Киллер для Айболита

— Знаю, — кивнул я, чтобы немного его умаслить.

— Еще бы ты не знал! — почему-то снова возмутился он. — Молчи уж лучше. Так вот, в «Хэйрози-клаб» получишь все необходимые инструкции и прочие пожелания Зимы. Не от него лично, разумеется, а от его людей. Уяснил?

— Конечно, — заверил я, оглядываясь по сторонам в поисках своей одежды. Горячечный бред толстяка все больше приобретал какой-то метеорологически-криминальный оттенок. Судя по всему, в его обваренных мозгах зима ассоциировалась с чем-то величественным и не терпящим отговорок. — Конечно, — повторил я, поднимаясь с циновки и поспешно натягивая на себя одежду, — Вечером буду в «Хэйрози». Еще увидимся, дружище. И не вздумай больше купаться в горячей воде, тебе это вредно. Адью, — сделав ручкой, я попытался выскользнуть из бани, но не тут-то было.

Толстяк вцепился в меня пухлой мокрой рукой и мрачно посоветовал:

— Ты лучше брось свои кривлянья. Времени осталось чуть больше суток, и не дай Господь тебе облажаться, сосунок. Тогда не то что бабок за работу — своей головы больше в зеркале не увидишь, понял?

— За кого ты меня принимаешь? — пробормотал я, с трудом разлепляя его скользкие пальцы и высвобождая руку. — Я ведь профи, верно?

— Только поэтому тебя и вызвали, — с чего-то опечалился вдруг мой собеседник, — И зря, по-моему. Самим нужно было разобраться, и плевать на Сакато. Но Зима не хочет лишнего базара…

— Он совершенно прав, — авторитетно заявил я, высвобождаясь, наконец, из липкого плена его пальцев. — Все, я пошел.

Выскочив из бани, я поскользнулся на молодой траве газона, чуть не упал и вприпрыжку пустился прочь от страшного заведения, заставившего меня пережить ужас общения с маньяком. «Да, Махницкий, повезло тебе, — уже спокойно подумал я, когда баня скрылась из виду и можно было перейти на шаг, не опасаясь погони толстяка. — И спасли тебя сейчас лишь ангельский характер и терпение, с которым ты обычно выносишь болтовню окружающих. Страшно представить, что могло случиться, вздумай я вступить в пререкания с банным маньяком. Нет уж, пусть теперь поищет для себя другую жертву», — решил я, дрожащей рукой прикуривая сигарету. Странно только, откуда этот круглолицый узнал о ночном визите гостей в мой номер? А про типа на «сафари», который чуть не сбил меня утром, откуда мог знать этот маньяк? Совершенно сбитый с толку, я замедлил шаг и закурил еще сигарету, пытаясь выстроить в одно целое все те нелепости и испытания, что выпали на мою долю за последние дни.

Ночь уже выткала для Киото сиреневую ткань сумерек и бережно набросила ее на плечи утомленного трудяги-города. Люди и машины текли по его сосудам-улицам, образуя очереди и пробки у дверей увеселительных заведений, словно стремясь поскорее забыться, уйти от повседневных забот, скрывшись за яркими вывесками клубов и ресторанов. Лишь я, одинокий и грустный, неторопливо брел по остывающему асфальту, подводя итоги. По всему выходило, что в русскоязычной диаспоре Киото назревала небольшая культурная разборка, которая должна была окончиться смертью одного из противостоящих друг другу лидеров. А зовут этого лидера, если я все верно понял, Кинай. Но при чем тут я? А, видимо, при том, что враги решили заказать Киная кому-то постороннему. Вольному стрелку, работающему за деньги. И Сашу Махницкого, то бишь меня, с моим жутким умением попадать в неприятности, угораздило припереться в баню как раз тогда, когда там должна была состояться встреча стрелка с заказчиком!.. «Как будто тебе не хватало душа в отеле», — запоздало упрекнул я себя.

