Помоги проекту - поделись книгой:
Оспанов, видимо, не знал слова «сани», но теперь я уловил его мысль. Молодец, что заглянул в заброшенный сарай! Только за что их зацепить? Ведь оглобли не привяжешь к машине! Мы не взяли с собой ни тросов, ни канатов. Застрявшую полуторку рискованно брать на буксир на льду, а на счету был каждый лишний килограмм груза. В Кобону же до войны машины почти не заезжали. В старинных избах на высоких подклетах хранились рыболовная снасть, сбруя, картофель. Но троса или каната также ни у кого не нашлось.
Рыбаки предложили нам несколько метров веревки. Никто не мог поручиться, выдержит ли она сани. Но все же решили попробовать. Каждый понимал, что значит перевезти в Ленинград эти пять дополнительных мешков.
С саней мы поснимали оглобли. Головки полозьев обмотали веревками и привязали сани к машинам. «Прицепы» повезли в голове колонны. Остальные водители страховали их сзади.
Мороз не ослабевал. Лед за сутки заметно окреп, но все же едва выдерживал увеличившуюся нагрузку наших машин. Двигаться было тяжело. Сани затрудняли управление. Их нельзя было ни повернуть, ни остановить на льду. При торможении они бились о кузов или рвали веревку.
Часа в три дня колонна наконец дошла до западного берега. В Коккореве нас ждали люди. Из кабин мы видели слезы на их глазах. Но встречавшие нам аплодировали, словно мы были знаменитые артисты.
Муку разгрузили в приемном пункте в Осиновце. Там под парами уже стоял паровоз. Все чувствовали себя празднично. Сверкал на вершинах сосен снег. Огромное заиндевелое солнце повисло на их верхушках и, казалось, не хотело уходить за горизонт. Там, за горизонтом, на западе, был Ленинград. «Живи и здравствуй!» — хотелось крикнуть ему. Но вместо этого я спросил у начальника штаба Е. Бирюковича: «Сколько муки мы привезли?»
Он показал накладную с приемного пункта. В ней значилось 70 тонн.
Хлеб с «Дороги жизни»
(
С 20 ноября 1941 года рабочие будут получать по карточкам 250 граммов хлеба, служащие, иждивенцы и дети — 125 граммов.
23 ноября 1941 года.
Непривычна тишина, когда перед бомбежкой в цехе отключат ток. Шум месильных машин и дозаторов сырья стихает. В каждый пролет проникают голоса людей. Сквозь забитые фанерой окна слышен гул самолетов и взрывы.
— Стоять у рабочих мест! — кричит начальник цеха.
Собственно, отойти нам некуда. Три-четыре шага в темноте — и упала с верхних мостков или наткнулась на печь-«буржуйку» с кипятком для шрот [1].
В темноте всегда какой-то подвох. Вот и приходится кричать начальнику цеха, чтобы новички, растерявшись, не побежали в убежище.
Вспомнилось, как в первую бомбежку выбило стекла. Они со звоном разлетелись по цеху. Испугалась я, бросилась в бродильную камеру, где тесто подходит.
Вызвал меня директор Павел Сидорович Зозуля и говорит: «Что же ты, бригадир, струсила? Твои рабочие остались на местах, а ты?»
Стою, плачу, а объяснить не могу. Страшно было с непривычки.
Новеньких в бригаде первые дни держу при себе, пока не привыкнут к грохоту за окном. В основном это совсем молодые девчонки. Их присылают на хлебозавод истощенными — в чем душа держится. А паек у нас те же 125 граммов.
Правда, потеплее работать, да иной раз перепадет заскорузлый кусок теста, когда зачищаешь дежу[2] или месильную машину. Конечно, что уж тут съестного! Но вселяется в человека надежда, что у хлеба он не умрет.
Бывает, новеньких сразу кладут в дистрофийный барак. Лишь когда окрепнут, ставят на рабочее место. А сейчас, когда три дня нет муки (с 20 ноября хлебозавод не выпек ни одной буханки), лежать в дистрофийном бараке — почти верная смерть.
Но опасен и конвейер с заготовками теста. При виде его некоторые не выдерживают — падают в обморок. Трудно голодному удержаться, чтобы не броситься к тесту и не набить им рот.
Время от времени спрашиваешь у дежурного по бараку: «Как там они — держатся?» Словно свою вину воспринимаешь вынужденный простой завода. Не только дистрофийный барак — весь Ленинград ждет хлеба! Подумаешь об этом, и становится невыносима бомбежка. Лучше бы артобстрел. Тогда не отключают ток, в цехе светло и хорошо видно каждого. И каждый занят своим делом.
Ждешь, убеждая себя надеждой: еще час-другой, и привезут муку! Поэтому не выключаем печь. Часть людей следит за закваской. Для ее роста необходимо тепло и чистая, без примесей мука. Такой муки сейчас нет в Ленинграде.
Новенькие обмазывают подики[3] «бадаевским кофе». Так мы зовем маслянистую землю, которую собрали вскоре после пожара возле Бадаевских складов. Земля там пропиталась расплавленным жиром и сахаром.
Первое время «бадаевский кофе» возили на саночках домой. Заваривали кипятком, ждали, когда осядет земля, и пили горячую, подслащенную, с жиром жидкость. Сейчас «кофе» поступает только на хлебозавод.
Если наполнить тестом подик, то верных 10 пайков испечешь. Три таких подика — и дистрофийный барак продержится еще сутки. 30 пайков — это 30 жизней, гаснущих во дворе хлебозавода.
С тех пор как началась блокада, к нам поступает только ржаная мука. Она дает больше припеку. Когда же привезут муку?
Перед войной я слышала историю выпечки бородинского хлеба. Рецепт его изготовления придумали в женском монастыре, построенном недалеко от места Бородинской битвы. Строился монастырь княгиней Тучковой в память о муже, погибшем в сражении с французами. Упорная была княгиня. Много сил положила, чтобы добиться у царя разрешения на постройку. Строила монастырь на свои средства. Но не о ней пошла в народе слава, а о хлебе, который стали печь в монастыре. Хлеб ржаной, да такой, что любой пшеничный каравай отдашь за него.
Довелось мне видеть рожь под Бородином — густую, дружную, прокаленную солнцем. Колосья колыхались до самой засиненной кромки леса на горизонте. И шел от них чудесный, добрый, всесильный запах хлеба. Радостно было идти по тропинке, проложенной среди сплошного золотого моря. Лишь кое-где из колосьев озорно выглядывали васильки.
А над рожью, в самой глуби неба, круг за кругом ходил коршун, Распахнул хищные крылья и парил, высматривая добычу. И вдруг стал падать прямо на меня.
На тропинку из ржаного моря выскочил зайчонок — серый комок с солнечными крапинками. Удивленно вздыбил уши у самых моих ног и совсем не замечал опасности сверху.
Не рассчитал коршун, что зайца мог выручить человек. Тяжело было хищнику расстаться с верной добычей. Коршун нырнул вниз передо мной и пошел над самыми колосьями, обсыпая спелое зерно крылом. А заяц, очнувшись, помчался во весь дух по тропинке впереди меня…
Размечталась я о бородинском хлебе, а не упомню его рецепт. В памяти держится лишь тот, что пекли мы в последний раз три дня назад:
1. Целлюлоза — 25 %.
2. Шроты — 20 %.
3. Мука ячневая — 5 %.
4. Солод — 10 %.
5. Жмых (при наличии заменить целлюлозу).
6. Отруби (при наличии заменить шроты).
7. И только 40 % — ржаная мука!..
…Пора проверять закваску. Медлю, не решаясь подмешать в нее последний килограмм чистой ржаной муки.
Начальник смены Александра Наумова направляется ко мне и на полпути поворачивает обратно. Наконец, решившись, подходит.
— Что себя обманываешь? — говорит. — Иди, Шура, ставь тесто!
Поднимаюсь по лестнице и все жду — сейчас закричат: «Мука! Мука!» Но никто не кричит.
Полупустая самотаска ссыпает остатки муки. Механическая рука месильной машины поднимается, скребя о дежу. Замешивает тесто на самом донышке…
Скоро конец смены. Неужели и сегодня выпечки не будет? Наша бригада наверняка уже ее не проведет!
Спускаюсь вниз, чтобы отчитаться за смену, и вижу: цех пуст! С улицы доносятся крики. У выхода плачет Александра Наумова. А во дворе плотное кольцо людей окружило молодого парня-шофера. Чумазое, осунувшееся лицо поворачивается в замешательстве то в одну, то в другую сторону.
— Кончайте реветь! — растерянно просит. — Еще придут машины!
Привезли! Все-таки привезли!
Протискиваюсь к нему и хочу коснуться его руки.
— Да живой я! — отдергивает руку. — Что вы все трогаете? Лучше скажите, где машину разгружать?
Надо спешить с разгрузкой. Когда несла первый мешок, думала, упаду — сил никаких нет. И тут вспомнила я человека, который неделю назад упал перед проходной хлебозавода. В руках зажаты продуктовые карточки. Его отнесли в дистрофийный барак, согрели грелкой. Напоили «бадаевским кофе». Дали ложку мучной баланды. Открыл он глаза и понял — не дома он, а в чужом бараке. Встал на ноги и не может сдержать слез: «Карточки у меня на всех! Дома жена и двое ребят!..»
Как тут помочь? Одна надежда была, что хватит у него сил дойти. Не за себя ведь беспокоился — за других!
Встретила я этого человека через два дня на заготовке дров для хлебозавода. Все-таки отоварил он свои карточки, спас жену и детей…
Поэтому и я не имею права упасть! Ведь в этом мешке не просто мука. В этом мешке чьи-то жизни!
Так, убеждая себя, дошла до склада. Ссыпала муку в самотаску. Стою, не в силах перевести дыхание, и не узнаю заводской склад. Последние три дня он, словно вымерший дом, пугал мерзлой пустотой.
Тяжело ступали женщины с мешками на спине. Присыпанные мукой лица улыбались, а по щекам текли слезы.
После разгрузки все три смены пекарей собрались в цехе. Каждому хотелось своими глазами увидеть выпечку хлеба.
Наконец-то пущена первая месильная машина. Железная рука начала мять липкий слой теста. И вдруг у поставленной для замеса второй дежи смолк дозатор. Из него перестала поступать вода в муку.
Вода, где вода?
Ведра, бочки, банки — все поставили мы под краны. Но набрали лишь капли. Стало ясно: замерз водопровод. Как же печь хлеб?
Кто-то из девчат предложил брать воду из Невы. Тут же снарядили сани и лошадей.
Первую бочку привезли во двор белесой от наледи. Черпали из нее ведрами, стараясь не расплескать. Невольно подумалось: вода-то у нас тоже ладожская, как и мука. Нева ведь течет из Ладоги…
Теплая закваска слегка парит от приливаемой ледяной воды. При брожении важно, чтобы температура теста не падала ниже плюс 26 градусов. Иначе хлеб будет не объемный и плохо пропечется. Сейчас не только температура не выдерживалась — не хватало времени, чтобы выбродило тесто. Прямо с замеса поступало оно в делитель, а затем раскладывалось в подики.
К разгрузочному окну печи подошел начальник цеха Сергей Васильевич Уткин. Бережно провел по тесту рукой. Все-таки будет хлеб Ленинграду!
Через полчаса печь уже дышала влажным живородящим жаром. Мне уже чудился запах ржаного хлеба. К разгрузочному окну подошли, покачиваясь, первые подики в люльках. И тут завыла сирена. Ночная бомбежка!..
В цехе на выпечке осталось лишь несколько человек. Остальные заняли посты на крышах и чердаке.
От сброшенных осветительных бомб Ленинград высвечивался до рези в глазах зелено-белыми кругами. Вижу, как самолеты разворачиваются нас бомбить. Бомбы рвутся за воротами хлебозавода. Выйдя из пике, самолеты низко проносятся над городом. Их трассирующие пули раскаленными гвоздями входят в крышу главного корпуса, где выпекался хлеб.
Первые минуты стояла на крыше, как приговоренная к расстрелу. Голову невольно вбирала в плечи. Но стоило зажигалке упасть рядом, тут же побежала к ней, не замечая воя и обледенелой покатости крыши. Бежала с единственной мыслью — спасти выпеченный хлеб.
От зажигалки катились по крыше огненные брызги. Они плавили лед и железо, вгорали в деревянное перекрытие. Одно спасение — сбросить ее на землю. Там зажигалку засыплют песком или утопят в бочке с водой.
В эту ночь у меня даже оплавились щипцы. Если бы я сама не была на крыше, то вряд ли бы поверила, что столько зажигалок можно сбросить сразу.
После бомбежки на крыше хлебозавода остались дежурить две или три девушки. Они должны были следить, не появится ли где-нибудь тлеющий уголь. Остальные вернулись в цех к печи.
Первое, что бросилось в глаза, — шеренги подиков. Они аккуратно вышагивали друг за другом из разгрузочного окна. Пекари, выхватывая подики рукавицами, ловко вынимали буханки и укладывали их на лотки.
С трепетом беру горячую буханку. Не чувствую, что она обжигает ладони. Вот они, десять блокадных пайков! Десять человеческих жизней!..
Запасной вариант
(
За выполнение срочного задания командира батальона в исключительно сжатые сроки объявить благодарность младшему лейтенанту Смирнову И. И. Приказ зачитать во всех подразделениях.
21 декабря, еще до рассвета, подул сильный южный ветер. Он отогнал воду и обломившиеся ледяные поля на север от Шлиссельбургской губы. Горизонт воды и льда на дороге резко понизился. У берегов и отмелей лед опустился на дно, на озере взъерошился. Появились новые трещины и торосы.
Вдобавок южный ветер пригнал снеговые тучи. На трассе с каждым часом росли заносы. К полудню разбушевалась пурга, и транспорт остановился на ряде участков.
С утра со своим взводом я работал на расчистке дороги. Этим занимались в тот день 750 человек. Лед расчищался лопатами, он еще не выдерживал тяжелые тракторные снегоочистители. Солдаты молча, шаг за шагом отвоевывали трассу у непогоды. Машины шли по узкой полосе льда, среди высоких снежных валов.
На 9-м километре пургой занесло воронки от снарядов и бомб. В них провалилось несколько машин. Были аварии и на других участках трассы. Люди работали на пределе, но не давали стихии прервать движение грузов в Ленинград. Схватка с ней не прекращалась даже тогда, когда с берега доставили обед. Солдаты по очереди наспех глотали чуть теплую похлебку и кашу и снова брались за лопаты и фанерные щиты. Это был, пожалуй, самый трудный день с начала эксплуатации ледовой дороги.
Впрочем, в последних числах ноября 1941 года нам также пришлось выдержать тяжелое испытание. Температура воздуха вдруг поднялась выше нуля. Теплый западный ветер взломал лед. На Ладоге образовались разводья, в некоторых местах они были до двух километров. На значительном протяжении дорога покрылась водой. Северный обходной участок был полностью разрушен. Почти на двое суток приостановилось движение машин. Хлеб из Кобоны возили только на лошадях.
Но вскоре работа на трассе пошла увереннее. Движение больше не прерывалось. Когда «уставал» лед, транспорт пускали на другую, заранее подготовленную нитку. За первый месяц Дорогу перемещали 4 раза, а в районе 9-го километра — 6 раз. Жизнь замирала ненадолго, лишь во время воздушных налетов и артиллерийских обстрелов из Шлиссельбурга.
Вскоре ветер ослаб. Стало ясно, что стихия отступила. На смену нашему взводу пришли солдаты других дорожных частей, а мы отправились отдыхать на берег. Но отдыхать в этот вечер мне не пришлось.
Едва я расположился в землянке, вырытой в леске, недалеко от Осиновецкого маяка, меня вызвал к себе командир батальона Алексей Петрович Бриков.
Наш комбат до войны возглавлял ленинградскую контору Союздорпроект. Этот высокий худощавый человек с крупными чертами лица был малоразговорчив и строг с подчиненными. Его вызов означал какое-нибудь новое важное поручение.
Я не ошибся. Алексей Петрович, справившись о самочувствии, тут же изложил суть дела:
— Есть сведения, что гитлеровцы намерены вывести из строя ледовую дорогу между Коккоревом и Кобоной. Перед тобой ставится задача определить возможность прокладки новой трассы, значительно севернее существующей. Подготовь двух солдат и завтра утром отправляйся на разведку. Прежде чем строить здесь запасную дорогу, нужно знать состояние льда. Вот направление на карте: Осиновец — маяк Кареджи — село Черное. 23 декабря в двенадцать ноль-ноль твое донесение должно быть готово!
В землянке комбата, как и у меня, горела коптилка из сплющенной артиллерийской гильзы. Вместо фитиля в керосин была опущена солдатская портянка. Я с грустью подумал, что снова не успею написать письмо в Саратов. Там у меня жили отец и мать. Туда же должна была эвакуироваться из Смоленска и жена с двумя детьми. 26 июля она родила мне второго сына — Владимира. А через два дня села с ним и полуторагодовалым Юрой в эшелон, уходивший на восток…
Подавив тревогу за их судьбу, я пошел к командиру роты Б. Г. Кастюрину, подбирать себе спутников. Мы вместе перебрали весь рядовой состав, включая недавнее пополнение. Но так и не нашли никого, кто мог бы за сутки пройти на лыжах от Осиновца до села Черное и обратно. Путь в оба конца составлял около 70 километров.
Почти все солдаты-дорожники имели ограничения по службе или попали на Ладогу прямо из госпиталя. Среди «старичков» было немало отличных плотников, настоящих мастеров своего дела. Но не оказалось ни одного охотника или спортсмена, умевшего хорошо ходить на лыжах. К тому же все мы были очень истощены. Наш суточный паек состоял из 150 граммов хлеба и 75 граммов сухарей.
Мне вспомнилось, как трудно было сформировать состав разведки, которая 17 ноября отправлялась в первый поход на восточный берег. Фельдшер 2-й роты Александра Сергеевна Жукова — маленькая, застенчиво улыбающаяся женщина — вначале вообще заявила, что все солдаты, отобранные из ее роты для разведки, только ограниченно годны. Кроме того, некоторые из них еще не оправились после ранений, а другие страдают от разных болезней. Словом, по мнению фельдшера, в роте нет ни одного человека, которого можно было бы послать на такое дело…
Поделиться книгой: