Киллер для Айболита

— Рули давай, — посоветовал я, отчаявшись достучаться до его совести и откидываясь назад.

В приоткрытое окно влетал теплый ветер, ласково играя с кольцами сигаретного дыма и принося с собой запахи чужой, незнакомой мне страны. Воздух в Токио, кстати, показался мне достаточно чистым, несмотря на обилие машин. Впрочем, чему тут удивляться, хмыкнул я, стряхивая пепел. Сравнивать чадный выхлоп отечественных «Жигулей» и «Волг» с иномарками может лишь человек, ничего в автомобилях не соображающий. Тем же, кто соображает, удивляться чистоте токийского воздуха не приходится.

А Токио — красавец, решил я, глядя на проносящиеся за окном здания, взметнувшие к небу многочисленные этажи, на потоки торопливо шагающих по опрятным тротуарам людей, хмурых или улыбающихся, но при этом одинаково собранных. И в городе, и в его жителях чувствовался какой-то внутренний стержень; он ритмично вибрировал, задавая темп и заставляя пешеходов ускорять шаг.

— Стэйшн, — оторвал меня от созерцания голос водителя. — Хоросо?

— Все путем, дружище, — одобрил я скорость, с которой он доставил меня к месту назначения, — Хорошо! Домо аригато!

Помахав мне на прощание, японец уверенно вклинил свой «Кроун» в поток автомобилей, текущий мимо вокзала, и растворился в нем. Я вскинул на плечо сумку и направился в здание вокзала, пытаясь представить, как по-японски должно выглядеть слово «кассы». А найти их было необходимо. Дело в том, что задерживаться в Токио я не собирался. Как ни хорош показался столичный город, любоваться его красотами мне было недосуг. Экзотику следовало искать в провинции, живущей в исконно японском стиле и не обезличенной мировыми стандартами. По этой причине я и собирался начать свое путешествие с Киото, древней столицы самураев. Признаться, мне очень хотелось увидеть именно его, этот город, по улицам которого ступали ноги суровых воинов в кимоно с торчащими из-за пояса мечами, — вот кто владел искусством не только жить, но и умирать с большим достоинством. И никто не сможет убедить меня, что второе менее важно, чем первое. Смерть — это великое таинство; загадка, которая, как и рождение, дается каждому из нас и которую каждому предстоит решить. Встретить ее с честью надо еще суметь; самураи возвели этот ритуал[4] в ранг вершины самообладания.

Отыскав наконец кассу, я с трудом объяснил вежливой девушке за стойкой, что мне требуется. Получив билет, я с сомнением поглядел на ряды иероглифов, отпечатанных на нем, и побрел прочь, проклиная в душе лень, помешавшую мне в свое время изучить хотя бы один иностранный язык, и самонадеянность, с которой я отказался от идеи взять в дорогу прекрасный русско-японский словарь. «Правда, он был несколько тяжеловат», — хмыкнул я, вспоминая увесистый фолиант. Но зато как мог пригодиться! Кстати, все свои познания в японском языке я почерпнул именно оттуда. Впрочем, познания — это громко сказано. Выучил я пока лишь четыре слова, два из которых, «здравствуйте» и «спасибо», уже сослужили мне добрую службу. Пользуясь ими и дальше, я проник в маленький ресторанчик, где утолил голод и пришел к выводу, что умный человек никогда не пропадет в чужих краях, даже не зная языка, если в кармане у него есть доллары.

Оказавшись на перроне, я показал свой билет коренастому полицейскому, важно прогуливающемуся вдоль путей, и, руководствуясь его указаниями, без приключений добрался до поезда, узрев который, надолго застыл в неподдельном восхищении. Таких я еще не встречал! Серебристо-серый, с округлыми очертаниями, он был похож на лежащую на земле ракету и, казалось, летел вперед, даже оставаясь на месте.

— Придумают же, — покачал я головой, забираясь в вагон и отыскивая свое место. Забросив сумку на полку, я уселся в кресло и приготовился любоваться загородными видами.

