Помоги проекту - поделись книгой:
Светало, когда я проснулся. Кончилась самая длинная в году ночь. Сегодня, 23 декабря, день прибавится на минуту… Машина стояла перед выездом на Ладожское озеро. Водителя в кабине не было. «Неужели и вправду пошел в комендатуру? — тревожно мелькнуло в голове. — Уйдет много времени на проверку…»
Это опасение, к счастью, не сбылось. Водитель вскоре вернулся с путевым листом в руке. Пока я спал, вся его колонна успела позавтракать в Кобоне и заправиться горючим.
От проверки в комендатуре меня избавил офицерский кубик на гимнастерке. Посовещавшись со своими товарищами, водитель не стал меня будить. Начальник колонны разрешил оставить в кабине:
— Раз так спокойно спит человек, значит, не враг! Водитель дружески улыбнулся мне, садясь в машину.
— Где вас высаживать? — спросил перед тем, как нажать на стартер.
— На Вагановском спуске, — ответил я и взглянул на часы. До полудня оставалось еще три часа. Вот удивится комбат, если я явлюсь раньше срока!
Потепление на Ладоге продолжалось. Снег, который два дня назад завалил Дорогу, потемнел и осел. В автомобильных колеях проступала вода.
Мы ехали по трассе в беспрерывном потоке транспорта. За девять километров до западного берега возник затор. Здесь по фарватеру проходила широкая трещина, машины переезжали через нее по деревянным мосткам. К тому же по озеру началась очередная подвижка льда. Бревна и доски на мостках пораскидало. Солдаты-дорожники сколачивали временные настилы.
С обеих сторон трещины быстро скапливался транспорт. Заметив это, гитлеровцы обстреляли девятый километр из дальнобойных орудий. Снаряды кромсали лед вокруг машин. Прямых попаданий не было, но, судя по тому, как забегали санитары с носилками, кое-кого задело осколками.
Обстрел вскоре прекратился, а движение по льду не возобновлялось. Я понял, что лучше мне перебраться через трещину пешком, и стал прощаться с водителем. Он сам очень переживал, что впустую терял время. Но развернуться и выехать из колонны было уже нельзя.
С лыжами на плече я обходил стоявшие машины, когда со стороны Шлиссельбурга донесся звенящий гул. «Мессершмитты»! Они прошли трассу поперек. Потом, зайдя сзади, густо побросали бомбы. Лед от взрывов колыхался, словно живой. Из воронок выхлестывала желтая вода.
Спрятаться на льду негде — разве что под ближайшую машину. Но и это опасно. Разорвись бомба поблизости — уйдешь вместе с машиной на дно. Мешки с мукой в кузове могли все же спасти от пуль. Сколько раз водители привозили в Ленинград вместе с мукой эти свинцовые довески!..
«Мессершмитты» расстреливали скопление машин с бреющего полета. В перерывах между заходами я делал перебежки. Пули поднимали ледяные фонтаны. Рядом со мной убило офицера и ранило несколько солдат.
С берега стреляли наши зенитки, но до девятого километра им не достать. На льду же здесь их нельзя было еще поставить — орудия проваливались в воду после выстрела.
Добравшись до трещины, я увидел на другой ее стороне знакомых дорожников. Новый мосток возводили солдаты нашего 88-го батальона. Узнал среди них и своих старичков плотников, которых по слабости здоровья нельзя было брать с собой в лыжный поход. Они не прекращали работы под огнем. Несколько неподвижных тел лежало рядом с досками. Тут же валялись топоры…
Ближе всех ко мне из работавших находился Михайлов. Он был чуть ли не вдвое старше меня. Во взводе его почтительно называли дядей Васей. Родом Михайлов был из-под Архангельска, где ставил избы, рубил баржи, чинил деревянные церкви. Он и в армию пришел со своим топором, берег его пуще винтовки — даже спать ложился с ним.
Рядом с дядей Васей махал топором Алексей Кирдяпкин. Он один во всем взводе ходил в ботинках. Сапоги не мог носить из-за вывернутой ступни правой ноги. Алексей сильно хромал и был негоден для строевой. До войны он работал маляром в Парголове.
Я окликнул солдат, попросил перекинуть через трещину доску. Узнав меня, они тут же выполнили мою просьбу.
