Айболит в законе

— Слышал, у вас проблемы, — осторожно начал я.

— У меня?! — он криво усмехнулся, и я понял, что на самом деле проблемы возникли вовсе не у него, а у того, кто так неосмотрительно решился потревожить покой Богданова.

— Кстати, моё предложение ещё остаётся в силе, — он поднял на меня глаза, и я почувствовал себя, как в далёком детстве, маленьким и неуклюжим.

— В смысле — держаться подальше от вашей дочери? — уточнил я, немного отодвигаясь на всякий случай. Бог знает, что там у него на уме. Тревожить родительские чувства бывшего чемпиона Союза по боксу — занятие чрезвычайно опасное.

Он заиграл желваками и зарычал:

— При чём здесь Наташка? Пусть бегает за тобой, сколько влезет, если такая дура. Вы, я смотрю, два сапога пара. Оба немного того. Вообще, Махницкий, ты можешь говорить серьёзно?!

— Могу, — сознался я.

Горенец за спиной Богданова показал мне кулак. Просит не злить босса, догадался я.

— «Могу»… — передразнил меня бывший тренер. — Не надоело тебе дурака валять? Не мальчишка ведь уже, доктором стал, повоевать успел…

Далее последовало перечисление моих званий, наград и прочих регалий, которое я из врождённой скромности пропустил мимо ушей. Когда оно закончилось, Богданов посопел и спросил:

— Так не надумал ещё ко мне в команду уйти? Я бы из тебя быстро человека сделал, — задумчиво произнёс он, почему-то глядя при этом на свои кулаки.

— Нет, нет, — замахал я руками, до смерти напуганный его последним замечанием.

— Гм, — он помолчал и снова посмотрел мне прямо в глаза. Было в его взгляде что-то непонятное, совсем не похожее на прежнего Богданова. То ли просьба, то ли тоска непонятная. Как будто хотел попросить о чем-то, но не решался. — Ладно, коли так. Выздоравливай.

Он легко поднялся со стула, тряхнул мне на прощание руку и ушёл. Горенец пообещал ещё заскочить и помчался его догонять. Я побродил по палате, потом сунул в рот сигарету и прилёг на кровать. Просить Богданов никогда не любил. Чаще требовал, и добивался своего, идя напролом. Я перевернулся на бок и решил: сама мысль о том, что Богданов хотел просить о чём-либо меня, нелепа. Кто я такой, в конце концов? А что-бы он при этом ещё и нерешительность проявил — вообще нонсенс. Или просто укатали сивку крутые горки? Непохоже, он и не в таких передрягах бывал. Странно всё это, решил я, гася окурок.

Наташа приехала ближе к обеду. Она вошла, принеся с собой запах мороза и ещё чего-то, неуловимого и волнующего.

— Здравствуй, — она замерла на пороге.

— Здравствуй.

Я подошёл к ней, взял за руку и виновато потёрся о неё щекой.

— Не обижайся за вчерашнее, ладно? Женька просто неудачно пошутил, только и всего. Больно мне нужны его медсёстры! У меня самого в отделении такие красавицы работают, — я попытался обнять её.

— Подожди, Саша, — она решительно высвободилась и прошла в палату. — Давай сначала кое-что обсудим.

— Давай, — неохотно согласился я, присаживаясь рядом с ней на кровать.

— Во-первых, я больше не работаю в твоём отделении, — Наташа скрестила стройные ноги и вытянула из сумочки сигарету.

— Да ну? — удивился я. — А что так?

— Видишь ли, Саша… Когда-то мне хотелось быть рядом с тобой. Любой ценой, — она усмехнулась и щёлкнула зажигалкой.

— Теперь, значит, не хочется, — протянул я.

— Как сказать. В общем, у меня изменились обстоятельства. Тебе ведь я всё равно не нужна, правда? Только путаюсь под ногами. Надоело навязываться, — она гордо повела головой.