Поезд двинулся, неслышно набирая скорость, и скоро за окном вместо ожидаемых рисовых полей и крестьянских хижин я увидел сплошную белесо-зеленую полосу, в Которую слились проносящиеся мимо строения и насаждения. Разглядывать цветение сакуры в таких условиях было немыслимо; утешившись тем, что сакура никуда от меня не денется, я отвернулся от окна и принялся с любопытством таращиться на окружающих. Удивляло обилие рыжих крашенных голов. То, что японцы по каким-то одним им ведомым причинам недолюбливают данный им от природы черный цвет волос, сразу бросалось в глаза. Рыжий цвет уверенно доминировал, причем оттенки встречались самые поразительные, от медно-красного до ярко-оранжевого. Ну а желтолицый кучерявый блондин, читающий газету в соседнем ряду, вообще заставил меня открыть от изумления рот. Окрашенная в арийский цвет челка, свисающая на азиатские раскосые глаза, смотрелась, мягко говоря, необычно. «Прямо не Япония, а Ирландия или Германия какая-то получается», — усмехнулся я. Так я и озирался по сторонам, пока маленький подданный микадо[5] лет пяти от роду, сидевший напротив, не показал мне украдкой средний палец правой руки. Его мать, симпатичная женщина лет тридцати пяти, улыбнулась мне и извиняющей улыбкой принялась ласково выговаривать что-то своему чаду. Одно из двух, рассудил я. Либо здесь не принято пялиться на окружающих, либо тлетворное влияние Запада уже проникло на Дальний Восток, поразив подрастающее поколение и научив его всяким неприличным штукам, которые так весело можно демонстрировать взрослым дядям.

Пожилой японец, видевший эту сцену, обнажил в улыбке лошадиные зубы и принялся что-то говорить мне по-английски, самоуверенно считая, что я его понимаю. Я кивнул было пару раз для приличия, но он не унимался. Приняв, видимо, мои кивки за одобрение своих слов, он воодушевился и, громко смеясь, опять что-то залопотал.

— Донт спик инглиш. Викаримасен, — уточнил я по-японски, удивляясь собственной невезучести: в самолете Стриж доставал, теперь вот этот на мою голову выискался. Но намотать ему на голову плед, как Стрижу, к сожалению, не было возможности.

Брови японца, искренне уже считавшего, что мы нашли с ним общий язык, взметнулись вверх. Но уже через секунду его лицо приняло прежнее выражение, он вежливо пошипел и перешел на немецкий. Полиглот, мать твою, с глухим раздражением подумай я, ощущая себя совершенным неучем на фоне попутчика.

— Я русский, — не выдержав наконец, ответил я ему, как будто это все объясняло, — В иностранных языках ни бум-бум, — с приятной улыбкой продолжил я. — Точнее, владею, но со словарем, понял? — зачем-то добавил я, сам удивляясь нелепости этого словосочетания, почерпнутого мною из бесчисленных анкет, заполненных когда-то. — Со словарем я виртуоз, не сомневайся. Но сейчас словарь дома забыл, так что лучше отстань от меня, не доводи до греха, ладно, старче? Понимаешь меня?

Он притворился, что понимает, и ненадолго оставил меня в покое. Но через пару минут он осторожно дотронулся до моего плеча, чтобы привлечь внимание, и принялся угощать меня сушеными бананами, наивно считая, что у меня на Родине такого лакомства нет. Остаток пути я проделал, мученически улыбаясь, пережевывая липнущую к зубам сладкую массу и матеря в душе дружбу народов. Даже прибытие поезда в Киото не избавило меня от опеки старика. Он не поленился, продолжая свой монолог, проводить меня до стоянки такси, договорился с водителем и еще долго объяснял мне что-то, хрипя и приседая в самых патетических местах произносимой речи. Лишь когда мне удалось наконец захлопнуть за собой дверь, и машина сорвалась с места, я вздохнул с облегчением.

В отеле я мило пообщался с портье, на пальцах объяснив ему, что мне требуется, получил ключ от номера и поднялся на свой этаж. Номер мне понравился. Светлый и просторный, обставленный вполне европейской мебелью, он соответствовал моим представлениям о комфортном отдыхе. Первым делом я залез под горячий душ, и долго плескался там, приводя себя в порядок и чувствуя, как постепенно испаряется усталость после долгой дороги. Вволю нафыркавшись под душем, я пристроился на подоконнике с сигаретой и чашкой чая. Многим могу пожертвовать в этой жизни, но отказаться от крепкого чая и сигарет не в состоянии. Итак, я сидел, прихлебывая обжигающий, крепкий, горьковатый чай, пускал в потолок сизый дым и наблюдал, как ночь стремительно поглощает город за окном, сгущая сумерки и зажигая на небе некрупные яркие звезды, а на земле — ни в чем не уступающие им огни рекламы. Знакомство с Киото я благоразумно решил отложить на завтра. Сказывалась разница в часовых поясах, заставляющая слипаться мои веки, которые стали тяжелыми, как свинец.