Если все обстоит именно так, то почему уже вчера, то есть почти за сутки до встречи с заказчиком, в моем номере появились люди, явно желающие прикончить меня? Кто они были и почему тоже приняли меня за киллера? Решение одной задачи порождало другую, и конца этой цепочки не было видно. Я остановил подвернувшееся такси, назвал шоферу свой отель и снова погрузился в раздумья. Похоже, дальнейшее пребывание под синим небом Киото становилось небезопасным. Следовало быстро собирать вещички и ближайшим поездом, автобусом, самолетом — чем угодно, хоть на велосипеде, но покинуть этот город. И желательно сделать это еще до рассвета, прежде чем заинтересованные стороны опомнятся и обнаружат мое исчезновение.

А там, глядишь, появится настоящий стрелок, и все сразу встанет на свои места. Я забарабанил пальцами по сиденью, раздумывая, куда мне теперь податься. Может, в Осаку? Нет, слишком близко от Киото. Лучше, если это будет Йокогама или Кавасаки. Во-первых, они расположены рядом с Токио, и в случае необходимости я всегда смогу быстро покинуть Страну восходящего солнца. А во-вторых, эти города представляют не меньшую историческую ценность, чем Киото, так что я ничего, в общем, не потеряю от своих перемещений.

Такси подрулило к тротуару перед отелем и бесшумно остановилось. Сунув водителю несколько купюр и в очередной раз убедившись, что доллары здесь не в меньшем почете, чем иены, я хлопнул дверью и принялся подниматься по ступеням отеля. Из подъехавшей следом машины тоже кто-то вышел, уверенно шагая вслед за мной. Невольно обернувшись, я обнаружил за спиной японца средних лет, одетого в темную куртку. Скользнув по мне взглядом, он прошел мимо, остановился у входа и вытащил сигарету. Входить внутрь он почему-то передумал. «Ждет, когда это сделаю я», — пришла вдруг запоздалая догадка. И японца этого я уже где-то видел сегодня. Говорю же, они для меня не на одно лицо и отличить их друг от друга особого труда не составляет. По-моему, этот потомок самураев попадался мне на глаза и в старом Киото, и до того… Точно! Именно он крутился неподалеку, пока мы с водителем «ниссан-сафари» выясняли, кто из нас больше виноват в нашем маленьком ДТП. Верзила еще буркнул что-то в его адрес, недовольный пристальным взглядом японца. Итак, сомнений больше не оставалось. Меня «пасли», причем грубо, словно и не было нужды таиться. А может, и в самом деле специально, обозначали слежку, чтобы не появилась у меня в голове глупая мысль покинуть Киото, не поставив в известность окружающих.

«Черт!» — выругался я, разворачиваясь и прыгая обратно в не успевшее еще отъехать такси. Японец отбросил неприкуренную сигарету и быстро скатился по ступенькам на толстых коротких ногах, последовав моему примеру.

— «Хэйрози-клаб». — сказал я водителю, откидываясь назад и пожимая плечами. Похоже, другого выхода у меня просто не оставалось.

Зачем я туда ехал? Сам не знаю. Может, надеялся отыскать там полоску света, которая приведет меня к выходу из запутанной ситуации; а может, просто хотел расслабиться и отдохнуть, глядя, как танцуют вокруг шестов длинноногие волшебницы стриптиза, красноречиво описанные мне водителем джипа. «В конце концов, попадать в неприятности уже давно стало моим хобби», — усмехнулся я, глядя на проносящиеся за окном светлячки рекламы, и унывать по этому поводу не имело смысла. «Судьба, — философски вздохнул я, выбираясь из машины и расправляя затекшие плечи.

Японец, следовавший за мной от отеля, был уже тут как тут. Я подмигнул ему и кивнул в сторону «Хэйрози-клаб», приглашая повеселиться вместе. Вежливый сукин сын склонился в церемонном поклоне, раздвинул губы в улыбке и отрицательно покачал головой. Видимо, вступать в контакт со своим подопечным ему было запрещено.

— Ну как знаешь, — произнес я и толкнул массивную дверь заведения.

Чуть помедлив, «мой шпик» последовал за мной.