Лед разошелся на фарватере метров на пять. В расколине было видно, как течение уносило ладожскую воду в Неву. Через сутки эту воду будут вычерпывать из прорубей в Ленинграде, хотя почти половину пути река будет течь одним берегом в плену. Фашисты вышли к Неве от истока у Шлиссельбурга до Ивановских порогов.
Я быстро перебросил лыжи и палки на другую сторону трещины и сам перебрался туда по доске. Но едва ступил с нее на лед, тут же залег. Воду вокруг вспороли пулеметные очереди «мессершмиттов».
Это была последняя вражеская атака. Нельзя было поднять головы. Когда я смог наконец встать, на льду увидел еще несколько убитых солдат. Среди них был и плотник Михайлов…
До Вагановского спуска я добрался на полуторке из своего батальона. Со сроком все-таки немного опоздал. Комбат А. П. Бриков выслушал мое донесение около часу дня. Он ни разу меня не перебивал. Лишь когда я кончил свой рассказ, устало сказал:
— Отдыхай, Иван, до утра! А потом пойдешь к солдатам на 9-й километр.
Дед Мороз из Нево-озера
(
— У нас, в Ленинграде, все герои! Но когда я вижу человека с Ладоги, мне хочется поклониться ему как герою из героев!
Из дневника ленинградской школьницы Майи Бубновой, декабрь 1941 года
— Как вы узнаете друг друга? — хрипло спросил майор с землистым от бессонницы лицом. — Все чумазые как черти!
— Да по шапке, товарищ майор! — невозмутимо ответил Миша Ляпкало, комсорг роты. — У меня она на лоб надвинута, у Васи Сердюка — на затылок, у Саши Бойкина — набекрень. Максим Твердохлеб шапку завязывает, а Семен Матека нет. Он у нас командир. Что хочет, то и делает!
— Отчистить друг друга снегом! — приказал майор. — Иначе не выпущу с базы. Через три часа Новый год!
Мы делали второй рейс за смену, последний в 1941 году.
В Кобоне в мою полуторку аккуратно уложили большие продолговатые ящики. Значит, не мука, не консервы, не боеприпасы. Муку возили в мешках, а консервы и боеприпасы — в тяжелых упаковках.
— Что в ящиках? — не утерпел Саша Бойкин. Майор осветил фонариком каждого из нас. Убедившись, что мы «отчистили» лица, строго сказал:
— Вы повезете спецгруз особого назначения! — И высветил надпись, сделанную углем на одном из ящиков: «Подарок ленинградским детям из Грузии!» Потом снова сурово добавил: — В Ленинград. Прямым рейсом. И чтоб не трясти!
Мы козырнули и разошлись по машинам.
Как командир звена я поехал последним — страховал ребят на случай поломки. В свете фар было видно, как перебегала дорогу поземка. Ветер гнал ее на юг, к Шлиссельбургу, откуда фашисты обстреливали трассу. Обстрел велся с немецкой аккуратностью — в 9.00, 12.00 и 16.00. По ночам обстреливали редко.
Ночью ехать безопасней. Лишь бы только не замела пурга. Тогда придется опять по очереди пробивать переметы. Они чередовались со скользким чистым льдом. Разгону на таком льду не дашь, а как только передок уткнется в снег, тут же начинают буксовать задние колеса. По нескольку раз даешь назад, потом вперед, назад — вперед. Так и пробивали дорогу.
В пургу не езда, а мучение: нельзя съехать с колеи даже на метр. Но сегодня дорога хорошо раскатана, и поземка не задерживается на льду. Ребята впереди далеко растянулись по трассе.
Навстречу один за другим бежали огни. Машины шли с зажженными фарами, как на Невском в мирные дни. На Ладоге шоферам отменили светомаскировку. Полуторки неслись на предельной скорости. Каждый рейс спасал от голодной смерти тысячи жизней в Ленинграде.
С обочины мне посветила снежная баба. Она здесь за регулировщицу — трудно девчонкам выдержать ночь на ледяном ветру. Фонарь, вмороженный в бабу, светил пучком красного света, будто чья-то погубленная душа предупреждала об опасности: воронка! Встречная машина попала в нее передними колесами. Из-подо льда торчал лишь закинутый к небу кузов. Бомба сброшена на трассу недавно, вода в воронке не успела еще замерзнуть.