Допив чай, я удобно расположился на кровати, закинув руки за голову и перекатывая во рту последнюю на сегодняшний день сигарету. Сладковатый запах вирджинского табака плыл в кондиционированном воздухе, быстро тая где-то под потолком. Прикрыв глаза, я ощутил, как истома постепенно овладевает моим утомленным телом. Незнакомые звуки вечернего города, доносившиеся с улицы, становились все тише, глуше…

В общем, я почти уснул, когда к звукам вечернего Киото добавились новые, явно не уличного происхождения. В мою дверь кто-то скребся. Или ковырялся в замке. «Странно, — подумал я, приподнимаясь на локте и вслушиваясь, — кто бы это мог быть? Гостиничные проститутки предварительно позвонили бы в номер, чтобы договориться с потенциальным клиентом и убедиться, что у него есть соответствующее настроение. Воры? Рановато для них; к тому же они слишком осторожны, чтобы сразу, без разведки, вломиться в чужой номер. Кто же тогда? Забавно». — решил я, скатываясь с кровати на пол. Здесь весьма своеобразные понятия о том, как надо ходить в гости. А может, это просто кто-нибудь из постояльцев перебрал лишнего в баре и перепутал номера? В таком случае, он поковыряется и уйдет приставать к портье с вопросом: зачем это вдруг в его номере сменили замок? Впрочем, пьяный не мог издавать таких звуков. Он бы сопел, возился, бормотал сквозь зубы проклятия… Здесь же слышались лишь осторожные, еле различимые шорохи, пощелкивание металла о металл. «Чем, черт возьми, можно ковыряться в электронном замке». — подумал я вдруг, если он открывается пластиковой карточкой с кодом? Так и не отыскав ответа на этот вопрос, я решил, что тут дело нечисто.

В любом случае, к встрече незваных гостей следовало подготовиться. Я скомкал покрывало и сбил подушки набок, так, чтобы в лунном свете, льющемся в окно, создавалось впечатление спящего на кровати человека, ничего не подозревающего и пребывающего в полной власти ночных посетителей. Затем я отступил на шаг, полюбовался творением своих рук и, удовлетворенный, полез прятаться под кровать. Обнаружив здесь, к своему великому неудовольствию, пыль, я едва не чихнул и от души помянул добрым словом нерадивую горничную. Впрочем, через мгновение мне стало не до нее.

Замок слабо пискнул, сработал красненьким огоньком фотоэлемента, и дверь номера бесшумно распахнулась. В ярком ослепившем меня свете, льющемся в просвет двери из коридора, мелькнули две пары ног, после чего дверь так же тихо закрылась. «Это возмутительно. — подумал я, подслеповато таращась в обступившую меня тьму, — вот так вламываться в чужое жилище! А если б я был с дамой? Страшно даже представить, какой крик она бы здесь подняла!» Глаза вновь привыкли к мраку, и теперь я отчетливо различал две тени, замершие на пороге. Визитеры, похоже, тоже ждали, пока адаптируются во тьме; так или иначе, они не спешили. Это были далеко не ночные бабочки, судя по их широким плечам спортсменов, и не воры, так как вместо баулов, предназначенных для переноски чужих вещичек, они прихватили с собой кое-что другое. Пистолет с глушителем. Он тускло блеснул, извлеченный из-под куртки одного из пришельцев.

Перекатываясь под кроватью и вжимаясь в стену, я понял, что дело-то оказалось чуть серьезнее, чем инцидент с подвыпившим посетителем, который перепутал номер. Похоже, эти негодяи всерьез собирались испортить пулями мою подушку и одеяло! Один из них что-то коротко шепнул другому, тот кивнул и поднял ствол. Глухие шлепки выстрелов заставили меня вздрогнуть и тихонько выругаться. Интересно, как я буду объяснять обслуге отеля происхождение маленьких черных дырочек, украсивших мою постель?! Возмущенный донельзя, я рывком переместился к краю кровати, высунул руки и, ухватив за ткань джинсов ближайшего ко мне вандала, сильно дернул. Он вскрикнул и замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Я дернул сильнее. Незнакомец упал, выронив при этом громыхнувший об пол пистолет и издав сдавленное «Уй-е!», показавшееся мне подозрительно понятным. Однако радоваться тому факту, что я понемногу начинаю понимать язык местных жителей, было некогда. Хотя чему тут удивляться, рассудил я, вылезая из-под кровати и представая перед ошеломленным противником, в языковой среде и понимать, и говорить можно научиться за считанные дни. Один из врагов, еще остававшийся на ногах, был, правда, не настолько огорошен, чтобы не попытаться проткнуть меня тонким длинным ножом, невесть откуда появившемся в его руках. Однако поправку на полумрак, царящий в номере, и мою реакцию он сделать поленился. За что и поплатился. Нырнув вперед, я перекатился в кувырке через голову и обеими ногами заехал лентяю в пах, стремясь вложить в удар все свое негодование по поводу его безобразного поведения. Сиплое «Ай-ях!» и надсадное кряхтение пострадавшего подсказали, что цели я достиг. По крайней мере, его желание проткнуть меня ножом куда-то испарилось, и теперь он, скромно скрючившись, стоял на коленях, прижимая обе руки к пострадавшему месту и закатывая глаза, в которых блеснули слезы раскаяния. Вскочив, я обернулся. Его приятель уже опомнился и вовсю стараются добраться до оброненного пистолета. Настырный, понял я, успокаивая его ударом кулака в затылок. Дернувшись, он растянулся на полу и огнестрельным оружием больше не интересовался.