«Хэйрози-клаб» оказался одним из тех ночных очагов ночной жизни, который легко обнаружить в любом городе планеты, если население в нем перевалило за миллион. В моем родном городе тоже была пара-тройка таких, так что ничего нового для себя я не обнаружил. Запах дорогих сигарет и хорошей выпивки, тающий в воздухе; разноязыкий гомон подвыпивших мужчин, среди которых было немало европейцев; громкий хохот непременной компании американцев за столиком в углу, самоуверенных и несимпатичных в своем выпендреже; девушки-хостес всех мыслимых и немыслимых цветов кожи, кидающиеся на нового клиента, словно пираньи на кровоточащий палец, и точеная фигурка на подиуме, изображающая под распаляющий, возбуждающий мотив бурную страсть. Осмотревшись, я скромно пристроился за столиком, сделал заказ, сунул в зубы сигарету и приготовился ждать. Белокожая танцовщица на подиуме, отбросив назад гриву длинных волос, грациозно выгнулась, в последний раз огибая шест, освободилась от остатков одежды и, к вящему восторгу орущей публики, спустилась в зал легкой походкой нимфы.

— Вам просили передать. — Девочка-официантка в набедренной повязке, назвать которую юбкой не поворачивался язык, протянула мне синий конверт и тут же попыталась раствориться в толпе, копошащейся вокруг в бликах разноцветных огней.

— Подожди! — Я едва успел ухватить ее за рукав тонкой прозрачной блузки, сквозь которую отчетливо просматривалась грудь. — Стой!

— Ну что еще? — Она поняла, что вырваться не удастся и подняла на меня усталые глаза, окруженные, несмотря на юный возраст, сетью мелких морщин, — Какие проблемы-то? Сейчас охрану позову, вылетишь отсюда вперед собственного крика! А если тебе бабу срочно надо, так вон их сколько, выбирай любую. — Она повела вокруг свободной рукой, — Мне работать надо, пусти!

— От кого конверт? — строго спросил я, продолжая удерживать ее.

— Не знаю я, — плаксиво заявила девчонка, озираясь по сторонам. — Вон за тем столиком сидел, теперь исчез. — Она указала на столик, который уже облюбовала для себя компания чернокожих ребят в дорогих костюмах. — Отпусти, я тебе говорю!! Паша! Анзор!! Куда вы смотрите, охранники хреновы?! Тут клиент порядочную девушку у всех на глазах насилует, причем на халяву, а им хоть бы хны!

Паша и Анзор не замедлили прийти на помощь «порядочной девушке». Наверное, считали себя джентльменами. Они возникли рядом, что-то торопливо дожевывая и возмущено округляя глаза.

— Эй, ты зачем к ней пристаешь, а?! — чернявый Анзор, быстро оценив обстановку, оглядел меня и презрительно скривился. — Иди отсюда по-хорошему, да? В холле поговорим! Ну?!

В глазах высокого жилистого Паши, молчаливо стоявшего рядом, плескалось равнодушие. Похоже, он не ждал ничего нового от приевшихся ему разговоров в холле.

— Пошли, — согласился я, отпуская девчонку и нащупывая другой рукой край стола. — Пошли! — повторил я, ухватывая тонкий длинный стакан дном к себе и с силой всаживая его в маслянистую рожу Анзора.

Вой ослепленного и перепуганного Анзора, потоки крови, хлещущие по его лицу, удивление и легкое любопытство в глазах Паши, догадавшегося, что предстоит развлечься по-настоящему, крики людей вокруг — все смешалось и закружилось вокруг меня хороводом мелькающих теней. Похоже, мужчинам, разгоряченным хорошей выпивкой и телами обнаженных красавиц, для полного счастья не хватало только вида крови. Они столпились вокруг, повскакивав со своих мест, и оживленно обсуждали происходящее. Я бы тоже с удовольствием поболтал с ними, если б не дефицит времени.