Я притормозил объезжая. На заднем борту разглядел номер 13–13. Точно такой же был на моей самой первой полуторке…
Курсы шоферов я окончил в Одессе. Сдал экзамен с отличием, а права не получил. Не разрешалось по возрасту. Почти года не хватало до восемнадцати. Пришлось возвращаться в свою Дубровку. В дубровском колхозе тогда не было машин. Устроился шофером в соседнем селе, в семи километрах. Но полуторку дали такую, что не было в ней ни единого болтика живого. Без передка, без стекол, задний мост и мотор негодные, баллоны проколоты.
— Семен! — сочувствовала мне бабка Дуня. — Неужто эта железяка будет двигаться и зароблять деньги в колхозе?
Машину я собрал за два месяца. Стал специалистом, пока делал ремонт. Кое-какие детали снял с другой, негодной техники в колхозе, а резину завулканизировал в районном центре.
Но опорный подшипник и втулку для заднего моста пришлось отливать самому — из бронзы. Выручил разбитый колокол, лежавший у церкви. Я отколол от него кусок и расплавил в кузне. А формочки для подшипника и втулки смастерил по чертежам из учебника по автоделу.
В первый же выезд по селу подшипники и втулка у меня сгорели. Бронза легко плавилась, нагреваясь от трения. Машина встала как раз напротив хаты бабки Дуни.
— Антихрист! — крестила она меня. — Это тебе наказание за колокол!
Потом догадался полудить бронзу оловом, и полуторка пошла.
Номер мне выдали 13–13. Бабка Дуня крестилась каждый раз, когда я проезжал мимо ее двора:
— Смотри, Семен! Провалишься в преисподнюю!
Втулка больше не подвела до самого призыва в армию. А вот на Ладоге довелось провалиться. В первый же день работы на «Дороге жизни».
Отобрали нас десять водителей и зачитали приказ о поездке на другой берег. К нам подошли дорожники-рейсовики, которые уже ходили по трассе с подводами. Объяснили маршрут, рассказали, где опасные места. Предупредили о трещине на 9-м километре. Она была заделана досками, вмороженными в лед. Но и на других участках лед был еще ненадежный.
На ту сторону Ладоги доехали только четыре машины. Обратно вернулось две — Кравченко и моя. В кузов грузили по шесть мешков муки, больше не выдерживал лед.
На обратном пути мы с Кравченко потеряли след. Заехали на какой-то островок. Как потом выяснилось — Малый Зеленец. Сделали факел из бензина и вскипятили на нем в ведре воду. Бросили в ведро немного муки. Соли не было, но мы рады были и этой пресной баланде. Попробовали еще мерзлых ягод с низкорослой рябинки, росшей среди камней. Как только она здесь уживалась с ветрами и морозом!
Ведро с остатками баланды Кравченко прицепил под кузов своей машины, и мы поехали с Зеленца наугад к западному берегу. Но в пути слишком уклонились к северу. А там совсем не было льда.
Нас предупредил об опасности летчик «кукурузника». Он низко пролетел над машинами и, высунувшись почти по пояс, скрестил руки на груди. Мы поняли, что впереди дороги нет.
Затормозить на гладком льду трудно. Машины долго несло вперед даже с вывороченными колесами. Остановились вовремя, перед нами уже была видна темная вода. Она не замерзала вплоть до Осиновецкого маяка. Сориентировались по маяку и повернули назад, стараясь ехать по-над берегом. Лед под колесами гнулся, мотор работал на предельных оборотах. Проехав так километров пять, увидели свой собственный след и по нему выехали на берег. Груз сдали в Осиновце, а заночевали в лесу возле деревни Ваганово.
В полночь нас разбудил старшина, приказал срочно переправить лыжников на другой берег. В каждый кузов село по шесть человек с автоматами и двумя минометами. Машина Кравченко утонула на 9-м километре. Люди спаслись, но ушла на дно наша недоеденная баланда. Другой еды у нас не было за весь день.
Я проехал еще километра четыре и наскочил на трещину. Скорость была небольшая. Передние колеса проскочили, а задние оборвались. Машина, сев кузовом на лед, стала медленно спускаться в воду.
Солдаты в кузове спали. Я разбудил их. Они спросонья ничего не понимали. Успели все же сбросить автоматы и лыжи на лед и выскочить за борт. А минометы так и остались в кузове.
Мне не очень повезло. Когда собрался прыгнуть с подножки, машина вдруг накренилась на другой бок, оборвала кусок льда и ушла в образовавшуюся полынью. Я соскользнул в воду, но оторванный кусок льда вытолкнул меня на поверхность. Оказался на льдине посередине полыньи. Солдаты бросили мне связанные лыжи, подтянули льдину к твердой кромке. Я ползком перебрался к ним. Промокшие ватные брюки и валенки сразу заледенели. Ноги едва гнулись, но я все же пошел обратно на берег. Куда мне было деваться без машины?
Под утро добрался до батальонной землянки. Командир части едва меня узнал: с головы до ног я был весь закован в ледяную кору. Молча смотрел он на меня, пока я не доложил о потере машины.
— Черт бы тебя побрал! — выругался по-доброму. — Я уж подумал, что свихнулся от недосыпа! Принял тебя за Деда Мороза. Ты что, с ладожского дна выплыл?
…А теперь из Ладоги выплыл целый город — с ремонтными мастерскими, стоянками для машин, диспетчерской службой, медицинскими и обогревательными пунктами. В свете фар казалось, будто поднялся из-подо льда сказочный град Китеж. И вправду вдоль трассы раскинулся город-призрак, город-невидимка. Люди жили здесь в брезентовых палатках и снежных домиках, облитых для прочности водой.
Для шоферов же жильем служила машина. Мы приспособили нашу полуторку и под кухню и под печку. Портянки и валенки хорошо просыхали под капотом, на растяжках, которыми крепится радиатор.
В перерывах между рейсами, если не было ремонта, старались усовершенствовать машины. Я придумал, как утеплить кабину. Проделал в ней люк напротив коллектора, и вентилятор от радиатора погнал в кабину нагретый воздух. От тепла даже стекла перестали мерзнуть, но труднее стало бороться со сном.
Спали мы урывками, положив голову на руль. Спишь — и все время начеку. Стоит только услышать команду — тут же нажимаешь на стартер. А потом урвешь еще десяток-другой минут где-нибудь на погрузке или разгрузке.
Каждый боролся со сном как мог. Миша Ляпкало подвешивал за головой котелок, который стучал в дороге по стенке, как погремушка. Саша Бойкин распевал во всю мочь песни. Вася Сердюк выдергивал из ноздрей волоски. А я старался вспоминать свою Дубровку. Сегодня, под Новый год, особенно не хотелось думать о войне.
Живо представилась бревенчатая школа и учитель истории по прозвищу Гайдамак.
— Как же так, Семен! — распекает он меня. — Не знаешь путь из варяг в греки?
А я смотрю, как стучится в закрытое окно цветущая яблоневая ветка. Пчела, нагруженная нектаром, никак не может с нее взлететь.
— Смотри сюда! — тычет указкой в карту Гайдамак. — Путь из варяг в греки проходил через Ладогу. В древности ее называли Нево-озером, потому что из нее вытекает река Нева. Здесь, у истока реки, есть островок Ореховый. Славяне еще в XIV веке построили на острове крепость Орешек…
Теперь я знал дорогу потрудней, чем путь из варяг в греки. Не расписные ладьи с заморскими товарами, а крапленые свинцом полуторки с продовольствием и боеприпасами бороздили ладожский простор. Десятки машин вмерзли в лед, закинув к небу кузов или радиатор. Застряли в воронках и трещинах. А сколько навсегда ушло под шаткий ладожский лед!
Знал я и крепость Орешек. Ее удерживали моряки, не давая фашистам ступить на Ладогу.
Сладко накатывался сон. Почувствовав, что уже не выдержу его натиска, остановил машину. Вылез из кабины, приложил горсть снега к глазам. Острыми льдинками кольнуло, разбудило мозг. Проверил переднюю рессору. Она ослабла на ухабах, я подкладывал под нее старую покрышку. Покрышка чуть сползла, покрепче подтянул ее к буферу. Левую ногу свело от холода — память об ожоге, который я получил в начале декабря. Тогда наше звено работало на дальних перевозках по маршруту Вагановский спуск — Кобона — Новая Ладога — станция Заборье. Расстояние в один конец 308 километров. Ехать приходилось по глухим, необжитым местам почти без остановок. Останавливались лишь, чтобы заправиться горючим. Его брали из бензовоза.