Я присел рядом, переводя дыхание и пытаясь сообразить, как мне поступить дальше. От пистолета в любом случае я решил избавиться и стал выщелкивать обойму от патронов. А нападавших придется отпустить. Я в чужой стране, и не дай бог, кто-нибудь из постояльцев отеля, взбешенный грохотом за стеной, вздумает вызвать полицию. Начинать знакомство с Киото с посещения местной каталажки мне совсем не улыбаюсь. Я подошел к лежащему на полу человеку и, ухватив за жесткие волосы, задрал вверх его голову. На меня уставилась типично азиатская физиономия. Без сомнений, прежде я его никогда не видел. И все-таки что-то меня смущало. Этот человек не был японцем. Гораздо больше он походил на корейца. Ошибаться я не мог — в моем городе издавна проживает многочисленная корейская диаспора, и азиаты никогда не были для меня на одно лицо. На самом деле отличить вьетнамца от китайца или корейца так же несложно, как итальянца от латыша. Те, кто жил в городах с азиатским населением, поймет меня. Так вот, этот человек, несомненно, был корейцем. Конечно, в Японии их живет не меньше, чем в России, но… Но почему он выругался по-русски, когда упал? Его «Уй-е!» имело смысл лишь в русском языке. Совсем запутавшись в своих лингвистических изысканиях, я подошел ко второму гостю и поинтересовался:

— Какого черта, дружище, вам надо в моем номере?

— Викаримасен, — ответил он, влажно блестя щелочками глаз, устремленных на меня.

— Хорош придуриваться, — сказал я, — Кто и зачем вас подослал?

— Викаримасен. — упрямо продолжал он гнуть свое.

«А может, и не придуривается», — устало вздохнул я.

Этот с виду был типичный японец, платиновый блондин с химией на макушке. Поговорить бы с его дружком-корейцем, тот по-русски точно понимает, да где уж теперь… После такого удара в затылок он и через час не очухается. Ладно, придется отпустить этот интернационал, так ничего и не выяснив, решил я. В конце концов, в Японии я еще не успел обзавестись врагами, а парни могли просто ошибиться. Надо будет узнать завтра у портье, кто до меня заказывал этот номер. Возможно, разгадка именно в этом.

Прочитав напоследок блондину небольшую лекцию о правилах поведения в отелях и других общественных местах, я навьючил на него корейца, сунул ему за пазуху пистолет, открыл дверь и сказал:

— Давай, уматывай, пока я не передумал. И больше ко мне не лазить, договорились? А то ведь мало того, что разбудили, так еще и постель испохабили, — сокрушенно вздохнул я. — Ну чего стоишь? Иди-иди, — Я вытолкал за порог растерявшегося японца и закрыл за ним дверь. Забавно было наблюдать изумление, проступившее сквозь тщательно надетую им маску невозмутимости. У него даже глаза шире стали, ей-богу!

Пребывая в полной уверенности, что больше меня никто не побеспокоит, я устроился на кровати, глубоко вздохнул и неожиданно для себя крепко уснул.

Глава 3

УМЕНИЕ ПОПАДАТЬ В НЕПРИЯТНОСТИ

Рассвет, незаметно прокравшись сквозь незакрытые жалюзи, уколол меня в глаз солнечным лучом и принялся нашептывать на ухо едва различимые шорохи зарождающегося дня, настойчиво советуя не терять времени даром.

— Встаю, встаю, — забормотал я, борясь с дремотой и нашаривая на прикроватном столике сигареты. Щелкнув зажигалкой, я затянулся, выпустил в потолок струю сизого дыма и только тогда решительно распахнул ресницы. — Между прочим, у меня дома сейчас глубокая ночь, — сообщил я рассвету, оглядевшись вокруг и не найдя другого собеседника. — Хотя, может, ты и прав, дружище. Было бы глупо проспать восход солнца, находясь в стране этого самого «восходящего солнца». Так что претензий к тебе не имею. Чего не скажешь о вчерашних молодчиках. — пробормотал я, разглядывая свое ложе, испещренное черными оспинами пулевых ожогов, — Ладно, где наша не пропадала.

Я махнул рукой, погасил сигарету и поплелся в душ, потягиваясь и зевая. Тело, привыкшее за последнее время к утренним пробежкам, напомнило о себе тянущей болью в застоявшихся мышцах. Объяснив ему, что сейчас нахожусь в отпуске, и потому об измывательствах над собой не может быть и речи, я забрался под ледяной душ и тем самым окончательно отбил у организма охоту спорить, возомнив о себе невесть что. Докрасна растерся полотенцем, напился чаю, выкурил еще сигарету и, одевшись, спустился в холл. Портье, завидев меня, продемонстрировал дежурную улыбку и вежливо поклонился:

— Коннитива, Махиниси-сан!

— Коннитива, — отозвался я после минутного раздумья, осознав, как в этих краях звучит моя фамилия. — Тут вот какое дело, портье-сан. — Я замялся, не зная, как объяснить ему перемены, произошедшие с имуществом отеля, стоявшем в моем номере. — Ко мне вчера вечером заглянули приятели, и мы немного… гм, повеселились, понимаете?

Портье еще раз поклонился, сменив дежурную улыбку на улыбку искреннего восхищения моей персоной, и радостно ответил:

— Викаримасен, Махиниси-сан! Ду ю спик инглиш?[6]

— Стал бы тут с тобой мучиться, говори я по-английски, — разозлился я, крайне разочарованный бестолковостью персонала. — Короче, за ущерб я заплачу, это не проблема. А уж ты, дружище, постарайся не вызывать полицию, обнаружив следы от пуль в моем номере, ладно? Ноу полис — ноу проблем, о’кей? — выдал я наконец нечто, ставшее венцом моего мыслительного процесса.

Японец посерьезнел, почему-то перестал улыбаться и кивнул, настороженно глядя на меня.

— Вот и славно, — обрадовался я, искренне считая, что мы с ним договорились. — Главное, помни: ноу полис — ноу проблем!

Повторяя эту фразу, как рекламный слоган, я покинул холл в прекрасном расположении духа и очутился на улице. Если в моих родимых краях весна наступала лишь по календарю, то здесь, в Киото, она обосновалась уже уверенно, активно заявляя свои права и разворачивая зелень клейкой листвы на ветках деревьев. Я неторопливо двинулся по улице, решив не брать такси и для начала просто осмотреться. Однако вскоре я уже горько раскаивался в этом непродуманном шаге. Желток солнца, плавающий в небесном аквамарине, с каждой минутой все сильнее раскалял асфальт под ногами, выдавливая бисеринки пота на лице и заставляя поминутно озираться в поисках спасительной тени какого-нибудь ресторанчика или кафе. «Понятно теперь. — подумал я, стаскивая с себя куртку. — почему так легко был одет тот парень в аэропорту, попавший в лапы доблестных органов. Не иначе, как он бывал здесь раньше, а потому знал, что в Японии весной гораздо теплей, чем в российской глубинке летом». Воспоминания о бедолаге, так и не улетевшим рейсом 773, отвлекло меня на какое-то время; но вскоре жажда, действовавшая заодно с решившим доконать меня солнцем, накалилась на плечи тяжелой ношей. Что за идиотская у меня страсть к пешим прогулкам!

Улица, по которой я шагал, казалась нескончаемой. Банки, офисы, какие-то конторы с бесконечно снующими туда-сюда клерками в белоснежных рубашках, густые толпы деловитых прохожих на тротуаре, а также полное отсутствие исторических достопримечательностей в обозримом пространстве, ради которых, собственно, все и затевалось. Все это начинало здорово раздражать мой обезвоженный разум. Пыхтя и отдуваясь, я упрямо двигался вперед, мечтая уже не о самурайских реликвиях, а о чашке чая или стакане минералки. Но то ли и впрямь ресторанов в этом районе города было негусто, то ли я невнимательно разглядывал вывески с маловразумительными закорючками иероглифов; так или иначе, отдыха от солнца не предвиделось, как и конца этому утомительному марафону.

«Ну и черт с ним», — решил я еще через полчаса, еле передвигая ноги и облизывая пересохшие губы. Придется подчиниться обстоятельствам, вернуться в отель и попросить портье разыскать для меня русскоязычного гида. Конечно, мне не очень нравилась идея осматривать город в компании болтливого попутчика, барабанящего заученные наизусть фразы из истории Японии и украдкой поглядывающего на часы. Зря, тяжело вздохнул я, ох зря отпустил ночных гостей просто так. В порядке компенсации за доставленное беспокойство их следовало поработить на время, заставив быть проводниками в незнакомом городе. И никуда бы они не делись, голубчики, мстительно усмехнулся я, представив, с какой рожей они любовались бы вместе со мной каменными садами Киото!

Впрочем, теперь эта возможность упущена навсегда. Понурясь, я повернул обратно. Дорога в отель представлялась мне бесконечной, словно переход из чистилища в рай. Желтые тела такси периодически мелькали в густом потоке транспорта, текущего по улице, но никак не реагировали на мои отчаянные жесты. Они ехидно подмигивали мне красными огоньками и спешили дальше, развозя своих пассажиров. Видимо, спеша проскочить перекресток, я не обратил внимания на сигнал светофора; по крайней мере, скрежет тормозов и визг шин, стираемых об асфальт, стремительно приближающийся сбоку, заставили меня вздрогнуть и обернуться. Тяжелый «ниссан-сафари» несся прямо на меня, отчаянно гудя и мигая фарами. Мгновенно позабыв про усталость, я отпрыгнул в сторону, подобно перепуганному кенгуру, и выругался вслед лихачу. Джип остановился, упруго качнувшись, и из распахнувшейся двери донесся поток отборного мата. Повезло, обрадовался я, осторожно приближаясь к машине. Встретить в чужих краях соотечественника было чертовски приятно.

Хотя мрачный верзила, сидевший за рулем, явно придерживался другого мнения на этот счет. Во всяком случае, он не больно-то спешил разделить мою радость по поводу нечаянной встречи. Вместо этого он окинул меня презрительным взглядом и процедил:

— Русский?

— Ага, — кивнул я, с интересом разглядывая его машину. — А как ты догадался?

— Как?! — Верзила закашлялся от негодования. — Ты что же, думаешь, будто в Японии, кроме наших, есть еще идиоты, перебегающие улицу на красный свет?! Нет, ты мне ответь, шустрило! — все больше заводился он.

Я огляделся по сторонам. Действительно, таких идиотов больше нигде не было видно. Сами японцы дисциплинированно замирали на перекрестках, едва светофор начинал мигать.

— Ладно, не сердись, — попросил я. — Оба виноваты.

— Оба?! — Моя версия явно не умещалась под его узким лбом. — Что значит — оба?!

— Господи, вот пристал, — вздохнул я, — Ну хорошо, хорошо. Будем считать, что я виноват чуть больше твоего. Доволен теперь? — Верзила не возражал, — А машина у тебя — загляденье просто. Какого года выпуска?

— Этого. Свежак. — Он подобрел и уже смотрел на меня без прежней суровости. — Чего по улицам шляешься в такую жару? Турист?

— Угу.

— Оно и видно, — бросил он, смачно сплевывая на асфальт и с вызовом глядя на заметившего это японца. — Дуй давай отсюда, косоглазый, ишь, уставился… А если турист, то чего здесь забыл? В этом квартале банки и конторы, даже магазинов нет. Деловой район, соображаешь? — Он с сомнением посмотрел на меня.

— Да уж не глупей тебя буду, — обиделся я, — Мне бы…

— Сейчас объясню, — важно кивнул он, — Тебя, конечно, в первую очередь интересует не это фуфло, — он ткнул пальцем в сторону ближайшего небоскреба, — а кабаки и девки. Верно?

— Э-э-э…

— Ну тогда молчи и не перебивай. Для начала загляни в «Хэйрози-клаб»…— Верзила оживился и принялся со знанием дела перечислять злачные места Киото, поразившие в свое время его убогое воображение.

— Этим я, конечно, тоже интересуюсь. — Мне наконец удалось вклиниться в поток его поучений. — Но хотелось бы заодно… раз уж оказался в Киото, — извиняющимся тоном пояснил я, — хотелось бы взглянуть и на местные достопримечательности. Замки сегунов, чайные домики…

— А-а-а. — разочарованно протянул он. Стало ясно, что в его глазах я окончательно упал и шансов на реабилитацию нет. — Какого ж тогда дьявола ты здесь рысачишь? Только людям ездить мешаешь! Отправляйся в Старый город, там и будешь пялиться на самурайские избы из бамбука и прочую хренотень. Ладно, поехал я, а то заболтался тут с тобой, понимаешь. — Верзила попытался захлопнуть дверь.

— А как туда попасть, в Старый город? — с надеждой спросил я, цепляясь за ручку двери с наружной стороны.

— На такси, как еще? Вон стоянка, балда. — Он ухмыльнулся и сорвался с места.

Поразмыслив, я решил последовать его совету. В плане такси, разумеется, а не в плане злачных заведений. Добравшись до стоянки, и впрямь находившейся поблизости и непонятно, как незамеченной мною раньше, я забрался на заднее сиденье ближайшей машины, с наслаждением окунувшись в мир кондиционированного воздуха. Потом подмигнул таксисту, показал ему зеленую купюру и сказал:

— Старый город, дружище. Хистори Киото, андестенд?

Тот кивнул, завел двигатель и неторопливо повез меня на встречу с прошлым Киото. Вскоре я уже бродил, позабыв про усталость, по его улочкам, улыбался, подмечая отголоски давно минувших лет, с восхищением разглядывал японские сооружения, такие изящные и воинственные одновременно. Солнце уже проделало большую часть своего пути, когда я задержал шаг у небольшого одноэтажного здания, из низеньких дверей которого выходили довольные люди с красными распаренными лицами. Смекнув, что раз им там понравилось, то и мне следует заглянуть, я юркнул внутрь.

— Сэнто? Фудэ? — спросил, вырастая на моем пути, коренастый японец в темно-синем кимоно.

— Фудэ, фудэ. — пробормотал я, оглядываясь по сторонам и начиная догадываться, что попал в баню.

Японец, не теряя времени, забегал пальцами по клавишам вполне современного кассового аппарата и протянул мне чек.

— Ладно уж, — решился я, доставая деньги. — Посмотрим, что у вас тут за бани.

Японец в кимоно выложил передо мной стопку белоснежных простыней и жестом предложил раздеваться. Поколебавшись, я сбросил с себя одежду и, двинувшись вслед за ним, оказался в помещении, наполненном густым туманом. Туман при ближайшем рассмотрении оказался паром, поднимающимся из больших деревянных бочек. Кроме пара, на поверхности бочек плавали чьи-то удовлетворенно кряхтящие головы.

— Вообще-то я уже принимал с утра душ, — с сомнением произнес я, глядя на эти головы и прикидывая, какой температуры вода может оказаться в бочках. Кряхтение купающихся уже не казалось мне проявлением удовольствия. Скорее, наоборот. — А обычной сауны у вас здесь нет?

Банщик что-то хрипло проклокотал на своем тарабарском языке и подтолкнул меня к ступеням, ведущим к пустующей пока бочке.

— Это плохо, что сауны нет, — уныло бормотал я, нехотя забираясь наверх и с тревогой глядя на бурлящую паром поверхность воды.

При этом я невольно вспоминал сказку про Ивана-дурака, которого в подобной же лохани чуть не сварила Баба-Яга. Правда, у старухи не было темно-синего кимоно, как у моего банщика, но суть дела это почти не меняло. Градусов 90 будет, определил я, осторожно опуская в воду мизинец ноги и пытаясь припомнить, как выкрутился из подобной ситуации былинный герой. По-моему, он сам сварил настырную старуху, наконец пришло мне на ум, и, озаренный этой светлой мыслью, я развернулся к банщику. Но он, устав, видимо, наблюдать за нерешительным посетителем, уже опередил меня. Одним ловким жестом он ускорил процесс моего погружения, спихнув в бочку вашего покорного слугу и довольно бормоча что-то при этом.

— А-а-а! — заголосил я во всю мощь своих легких, норовя выбраться обратно. То, что в бочке находится чистейший кипяток, сомнений больше не вызывало. — Сварил ведь, окаянный!!

— О-о! — отозвался неумолимый банщик, безжалостно окуная меня обратно и укоризненно качая головой.

Немного пристыженный, я затих на дне деревянной лохани, вяло шевеля ошпаренными конечностями и прикидывая, насколько успешно пройдет операция по пересадке новой кожи. С тем, что старая с минуты на минуту сползет с обваренного тела, я уже почти смирился. Банщик, видя мою покорность, довольно закивал, впервые за это время улыбнулся и пошел куда-то по своим делам, пропав в густой белесой пелене. «Наверное, за новой жертвой отправился, душегуб», — расслабленно подумал я, чувствуя, как разваренное мясо медленно, но верно отделяется от костей. Вылезать из бочки почему-то уже не хотелось. Я прикрыл глаза, перестав ощущать свое тело и лишь иногда тихонько постанывал, делясь таким образом впечатлениями с другими страдальцами, упакованными в деревянную тару. Мысли в голове стали ватными, а вскоре и вовсе испарились куда-то, вытесненные паром из черепной коробки. Так я и блаженствовал, постепенно приближаясь к нирване, пока у моей бочки снова не замаячил тип в кимоно. Бесцеремонно похлопав меня по голове, он жестом показал, что время вышло и пора освобождать бочку для других клиентов.

— Вот уж фиг тебе, — злорадно сообщил я, норовя скрыться на дне. — Как сунули сюда, так и вынимайте. Сам я отсюда ни за что не уйду.

Японец, изловчившись, ухватил меня и, поднапрягшись, вытащил-таки из воды. Затем набросил на плечи простыню, заботливо укутал меня и усадил остывать в соседнем зале.

— Эх, чайку бы сейчас, — мечтательно пробормотал я, откидываясь к стене и снова закрывая глаза.

— Ишь, чего захотел, — запыхтел мне в ухо чей-то злой голос. — Ты почему опоздал, а?!

Я лениво приоткрыл один глаз и посмотрел на говорившего. Круглолицый толстяк, багрово-красный и здорово смахивающий на замотанную в полотенце ветчину, стер с лица капли пота и промямлит:

— Здорово!

— Привет, — равнодушно отозвался я, отметив про себя, что в Киото, оказывается, пруд пруди моих соотечественников. Просто шагу ступить нельзя, чтобы не вляпаться.

— Так почему ты опоздал? — не унимался толстяк, которому, видимо, приспичило поболтать.

— Куда? — Я открыл второй глаз и уставился на болтуна, мешающего мне полностью впасть в состояние бездумного самосозерцания.

— Как «куда»?! — запыхтел он. Мой ответ ему чем-то не понравился, — Ты что, перегрелся?!

— Ага, — честно признал я, вновь опуская ресницы. Впрочем, сейчас я был готов согласиться с чем угодно, лишь бы он оставил меня в покое.

— Оно и видно, — сказала ветчина. — Нам, конечно, известно, что случилось вчера ночью в твоем номере, но это ведь не повод опаздывать на целых четыре часа, верно? Я тут чуть не умер от разрыва сердца, ползая по этим дурацким бочкам!

— Да? — Я изобразил на лице вежливое сочувствие.

— Да! — рявкнул он. — И вообще, что за непонятные финты ты откалываешь в последнее время, может, объяснишь? Зачем битый час слонялся сегодня по улицам, прежде чем приехать сюда? Зачем, черт возьми, притворяешься, что не говоришь по-японски? И что за дела у тебя с этим уродом на «сафари», с которым вы болтали? Отвечай! — требовательно проорал толстяк в мое ухо.

Я удивленно посмотрел на него и тут же отвернулся. В глазах толстяка плескалось неподдельное бешенство. Вот уж кто точно перегрелся, усмехнулся я, представив, как он в течение четырех часов пускал пузыри в кипятке. Здесь и не захочешь, а взбесишься.

— Чего это ты лыбишься, а? — Моя улыбка толстяку тоже не нравилась, — Ты забыл, братан, кто я такой?

— Откровенно говоря, да. — признался я, на всякий случай отодвигаясь подальше от него. Судя по всему, японские бани здорово пошатнули психику этого человека, и как ему помочь, я не знал.

— Что?! — невероятным усилием воли круглолицый подавил вспышку гнева, готовую прорваться наружу и испепелить меня. Потом он набрал полную грудь воздуха, медленно выпустил его и принялся цедить слова, чеканя каждый слог, — Ну вот что, брат лихой. Тебя рекомендовали Зиме как грамотного спеца. Правда, нас не предупредили, что с головой у тебя не все в порядке. — Толстяк выразительно покрутил пальцем у виска. Бедолага, он и не подозревая, кто из нас сумасшедший на самом деле. — Но это, как говорится, уже нюансы. Главное — это ликвидация Киная. И не вздумай, — снова яростно зашипел он, брызжа слюной и с ненавистью глядя на меня. — не вздумай водить меня за нос и уверять, будто ничего не помнишь и не знаешь. Ты все понял, говнюк?

— Ага, — кивнул я. Не спорить же мне было с этим безумцем? Хотя эпитет, которым он меня наградил, проглотить было нелегко.

— Так-то лучше, — подобрел толстяк. — Теперь слушай и запоминай. Вечером поедешь в «Хэйрози», это ночной клуб…