— Наташа, прекрати говорить глупости! — возмутился я. — Ты мне никогда не мешала. Я к тебе прекрасно отношусь и…

— Вот именно, прекрасно относишься, и не более того. Дело, Саша, даже не в том, что ты, едва поднявшись на ноги, принялся бегать за девочками из отделения. Когда Олег привёз тебя сюда, первые сутки ты бредил. Знаешь, кого ты постоянно звал?

— Догадываюсь, — буркнул я, мрачнея.

— Вика — это твоя бывшая жена?

— Да.

Я встал с кровати и закурил.

— Неужели ты до сих пор не можешь её забыть? Ведь столько лет прошло?

Я промолчал. Вообще, глупый вопрос, по-моему. Если бы мог — давно выкинул бы её из головы.

— Почему ты молчишь? — Она подошла и встала у меня за спиной.

Я обернулся. Господи, ну почему так получается? Ведь Наташа мне по-настоящему нравится. Нравится смотреть на её свежее лицо, любоваться изящной фигуркой; нравится поддразнивать её и вглядываться в зелёные омуты глаз, улавливая отражающиеся там мысли и желания. Но что-то мешает мне сделать маленький шажок навстречу и перейти разделительную полосу между «нравится» и «люблю». Наверное, то, что в любовь я верю не больше, чем во второе пришествие Христа. Но объяснить Наташе эту прописную истину я не могу. Это всё равно, что растоптать бабочку. А Вика… Не могу же я запретить ей сниться! Ерунда какая-то получается, обреченно подумал я, ломая в пальцах сигарету.

— Ладно, Саша, закрыли этот вопрос, — так и не дождавшись ответа, Наташа отвернулась, и я почувствовал себя мерзавцем.

— Отец приезжал к тебе? — спросила она, подходя к окну. Солнечный зайчик прыгнул ей в волосы и закопошился там, устраиваясь поудобней.

— Приезжал. Кстати, был очень удивлён, увидев этот халат. Я-то всё голову ломал, где ты его откопала. Такие в магазинах не продают, штучный экземпляр.

— Отцу из Эмиратов привезли в подарок. Ты прав, работа, действительно, ручная. О чём вы с ним говорили?

— Да так, о разном, — я не очень хотел посвящать её в подробности. — Для начала он прочитал мне мораль на тему того, каким я должен быть. Потом…

— Он предлагал тебе работать у него? — перебила она.

— Гм. Да, — признался я. С каких это пор Богданов стал делиться своими планами с членами семьи? Раньше он и на пушечный выстрел не подпускал их к своему «бизнесу».

— Что ты ему ответил?

— Отказался, конечно.

— Почему? — тонюсенький столбик пепла с её сигареты сорвался вниз.

— Что значит — почему? — начал злиться я. — Потому что не хочу.

— Вот как, — Наташа аккуратно погасила сигарету. — Почему не хочешь?

Я возмущённо запыхтел.

— Наташа, я, если ты забыла, врач. У меня есть любимая работа. И мне надоело выслушивать от своих знакомых замечания на тему: кто твои друзья и почему ты сам всё больше становишься похожим на «братка». Я врач, Наташа, а не гангстер.

— А мой отец, значит, гангстер? — она криво усмехнулась. — Бандит, в общем. Так получается? Здорово.

Я буркнул что-то себе под нос.

— А ты помнишь, Саша Махницкий, то время, когда этот бандит целыми днями пропадал с тобой в спортзале? С тобой и такими, как ты, хотя дома его ждали дети. Помнишь, как однажды ты заболел воспалением лёгких? А то, как каждый вечер к тебе домой прибегала его дочь, чтобы по поручению отца справиться о твоём здоровье?

Я поморщился. Об этом можно было и не напоминать. Уж что-что, а щебетание маленькой Наташи Богдановой в прихожей нашей квартиры я не забыл. Она звонким голоском передавала привет от папы, с серьёзным видом выслушивала рапорт матери о моём самочувствии и шла вместе с ней пить чай. А мне становилось легче, и мысль о том, что Владимир Борисович не забыл про меня, грела душу. Потому что тогда он был единственным человеком, на которого я хотел быть похожим.

— Так помнишь или нет?! — её вопрос вернул меня к действительности.

— Помню, — хмуро кивнул я.

— И у тебя хватило совести отказать ему, когда потребовалась твоя помощь?

— Об этот речь не шла, — попытался оправдаться я.

— Ах, вот как! Он что, должен был упрашивать тебя?! Сам предложить свои услуги ты не догадался? Видимо, твоя сообразительность не идёт дальше того, чтобы запудривать головы хорошеньким девчонкам.

— При чём здесь это? — возмутился я.

— При том, — отрезала она. — Вот что я тебе скажу, Саша. Ты не умеешь платить по долгам. Ты злой и холодный человек, ещё и неблагодарный, как теперь выяснилось. Не нравятся те друзья, что у тебя пока есть? Не переживай, скоро и их не будет. Потому что они, в отличие от тебя, друзей в беде не бросают и другим этого не прощают. А ты всегда будешь один, будешь сам от этого мучиться, но ничего изменить уже не сможешь. Ладно, выздоравливай и продолжай бегать за каждой юбкой в тщетной надежде забыть свою ненаглядную Вику, — она зло блеснула глазами, но потом прикусила губу и продолжила: — Знаешь, Махницкий, мне тебя жаль. Пока.

Дверь захлопнулась с негромким стуком. Я подошёл к окну и принялся разглядывать морозные узоры на стекле. Выслушивать чьё-либо мнение о себе — пустая трата времени. Я такой, какой есть, и ломать характер уже поздновато. Но насчёт того, что я не умею платить по долгам — здесь Наташа явно переборщила. Хотя, как знать… Но чем, в конце концов, я могу быть полезен её отцу? Испорчу только всё своей самодеятельностью. А просто быть на побегушках при ком-то — это не по мне. Личная свобода — вещь слишком ценная, чтобы подвергать её таким рискованным экспериментам. Нет, никогда мне не понять, что имела в виду Наташа, говоря о моём нежелании помочь её отцу. Она, кстати, по-моему, обиделась не на шутку. Я попробовал подсчитать, сколько раз это уже случалось, но быстро сбился со счёта и махнул рукой. Подумаешь, тоже мне, дева-воительница выискалась. Но на душе всё равно было противно. Как ни крути, а со своими бедами я прибежал, и совсем недавно, именно к Богданову. Точнее, к Горенцу, но это мало меняет дело. Тишина давила на уши. Я дохромал до кровати и лёг, уткнувшись лицом в подушку.

Разбудило меня осторожное шуршание за спиной. Я повернул голову. В палате возился широкоплечий субъект, выгружая на стол очередную порцию съестного, которое мне не суждено было поглотить. Я кашлянул. Субъект обернулся и оказался Мишаней. Когда-то этому здоровяку из Горенцовской бригады прострелили на разборке ногу, и мне пришлось с ним повозиться. Помнится, он ужасно боялся уколов и всегда начинал роптать, завидев шприц в моих руках. Однако теперь его физиономия казалась абсолютно довольной и выражала искреннее сочувствие.

— Здравствуйте, док. Извините, что разбудил. Наталья Владимировна велела передать вам…

— А-а-а, — обрадовался я, спуская ноги с кровати. Выходит, Наташа не очень обиделась.

— Передать вам, — продолжил Мишаня, — что больше не сможет вас навещать. Поэтому поручила мне присматривать, чтобы у вас всё здесь было. Так, вот фрукты, вот мясо, — он снова принялся загромождать стол.

— Понятно, — кисло протянул я. — Стой, а это зачем?

Мишаня замер, а потом аккуратно присоединил ещё одну бутылку коньяка к четырём, уже выстроившимся батареей на подоконнике.

— Ну… Это, значит, моя инициатива, — расплылся он в улыбке. — А что? В больничке тоска, а с этим делом, — он погладил горлышко бутылки, — никогда не соскучишься. Пиво я в холодильник поставил.

— Инициатива, конечно, прекрасная, что и говорить. Одна беда: я ведь не пью, Мишаня.

— Что, совсем?! — изумился он. — Да, док, здорово вас прижало. Кто бы мог подумать?

— Успокойся, авария здесь ни при чём. Это дело я забросил уже давно, надоело в одночасье.

— Понимаю, — Мишаня хитренько прищурился. — Что ж; есть у меня, чем и непьющему побаловаться.

Он выложил на стол какой-то свёрток и несколько папиросных гильз.

— Гашиш? — поинтересовался я.

— Ага. Зимничок, — он явно ждал моей благодарности.

— Спасибо, конечно, но лучше убери, — попросил я.

— Что, и это уже надоело? — глаза Мишани округлились.

— Нет, врачи запретили, — хмыкнул я. — Ты садись, не стой. Рассказывай, как дела у вас. А то Горенец заскочит на секунду, и тут же убегает, слова из него не вытянешь.

— Ему сейчас некогда, — Мишаня важно надул щёки, поглаживая бритую голову. Стул под ним жалостно скрипел и раскачивался.

— Ты можешь нормально объяснить, что происходит? — спросил я. — Налей себе коньяка и рассказывай.

Он не заставил долго себя упрашивать. Проглотив одним махом полбутылки «Мартеля» так, будто это был яблочный сок, он откинулся на захрустевшую спинку стула и произнёс:

— Дела, док, поганые. В чём суть, не знаю, я простой боец. Меня в тонкости не посвящают. Но есть у меня такое чувство, что все кругом на нас за что-то ополчились. Точнее, не на нас, я-то никому не нужен. На Богдана. И пацаны наши так же думают. Вот недавно тачку чуть не под ним рванули. Причём, он даже сесть в неё не успел. Рванули так, напоказ, будто предупреждение сделали.

— Кто сделал?

— Без понятия, — он отхлебнул коньяку. — Хорошая вещь, зря отказываетесь. Так вот, этого, думаю, и сам Богдан не знает. Знал бы — уже навели бы разборки, — он недобро усмехнулся.

— Вот ты говоришь, что все на вас ополчились. В чём конкретно, кроме Богдановской машины, это выражается?

— Ну, как сказать, — он задумался. — Нет, в открытую, конечно, никто не рыпается. Но смотрят так… Как будто нас уже давно похоронить должны, а мы всё ещё путаемся под ногами.

— Кто смотрит? — не выдержал я.

— Я так с ходу не скажу, — он озадаченно потёр нос.

— Ладно, — усмехнулся я, поняв, что больше из него ничего не вытянешь. — А правда, что в городе кавказцев стало больше?

— Что есть, то есть, — оживился он. — Как тараканы, откуда-то понабежали. К нам они, конечно, не лезут, но мы с пацанами всё равно хотели их для порядка бомбануть.

— И?

— Богдан запретил, — Мишаня снова помрачнел. — А жаль. Горенец тоже недоволен. Он эту погань чёрную не жалует.

Что ж, у Олега есть для этого причины, подумал я. Пройдя, как и я, Чечню, он порядком подрастерял чувство братского интернационализма. И не мне осуждать за это бывшего однополчанина.

— Ладно, пора, — Мишаня поднялся, полностью заслонив собой просвет окна. Золотая цепь тускло блеснула на мощной шее. — Завтра заскочу. Что привезти?

— Одежду.

— В смысле?

— В прямом. Чтоб по улице можно было ходить.

— А вас что, уже выписывают?

— Вроде того. Завтра точно выпишут, — пообещал я.