Не было ни шлангов, ни воронок. Заправлялись в спешке. Бензин заливался прямо из ведра, а ведро ставилось на колено. Не все горючее попадало в горловину бензобака. Я не заметил однажды, как бензин выплеснулся мне на ногу.
Одет я был тепло. Бензин пропитал брезентовые брюки, а затем ватные и нижнее белье. Попав на кожу, Он уже не мог испариться.
На станции Заборье нас загрузили мукой, и мы тут Же отправились в обратный путь. Вскоре я почувствовал резкую боль от бедра до ступни. А когда подъезжал к Вагановскому спуску, левую ногу совсем свело. Ее нельзя было ни согнуть, ни разогнуть. Пришлось нажимать на педаль сцепления правой ногой.
Сразу после разгрузки приехал в санчасть своего батальона. С ноги уже нельзя было снять одежду. Врач разрезал ее до самого верха. Нога оказалась в волдырях. Они уже прорвались. Бензин глубоко проник под кожу. Врач отругал меня за неосторожность и поставил диагноз — ожог первой степени.
Ногу промыли, смазали мазью, перевязали бинтами. А потом меня уложили в постель. Врач запретил ходить две недели.
Но утром я сбежал из санчасти, увидев из окна свою машину. На ней как раз вернулся из рейса Миша Ляпкало. Комсорг роты часто работал вместо заболевших или обессилевших от бессонницы водителей.
Мы с ним большие друзья. Умеет Миша и развеселить, и поддержать человека, если с ним случится беда. Но тут, увидев, как я, хромая, бегу к своей полуторке, закричал:
— Ты что, сдурел, Сеня! Отрежут тебе ногу!
Я молча вытянул его из кабины. А когда прочно уселся за рулем, сказал:
— Вот видишь, Миша, у меня больше силы, чем у тебя!
Он обиделся:
— Не могу же я драться с инвалидом! К тому же проведать тебя заехал!
…Три дня я не показывался в своем подразделении — все время был в разъездах. Старался попасть в рейс подальше, чтобы не скоро возвращаться. Однажды на озере встретился со своим комсоргом. Узнал от Миши, что врач грозился посадить меня на гауптвахту. Командир роты Соболь оправдывался в санчасти: «Я его не уловлю! Знаю, что работает, а где — не разыскать!»
На четвертый день я зашел на эвакопункт в Кобоне. Там мне сделали перевязку. Боль поутихла, но кожу сильно стянуло. Тормозил и включал сцепление правой ногой.
Через неделю я все же попался врачу на глаза.
— А ну заходи! — сказал грозно.
— Теперь я вас не боюсь! — попробовал я отшутиться. Но он взял меня за рукав и затащил в санчасть.
Осмотрел ногу.
— Тебе повезло, хлопец! Могла быть гангрена! Но держать в санчасти меня не стал.
Теперь левая нога поджила. Я уже жму ею вовсю на педаль сцепления. Но стоит побыть немного на морозе — и боль возвращается…
Эта минутная остановка отвлекла от сна. Я снова сел за руль и, чтобы не уснуть, вернулся к Гайдамаку. Вспомнил, как наш учитель провалился в колодец. Случилось это поздно вечером после его перепалки на колхозном собрании с Пантелеймоном Чмыхом. Гайдамак поспорил с ним из-за ремонта нефтяного двигателя НД-30. Пантелеймон завел двигатель в отсутствие механика, уехавшего в районный центр. Чмых не знал, как остановить двигатель, и боялся к нему подойти. НД-30 чихал и плевался нефтью. На его рев сбежались все дубровские мальчишки. Пантелеймон лежал в канаве, покрикивая на нас: «Тикайте отсюда! Сейчас взорвется!»
Было мне тогда лет четырнадцать, но я уже немного разбирался в моторе. Почитывал тайком от своего дядьки-шофера его учебник по автоделу. Знающих, как остановить НД-30, не было, и я предложил сломать насос, который подавал горючее. Чмых так и сделал. А на колхозном собрании Гайдамак потребовал взыскать с него за ремонт.
Поделиться книгой: