила вода. Снег пропитался ею на большом участке.

Пришлось долго идти в обход. Снег отсырел не только из-за воды. Он таял от внезапно пришедшего на Ладогу тепла. С каждым шагом все труднее было передвигать лыжи. Я часто останавливался и очищал их от снежных комьев. Но они снова быстро налипали на лыжи. Ноги были словно в колодках.

Наконец на исходе дня проглянула игла маяка. Я добрался до него уже в сумерках.

Здесь располагались моряки. Они охраняли маяк и жили рядом в небольшой деревянной постройке. После проверки документов меня провели к печке обогреться. Место возле нее мне уступил моряк, который оказался моим старым знакомым. Я виделся с ним на острове Большой Зеленец в ночь с 17 на 18 ноября…

…Я был тогда в составе разведотряда, который прокладывал ледовую трассу между Коккоревом и Кобоной. Мы уже прошли самую опасную часть пути и рассчитывали заночевать на Зеленце. Местный проводник утверждал, что там должна быть рыбачья землянка.

В кромешной темноте нельзя было отличить, где кончается лед и начинается небо. Лишь время от времени справа, в районе Синявинских болот, вспыхивали разрывы снарядов. Там, в двенадцати километрах от нас, шли тяжелые бои. А впереди была чернота. Каждый из нас до боли в глазах вглядывался в нее, надеясь увидеть камни или кустарник.

Первым очертания острова заметил Юра Кушелев — 19-летний связной командира отряда Л. Н. Соколова. Этот паренек провалился одной ногой под лед на фарватере, где вода едва замерзла, и больше всех стремился поскорее выбраться на сушу. Убедившись, что связной не ошибся, Л. Н. Соколов приказал передать шепотом по цепи команду остановиться. Но мы не знали, кто на Большом Зеленце — свои или противник.

Посовещавшись с офицерами, командир отряда решил двигаться к острову развернутым фронтом, оставив в резерве пять человек. Но едва мы сделали несколько шагов, как в напряженной тишине прозвучал грозный окрик:

— Стой! Иначе уложу всех!

Из-за камня на берегу показалась черная фигура в бушлате, с поднятой над головой гранатой.

— Сдурел ты, парень, что ли? — крикнул Юра Кушелев. — Замахиваешься на своих!

— Свои! Свои! Русские! — сразу послышалось из нашей цепи.

Затем снова наступила тишина. Черная фигура спряталась за камень. Мы залегли, плотно прижавшись ко льду.

— Ну вот что! — сурово проговорил голос из-за камня. — Кто там у вас главный? Бросай оружие и топай сюда! Но не вздумай только шутки шутить!..

— Шутить не будем оба! — ответил, поднявшись со льда, командир нашего разведотряда Л. Н. Соколов. — Условия принимаю! Поднимайся, однако, и ты!

Человек в бушлате встал во весь рост и первым двинулся навстречу Соколову. Вскоре они пожали друг другу руки.

На Большом Зеленце оказались три матроса из части, дислоцированной на южном берегу Ладоги, возле Бугровского маяка. Они выполняли задание своего командования. Нас моряки увидели давно и сначала приняли за немцев. Силенок у них было, конечно, маловато, но позиция надежная. На острове кругом камни, а мы на голом льду. Они решили подпустить нас поближе и закидать гранатами. Смутило их то, что идем мы не со стороны вражеского берега, да вроде бы услышали крепкое русское словцо…

Человека в бушлате, который угрожал нам гранатой, звали Пашей. Теперь его часть охраняла Кареджинский маяк. Мы оба от души посмеялись, вспомнив про этот случай.

Моряки — народ гостеприимный, тем более если принимают старых друзей. Паша поделился со мной своим пайком. Устроил у печки мою телогрейку и брюки для просушки. Но задерживаться надолго на маяке я не мог. Комбат А. П. Бриков приказал пройти по льду до села Черное, а до него было еще 12 километров. Я надел на себя недосушенную одежду и, поблагодарив моряков, снова двинулся в путь.

На озере было темно и сыро, лишь немного белел под ногами снег. Я то и дело поглядывал на светящийся компас. От маяка Кареджи нужно было по-прежнему идти на восток. Чуть собьешься на север — и потеряешь берег. Тогда кто тебя отыщет на завьюженном ладожском просторе?

Я ожидал, что ночью ударит мороз, но оттепель не проходила. На лыжи налипала такая масса снега, что тяжело было приподнять ногу. Вконец измучившись с ними, я понес их на плече. Идти пришлось по сугробам, проваливаясь по колено. Через 15–20 шагов делал передышку и вынимал компас.

Несколько раз отчаяние охватывало меня. Выбившись из сил, я падал на снег. Но каждый раз удавалось подняться. Я снова шел вперед, понимая, что завтра, в 12.00 мое донесение ждут в батальоне. Запасной вариант должен быть проверен до конца.

Так прошло четыре с лишним часа. Наконец впереди показались какие-то кусты. Я обрадовался, что близко берег. Но радость оказалась преждевременной. Вокруг чернели камышовые заросли. Снегу в них намело еще больше, чем на открытом озере. Вскоре я провалился в сугроб по грудь.

Стояла глухая ночь. На небе — ни звездочки, на снегу — ни звука. Даже не шелестел замерзшими метелками камыш. Я понимал, что берег где-то рядом. Но как добраться до него по таким сугробам? Да еще сквозь частокол одеревеневших стеблей. Утешала только мысль, что основную задачу по разведке запасной трассы я все же выполнил. Да что толку — кто об этом узнает?

Вдруг мне почудилось, что потянуло дымком. Запах был очень слабый и быстро пропал. Но я все же уловил, с какой он шел стороны.

Невольно вспомнился Емельян Пугачев из пушкинской «Капитанской дочки». В степи, занесенной снегом, Пугачев определил дорогу по запаху дымка, доносившегося из постоялого двора. Только не было у меня ямщика, чтобы крикнуть ему: «Ну, слава богу, жилье недалеко! Сворачивай вправо да поезжай!..»

Собрав остатки сил, я пополз среди камыша. Вернее, поплыл по снегу, разгребая его одной рукой. Другой я тянул за собой лыжи с продетыми в крепления палками. Мерзлые стебли цеплялись за них, метелки колотили по лицу. Снег обсыпался подо мной. Казалось, что я барахтаюсь на одном месте.

Не знаю, сколько я так передвигался. Может быть, всего 200 или 300 метров. Но заросли камыша вдруг кончились: впереди белел только чистый снег. Я понял, что это берег, и поднялся во весь рост.

Никаких признаков жилья не было видно, хотя запах дымка стал более ощутим. Я чувствовал его теперь при каждом порыве ветра. Но брести по берегу пришлось еще более километра, пока передо мной не возник из темноты забор. Сквозь щели в нем я разглядел избу с дымком из печной трубы.

Я все-таки немного сбился с пути, взяв от маяка Кареджи чуть севернее, чем нужно. Поэтому и забрел в камыши. Они покрывали большую заводь у Песчаного мыса, левее села Черное. Но теперь я твердо знал, что вышел к крайней избе.

В окнах света не было. В избе, видно, давно спали. Впрочем, ночью свет не зажигался — маскировка! Я поднялся на крыльцо и осторожно постучал лыжами в дверь.

Никто не отозвался. Пришлось постучать посильней. Наконец отворилась дверь и на крыльце показался заспанный солдат. Он принял меня за гражданского, увидев телогрейку под расстегнутым маскхалатом.

Я попросил позвать командира.

Тот сперва отнесся ко мне с недоверием, засыпал вопросами: кто такой? кем послан? почему так поздно?

Я объяснил, что у меня срочное задание, и протянул документы. Командир долго их изучал, подсвечивая себе зажигалкой. Потом осветил мое лицо. Вид у меня, конечно, был измученный, и это избавило от дальнейших расспросов.

В избе расположилось подразделение связистов. Солдаты спали вповалку на полу. Несколько человек устроилось на печи. Свободного места для ночлега не было, но я объяснил командиру, что ночевать не собираюсь. Попросил лишь разрешения немного отдохнуть и просушить одежду. Он провел меня через спящих к печи на кухне и, извинившись, лег спать.

Печь была русская, старинной кладки. В ней еще тлели малиновые угольки —: видно, протопили недавно. В избе было жарко. Во второй раз за день я разделся почти догола. Одежда промокла насквозь. Мне пришлось даже выжимать гимнастерку. В темноте я наткнулся на ухват, он пригодился мне для сушки одежды. На нем я протянул в печной проем гимнастерку — поближе к тлеющим углям. Телогрейку и ватные брюки положил на горячие кирпичи.

Затем достал из вещмешка черные сухари и фляжку с водкой. В качестве дополнительного пайка мне выдали сто граммов. Сделал несколько глотков — и сразу потянуло в сон. А спать было нельзя. Чтобы не заснуть, я присел на корточки и прижался спиной к нагретому боку печи.

Не случайно русский человек так любит печь. Без нее зимой он бы пропал. Печь в избе — основа всего. Это очаг семьи, признак устроенной жизни. Печь и кормит, и греет, и лечит. Вот и меня она дважды выручила в пути.

Я очнулся, услышав далекий шум. Сначала мне показалось, что это гудит ветер в печной трубе. Но, прислушавшись, понял: с улицы доносился гул автомобильных моторов.

Еще у моряков на Кареджинском маяке я для себя решил, что возвращаться буду другим путем.

На карте село Черное находилось рядом с Новоладожским каналом. Он протянулся почти параллельно озерному берегу. И вот теперь я услышал, что по замерзшему руслу канала шли машины. Они везли грузы из Новой Ладоги до Кобоны и дальше через озеро на Вагановский спуск.

Я быстро оделся и вышел из избы, надеясь поймать попутку.

Новоладожский канал проходил метрах в 200 от избы. Я пошел к нему напрямик по снежной целине, двигаясь в темноте на шум моторов. Он то усиливался, то затихал. Видно, машины следовали колоннами.

С берега я увидел на середине канала автомобильную колею. Машины шли по ней с затемненными фарами. На льду Ладоги водителям разрешалось включать их в полную силу. А здесь на фары был надет щиток. Для света оставляли узкую щелку. Тонкий лучик осторожно прощупывал дорогу.

Я спустился на середину канала и начал голосовать. Но машины проезжали мимо, не останавливаясь и не давая сигнала. Кузова были доверху загружены какими-то мешками и ящиками. Мимо меня пронеслось, натужно ревя моторами, полтора десятка полуторок. А потом на трассе наступило затишье.

Ждать пришлось долго. Ноги подкашивались от усталости. Я решил, что больше не сойду с колеи, и воткнул перед собой в снег лыжи и палки. «Пусть давят, — подумал про себя. — Другого выхода успеть к сроку у меня нет!»

Водитель полуторки сбавил скорость и засигналил. Я помахал ему поднятой рукой. Узкая полоса света била в лицо. Но я не уступал дороги.

Машина ткнула радиатором лыжи, и тут же заскрежетали тормоза. Водитель выпрыгнул из кабины с винтовкой. Крикнул, заряжая ее на ходу:

— Уходи с дороги — убью!

Телогрейка скрывала мой лейтенантский кубик на гимнастерке. Впрочем, в темноте его все равно не различить. Я поднял лыжи, забросил их в кузов, а сам сел в кабину. Водитель тут же открыл дверцу и щелкнул затвором:

— Выходи!

— У меня срочное задание! — сказал я как можно спокойнее.

— А у меня приказ никаких пассажиров в пути не брать!

Я знал об этом приказе. Он вышел за подписью начальника Дороги генерала А. М. Шилова, после того как произошло несколько случаев ограбления машин, направлявшихся в Ленинград. Приказ был строжайший: он давал право водителю застрелить любого, кто попытается остановить ночью его машину.

— У меня тоже есть оружие, — не сразу ответил я и показал кобуру. — Но в своих не хочу стрелять! Едем! Все равно из кабины не выйду!

Сзади уже сигналили другие машины. Водитель вскинул винтовку. Несколько секунд мы молча смотрели в глаза друг другу. Выстрели он сейчас — ничего ему за это не будет…

Водитель выругался, снова щелкнул затвором, делая вид, что собирается стрелять. Затем прислонил винтовку к подножке и схватил меня за рукав телогрейки. Я изо всех сил уперся в кабине.

— Да что ты с ним возишься! — предложил кто-то из подбежавших водителей. — Сдай его в комендатуру! Там разберутся!

— Точно! — обрадовался неожиданному выходу из положения мой соперник. — Довезу до Кобоны и сдам!

У меня отлегло на сердце. От Кобоны до Вагановского спуска 30 километров по знакомому ладожскому льду. Сам размечал и прокладывал эту трассу!

Водитель сел за руль, пристроив винтовку у своей дверцы, и сразу нажал на полный газ.

Понемногу я освоился в кабине. Развязал вещмешок, достал из него фляжку с остатками водки.

— Выпей за знакомство! — миролюбиво предложил я водителю.

Он наотрез мотнул головой, не глядя в мою сторону:

— За рулем не пью!

Я в одиночку сделал последний глоток, расстегнул телогрейку — так, чтобы шоферу был виден кубик на гимнастерке. Пусть убедится, что я не грабитель и не лазутчик, а младший лейтенант. И с этой мыслью внезапно заснул.