Паша неторопливым, как бы тягучим движением развернулся на месте и вдруг, метя мне в голову, легко выбросил ногу в черном блестящем ботинке. Я присел, отшатнулся и, зацепившись за что-то, едва не упал. Толпа одобрительно загудела у меня за спиной. Паша, неестественно спокойно улыбаясь, расстегнул пиджак и, встав в стойку, поманил меня пальцем. Озираясь вокруг, я понял, что пробиться сквозь плотную толпу не удастся. Ишь ты, каратист-показушник! Впрочем, чему тут удивляться, решил я после того, как Паша, сделав обманное движение, чудовищным ударом чуть не сломал мне бедро. Япония — родина этого не то спорта, не то искусства, и наши «братки», судя по всему, не теряют времени даром. Хотя, наверное, в любой стране мира есть свой вид искусства убивать. Потому что люди, независимо от цвета кожи и вероисповедания, во все времена стремились со звериной жестокостью терзать себе подобных, объявляя великими учителями тех, кто наиболее преуспел на этом кровавом поприще.

Глядя, как я пытаюсь отползти, волоча ушибленную ногу, Паша покачал головой, усмехнулся и приготовился добить меня. Ну здесь он, конечно, поторопился. Потому что в стране моего детства люди тоже не отличались особой добротой. Меня, прошедшего хорошую школу бокса в жестоком уличном варианте, когда все на одного и слезы ярости текут по щекам, смешиваясь с кровью, — удивить изящными пируэтами было сложно. Присмотрись Паша внимательней, он наверняка заметил бы, что и ногу я приволакиваю больше для вида, да и лицо у меня слишком уверенное для обреченной жертвы. Но Паша, будучи неплохим бойцом, не отличался психологической наблюдательностью. Он пошел в атаку, начав ее боковым ударом ногой, приберегая для меня напоследок мозолистый кулак.

Ногу я ему сломал еще в воздухе, поймав ее в жесткий захват и перебив ударом локтя коленный сустав. Судя по смертельной бледности, враз залившей Пашино лицо, он этого совсем не ожидал. Еще меньше он ожидал, что я тем же самым локтем начну методично вышибать из его головы привычку бить незнакомых людей только за то, что они чем-то не понравились взбалмошной официантке. Через несколько секунд с Пашей было покончено. С его карьерой вышибалы и каратиста, по-моему, тоже. Он тяжело осел на пол, пуская кровавые слюни и бессмысленно глядя в потолок закатившимися глазами.

«Пора смываться», — решил я, идя прямо на расступающуюся толпу. Иначе прибежит сюда десяток новых паш и анзоров и отпинает меня за милую душу так, что и бокс не поможет. Торопливо хромая к выходу и механически слизывая кровь с разбитой губы, я вдруг наткнулся на чей-то взгляд и невольно остановился, пораженный. В серо-голубых глазах удивительно бархатистого оттенка, устремленных на меня, не было страха. Они улыбались, и было в них еще что-то такое, странное и зовущее, что заставило мое сердце вздрогнуть и забиться быстрее.

Еще через мгновение я встряхнул головой, чтобы снять наваждение. Задерживаться ради красивых глаз светловолосой королевы стриптиза, которая уставилась на тебя, чуть приоткрыв красиво изогнутые губы, было так же глупо, как продолжать пялиться на ее упругое стройное тело. «Не о том думаешь, Махницкий». — упрекнул я сам себя, выскальзывая за порог заведения и подзывая такси. Ночной воздух снял напряжение после драки, заставляя зябко вздрагивать. Киото продолжал беззаботно веселиться, светился рекламой и улыбками прохожих. «Не о том думаешь», — повторил я, откидываясь на сиденье, и закрыл глаза.

Глава 4

ЧАСТНАЯ ВЕЧЕРИНКА

Утро следующего дня я начал с традиционной чашки крепкого чая. Сидя на подоконнике, я вглядывался в мельтешащий за окном муравейник, который был целиком поглощен заботами будней, беспечно покачивал ногой и пускал дым в потолок. Одновременно я пытался заставить умолкнуть свой внутренний голос, проснувшийся этим утром вместе со мной и читавший теперь суровую мораль о правилах поведения за границей. Признаться, этот зануда, бесцеремонно вторгающийся в мою жизнь в самые неподходящие моменты, порядком раздражал меня. «Ну что, Махницкий, — голосом прокурора на показательном процессе вопрошал он, — опять взялся за старое? Что за петушиные бои ты устроил вчера в «Хэйрози-клаб»? Неужели нельзя было, как все нормальные люди, спокойно провести вечер, отдохнуть душой и телом, зацепив для разнообразия какую-нибудь вертлявую шоколадку? А если бы ты не успел скрыться оттуда до появления полиции? Сейчас бы уже наверняка сопел во сне, уютно устроившись в кресле лайнера, уносящего тебя обратно на Родину. Какой позор для путешественника», — патетически восклицал голос, видя, что я продолжаю отмалчиваться, и надеясь таким образом втянуть меня в диалог.

Не поддаваясь на его провокации, я заварил еще чаю и зевнул. Разбитая губа раздулась за ночь до устрашающих размеров, заставляла меня болезненно морщиться. «А как бездарно ты вчера дрался, — вновь оживился внутренний голос. — Зачем ты позволил этому долговязому Паше дважды ударить себя? Ведь сразу было понятно, кто в связке Паша – Анзор работает языком, а кто кулаками. Пашу и надо было укладывать первым, даже прежде, чем Анзор откроет свой поганый рот. Эх ты, раззява», — разочарованно произнес голос и, видимо, устав читать мне морали, смолк. И слава богу, потому что мне хотелось поразмыслить о более важных вещах, чем вчерашнее происшествие в «Хэйрози-клаб». Внутри конверта, который вручила мне официантка, записки не оказалось. Там была лишь пластиковая карта и маленький блестящий ключ с металлическим ярлычком в форме ромба. И на карте, и на ярлычке были выбиты какие-то иероглифы, а еще надпись по-английски: «Кайшиноку-банк». Содержимое конверта ничего мне не объяснило, и теперь нетерпеливый бесенок любопытства, поселившийся во мне, вовсю буйствовал, прыгая на ножках-копытцах и уговаривая поехать в «Кайшиноку-банк», чтобы на месте разобраться в назначении карточки и ключа. «Только узнать, что это такое, и все», — нашептывал мне лукавый бесенок. Поразмыслив, я махнул рукой и поддался на его уговоры. Да и глупо было бы отказываться от такой затеи, потому что ключ и карточка уже лежали в моем кармане, а предъявить их кому-нибудь из работников банка и посмотреть, что из этого выйдет, большого труда не составляло. Тут даже мой внутренний голос не нашелся, что возразить, и лишь обиженно закряхтел в закоулках подсознания.

«Кайшиноку-банк» оказался массивным зданием, выполненным в темных тонах и одним своим видом внушавшим доверие потенциальным клиентам. Оглянувшись назад и убедившись, что на пятки мне по-прежнему наступает настырный «хвост», одетый, в отличие от вчерашнего, в ярко-красную ветровку, я пожал плечами и вошел в банк. Внутри было светло, просторно и тихо. О чем-то негромко переговаривались за столами безукоризненно одетые клерки, чуть слышно гудели кондиционеры, и даже пальмы, стоящие по углам, казалось, соблюдали обет молчания, боясь лишний раз шевельнуть зеленью своих ветвей.

Молодой японец, заметив мою нерешительность, поклонился и что-то спросил.

— «Кайшиноку-банк»? — спросил я, протягивая ему пластиковую карту и ключ с биркой.

Тот утвердительно кивнул и повел рукой, приглашая меня следовать за ним. Покинув зал, мы спустились в лифте еще на один этаж и оказались в длинном, хорошо освещенном коридоре, ведущем в подземелье. «Японцы всегда были мастерами налаживать подземные коммуникации», — подумал я, торопливо шагая за своим проводником. Он свернул за угол и принялся набирать код на массивной двери. Ее створки бесшумно расползлись в стороны, пропуская нас. Я сделал шаг вперед и удивлено присвистнул. Большая комната вся была заполнена стеллажами металлических ячеек, словно в камере хранения на вокзале. Да, собственно говоря, это и была камера хранения, только гораздо более надежная.

Клерк, взяв мою карту, подвел к нужной ячейке, убедился, что карта считывается датчиками, и деликатно удалился, оставив меня наедине с громко бьющимся сердцем. Конечно, я знал, что проявлять интерес к чужим вещам нехорошо, а то, что находилось в ячейке, моим быть никак не могло. Но проклятый бесенок любопытства, этот заклятый враг благоразумия, уже толкал меня под руку, заставляя сунуть в щель ячейки пластиковую карту. Дождавшись, пока аппарат выплюнет ее обратно и довольно загудит, подмигивая маленьким зеленым глазком, я вставил изящный ключ в прорезь замка и, чуть нажав, повернул его. Дверь ячейки легко отошла в сторону, повинуясь нажиму. Вспыхнувшая внутри лампа высветила солидный черный кейс и белый конверт, плотно набитый какими-то бумагами. Сложив конверт вдвое и сунув его в карман, я занялся кейсом, точнее, его замками. Их код был неизвестен, а тот, кто передал вчера ключ от ячейки, почему-то не позаботился заодно снабдить меня шифром чемодана.

Я воровато озирался, молясь в душе, чтобы за моими манипуляциями не смотрели сейчас в камеры слежения банковские охранники. Ухватившись за дужку замка, я нажал изо всех сил, чувствуя, как немеют от напряжения пальцы. Замок обреченно щелкнул, сдаваясь; я облегченно перевел дух и откинул крышку кейса. Внутри на черном бархатном ложе покоилась разобранная снайперская винтовка с оптикой и глушителем. Ах, вот оно что! Касаясь холодной стали, я пытался определить марку оружия: на знакомую до боли СВД винтовка не походила. Значит, схрон для стрелка толстяк из бани оборудовал именно здесь, в «Кайшиноку-банке». «А что, грамотно», — хмыкнул я, захлопывая крышку чемодана и отправляя его обратно на дно ячейки. Стрелок прибывает в город безоружным, спокойно готовится к операции, не вызывая ничьих подозрений и не рискуя засветиться где-нибудь на металлоискателях; потом появляется здесь, естественно, по сугубо житейским делам — доллары, например, обменять на иены, а заодно прихватывает из ячейки кейс с винтовкой.

Тот факт, что толстяк продолжает считать меня заезжим киллером и даже доверил ключ от заветной ячейки, наполнил мою душу унынием. Ну разве похож я, сын интеллигентных родителей, на убийцу, работающего на заказ? Полюбовавшись на свое отражение в полированной стальной двери ячейки, я пришел к выводу, что вообще-то, конечно, не похож, но… Но то ли сталь здорово искажала изображение, делая жестокими черты моего доброго лица, то ли вздувшаяся губа портила всю картину, но рожа у отражения была откровенно бандитской. «Тьфу ты, — плюнул я, запирая ячейку и горько сетуя на свою внешность, никоим образом не соответствующую тонкому внутреннему миру. — И кто только сморозил глупость, сказав, что лицо — зеркало души? Чехов, по-моему? Нет, абсолютно не прав был покойник, — покачал я головой, выходя из комнаты и целеустремленно вышагивая по коридору. — Жаль, судьба развела нас с ним во времени. Повстречав меня, старик наверняка переменил бы свое мнение на этот счет».

Дверь лифта открылась, выпуская новых посетителей подземного хранилища. Молодая женщина, вышедшая вместе с клерком, вдруг остановилась, беззастенчиво разглядывая меня. «А может, так и остался бы Антон Павлович при своем мнении. — раздраженно подумал я, норовя проскользнуть мимо нее, — Вон, уже и встречные прохожие начинают разглядывать тебя, Саша, словно крокодила, разгуливающего по банку без присмотра. При таком раскладе волей-неволей станешь похожим на киллера. Сделать пластическую операцию, что ли, — шевельнулась в голове тоскливая мысль, — и стать похожим на какого-нибудь жутко положительного героя, этакого правдолюбца с волевым подбородком? А что, пожалуй, это идея. Окрестные старушонки, вечно торчащие у подъезда, прекратят наконец шушукаться у меня за спиной, дети начнут уступать место в общественном транспорте, а всякие краснорожие толстяки, окопавшиеся в японских банях, оставят меня в покое и перестанут предлагать участие в разного рода сомнительных проектах…» Какие еще выгоды можно извлечь из перемены внешности, я так и не додумал, потому что в этот момент женщина, видя, что через секунду я навсегда исчезну в недрах лифта, вдруг крикнула:

— Эй, постой! Это ты?

Глупейший вопрос! Впрочем, ожидать от женщины чего-то другого было бы нелепо. Поэтому я ответил со всей вежливостью, на которую только был способен в этот момент:

— А сама-то вы как думаете, а?! — прорычал я, с негодованием глядя на нее.

— Почему ты злишься? — удивилась она, снимая солнцезащитные очки. Так вот кто задает мне идиотские вопросы. Вчерашняя королева стриптиза из ночного клуба — собственной персоной. Следовало признать, что днем она смотрелась ничуть не хуже, чем во время шоу. — Я ведь не виновата, что вчера все так получилось… А ты — молодец, приятно было посмотреть, как Паша валяется на полу, разом растеряв все свои понты. Да и Анзорик тоже хорош был. Пока не встретил тебя, — лукаво уточнила она и, протянув руку, легко коснулась пальцем моей злополучной губы. — Тебе, я смотрю, тоже досталось?

— Пустяки, — растерянно пробормотал я, не в силах оторваться от ее странных глаз, вобравших в себя тепло нездешних морей и чувственность раскаленного солнца. — Откуда ты здесь взялась?

— От верблюда, — рассмеялась она, обнажая в улыбке влажные зубы. Теперь я понял, почему вчера в «Хэйрози-клаб» мужчины заходились в экстазе от стриптиза в исполнении этой светловолосой сирены. Волны женского очарования, исходившие от нее, не оставили бы спокойным даже бревно. — Зашла в банк по делам, по счетам заплатить, то да се… А ты?

— Я… Я тоже по делам зашел, — нашелся я . — Валюту менял.

— Что, прямо здесь, в подвале? — улыбнулась она.

— Ага. Слишком крупная сумма, персонал волновался, то да се, — в тон ей ответил я.

— Понятно. И как тебя зовут, богатенький мой?

«Буратино». — чуть не ляпнул я, но вовремя одумался.

— Саша.

— Ксения, — сообщила она, не особо торопясь отнять протянутую руку. — Хотя японцы зовут меня Ронин-сан. Можешь и ты так звать, я привыкла.

— Ронин-сан? А что это означает?

— Судя по всему, с японским у тебя туго, милый мальчик. — Она отобрала наконец у меня свою руку и сунула ее в карман легкого плаща. — Ронин — это русалка.

— Кроме японского, я еще много чего не знаю, — обидевшись, заявил я, — Недосуг, видишь ли, да и к чему забивать голову всякой ерундой? Кстати, «Хэйрози-клаб», видимо, переводится с японского как приют любителей голозадых русалок?

— Зря ты так. — Она укрыла глаза за стеклами темных очков, будто спрятавшись от меня. — Редко кто выходит на подиум от хорошей жизни, чтобы возбуждать разных вонючих козлов. Зря ты так, — повторила она. Серьга в ее ухе качнулась и замерла, словно боясь нарушить паузу отчуждения, повисшую между нами.

— Извини, ладно? — сказал я, — Не хотел обидеть.

— Без проблем, — улыбнулась она, правда, уже не так, как прежде. — Ты тоже не обращай внимания на мои подколки насчет незнания языка. Просто привыкла, что все вокруг худо-бедно говорят по-японски, а если не говорят, то хотя бы понимают.

— Давно здесь живешь? — поинтересовался я.

— Да, — скупо кивнула она. — Знаешь, здесь не место обсуждать какие-то вопросы. Ты уже сделал в банке все, что хотел?

— Ага.

— Я еще задержусь минут на десять. А потом, если хочешь, могу показать тебе свой любимый ресторанчик. Там потрясающе готовят рыбу. Так как?

— Конечно, хочу, — ответил я. — Но только при одном условии.

— Каком? — Она удивленно подняла брови.

— Сейчас ты снимешь очки и больше не наденешь их до конца нашего рандеву? Прятать за стеклами такие глаза — это преступление против человечества.

— Ах, вот как. — Ее улыбка вновь потеплела. — Считай, договорились. Подожди меня в холле, ладно?

— Ладно, — ответил я, глядя, как она стремительно удаляется от меня вслед за клерком, терпеливо стоявшим поодаль во время нашей беседы.

Я успел выкурить сигарету, прежде чем Ксения вернулась, придерживая разлетающиеся полы плаща, за которыми открывались длинные стройные ноги.

— Поехали?! — то ли спросила, то ли приказала она, проходя мимо меня к двери, очевидно, уверенная, что я не посмею ослушаться.

Размышляя о неотразимости женских чар, а заодно с интересом изучая геометрию ее форм, я двинулся следом.

— Саша, — смеясь, обернулась она на пороге. — По-моему, ты сейчас прожжешь мне дырку в спине своим взглядом.

— В спине — вряд ли, — ответил я.

— И убери, пожалуйста, руки. — Она шлепнула меня по руке, которую я, сам не заметил как, протянул к ее талии. — Давай сразу договоримся: я готова пообедать с тобой, но прыгать в постель не собираюсь. Уяснил?

— Угу, — кисло отозвался я, чувствуя, что все мои планы летят в тартарары. — Подожди, сейчас поймаю такси…

— Не надо, я на машине. — Она извлекла из сумочки брелок сигнализации. На парковке возле банка ожила, шелестя двигателем и мигая огнями габаритов, роскошная «тойота-мажеста». — Садись, чего стоишь?

— М-да, — протянул я, устраиваясь рядом с ней, — Машинка — супер.

— Разбираешься в японских автомобилях? — покосилась на меня Ксения.

— Так, немного, — пожал я плечами.

— И как, они тебе нравятся?

— Безусловно.

— Тогда настоящая японская кухня тоже должна понравиться, — Она тронулась с места и уверенно, по-мужски, вошла в уличный поток. — Хозяин ресторана, дядюшка Хэйрохито, мой друг… Друг — это не то, о чем ты сейчас подумал, — заявила она, приметив мою скабрезную улыбочку.

— Ни о чем я не думал. — соврал я, застигнутый врасплох. Правды ради должен признаться, что дружить с такой чувственной женщиной для меня означало только одно… И дядя Хэйрохито наверняка большой оригинал, если придерживается другой точки зрения.

— Подумал, подумал, не отпирайся. — Она метнула в меня лукавый взгляд и снова уставилась на дорогу. — Откуда ты взялся в наших краях, Саша? Что-то раньше я тебя здесь не видела.

— …Так ты не дальневосточник и не москвич? — удивилась она, узнав, откуда я появился. — Таких у нас не часто встретишь.

— Почему?

— Потому что… Неважно, почему, — оборвала она себя на полуслове и скомандовала: — Вылезай, приехали. Ты когда-нибудь ел салат из гребешка?

Ресторан дяди Хэйрохито, притаившийся на северо-западе Киото, назывался типично по-японски: длинно, поэтично и не очень связно. Когда я сказал об этом Ксении, она объявила меня варваром, ничего не смыслящим в настоящей поэзии, усадила на циновку возле низкого столика и пристроилась напротив, делая заказ неустанно кланяющейся девушке в красивом кимоно с вышитыми на нем золотыми рыбками.

— А тебя каким ветром занесло в Японию? — поинтересовался я, отказываясь от сакэ, чем безмерно удивил Ксению.

— Долгая история, — скривилась она. — Точно не будешь пить? Странный ты, Саша… Впрочем, дело твое.

А мне налей, пожалуйста. Сейчас напьюсь рисовой водки и начну буянить, как настоящий самурай. Не страшно еще?

— Ни капельки, — усмехнулся я. — Такого очаровательного самурайчика трудно испугаться, даже если он и будет навеселе.

— Не подлизывайся. — Она отпила из чашки, в которую я налил сакэ, и сказала: — Ты ешь, не смотри на меня. Эти закуски надо есть горячими, иначе вся прелесть пропадает. И налей мне еще, ладно?

— Как скажешь. — Я вновь протянул к ее чашечке небольшой кувшин с длинным горлом.