Айболит в законе

— Что ты пристал к ребёнку? — Тётка расцеловала меня и прослезилась. — Совсем ты, Саша, исхудал. Надо побольше есть и меньше курить.

— Так и сделаю, — пообещал я. — Ну, что вы стоите. Садитесь.

— Да, Санька, напугал ты нас. — Дядька присел на кровать и закурил, стряхивая пепел на пол. — Ты почему мне ничего не сказал? Обещал ведь! А так я на совещании только узнал, что ты в аварии чуть не погиб. Что у тебя с этим Сысоевым вышло-то?

— Так получилось, — я сделал виноватое лицо.

— Получилось, — проворчал он неодобрительно.

Дядя Паша работает в милиции. Чем конкретно он там занимается, — убей бог, не знаю, но строить из себя большого начальника очень любит. Выглядит это довольно смешно, и я не обижаюсь.

— Да ладно тебе, — хлопнул я его по колену. — Рассказывай лучше, как у тебя дела.

— А что у меня? Работаем потихоньку. Софья, ну что ты сидишь? Корми парня, пока всё не остыло.

Тётка охнула и засуетилась. Я с тоской наблюдал, как стол в моей палате превращается в филиал буфета. Банки, баночки, кастрюльки — всё это заполонило стол и грозило занять ещё и подоконник.

— Надеюсь, вы понимаете, что съесть это одному человеку невозможно даже за месяц? — осторожно поинтересовался я, косясь в сторону безразмерной сумки, откуда непрекращающимся потоком продолжала появляться снедь.

— Почему? — искренне удивилась тётка.

Я оглядел её дородный силуэт, покачал головой и ничего не сказал. Спорить с женщиной, задавшейся целью закормить тебя до смерти, бесполезно. Смирившись, я подсел к столу и под её бдительным оком принялся за еду.

— Кстати, недавно Богданова взорвали, тренера твоего бывшего, — сказал дядя Паша, бросая окурок в вазу с цветами и не обращая ни малейшего внимания на негодование жены по этому поводу.

Я поперхнулся и отчаянно закашлялся. Пельмень в моем горле застыл в раздумье, но в конце концов образумился и скользнул в желудок.

— Как? — прохрипел я, вытирая выступившие слёзы.

— Так, — дядя Паша невозмутимо принялся колотить меня по спине. — Ему-то самому ничего, не успел в машину сесть. Повезло, в общем. А тачку разнесло, да. Жаль, конечно. У него «лексус» новенький был. Да ты должен был её видеть, в одном дворе ведь живёте.

— А кто взорвал? — спросил я, уворачиваясь от крепких ладоней дядьки, которому явно понравилось лупить меня по спине.

— Откуда ж мне знать? — он наконец оставил меня в покое. — Что, полегчало?

— Ага, — я отодвинулся от стола и сунул в рот сигарету. — Но ведь кто-то же его заказал?

— Конечно. — Дядя Паша тоже закурил. — Ты ещё не вздумай туда соваться, — вдруг нахмурился он. — И вообще, Александр, я с тобой хотел серьёзно поговорить. Ты когда прекратишь во всякие истории влипать? Ты себя в зеркале видел?

— Видел, — нехотя признал я.

Нет, ну что за день! Все вокруг, словно сговорившись, учат меня жизни. Как будто я специально только тем и занимаюсь, что ищу неприятности на свою бедную голову.

— Выводы сделал? — не унимался настырный родственник.

— Что ты опять пристал к ребёнку? Он ещё после аварии толком в себя не пришёл, а ты лезешь со своими нотациями! — возмутилась тётка.

Я с благодарностью посмотрел на неё. Зря, кстати. Потому что она погладила меня по бритой голове и сказала:

— Ничего, Саша. Вот отрастут волосики, мы тебя женим, и будешь жить, как все нормальные люди. У меня уже и девушка есть на примете. Из очень хорошей семьи, между прочим, — и она многозначительно уставилась на меня, явно ожидая, что я поощрю её начинание.

Я охнул и откинулся на спинку стула. Нет, родственники точно решили меня доконать.

— Вам, наверное, уже пора? — слабым голосом предположил я. — Спасибо, что не забываете. Обязательно заходите как-нибудь ещё.

Тётка обиженно поджала губы и принялась убирать со стола пустую посуду. Дядя Паша тоже принялся одеваться, попутно читая мне лекцию о том, как я должен себя вести в будущем. Проводив гостей, я доплёлся до кровати и рухнул на неё в изнеможении. Если до их прихода у меня болела голова, то теперь заболел ещё и живот, набитый до отказа тёткиной стряпнёй.

— Махницкий, вы будете обедать в палате или пройдёте в столовую? — льда в Светином голосе со времени нашей последней встречи ничуть не убавилось. — Господи, как здесь накурено! Кто разрешил вам курить в палате?

— Пастухов, — нахально соврал я.

— Евгений Петрович не мог этого позволить, — ответила она, распахивая форточку. — Впрочем, то, что вы постоянно лжёте, я уже поняла. Так как с обедом?

— Объявляю голодовку, — обиженно произнёс я, — которая продлится до тех пор, пока вы, Светочка, не улыбнётесь мне своей очаровательной улыбкой.

— Для вас я не Светочка, а Светлана Алексеевна, — вздёрнула она хорошенький носик. — И улыбаться я вам не собираюсь.

— Очень жаль, — протянул я. — Тогда хотя бы померяйте давление. Голова раскалывается.

Она недоверчиво посмотрела на меня, но потом взяла тонометр и присела на кровать.

— Можно мне положить руку вам на колени? — спросил я. — Вам так будет гораздо удобнее.

— Нет, — отрезала она, захлёстывая манжету на моей руке и накачивая её. — Сто сорок на девяносто. Повышенное.

— Неудивительно, если учесть, что вы рядом, — усмехнулся я, а про себя подумал, что раньше со мной таких неприятностей не случалось.

— Подождите, сейчас я принесу таблетку.

— Вместе с таблеткой захватите для меня немного вашей благосклонности, — попросил я.

Готов поклясться, что, выходя из палаты, она улыбнулась. Довольный, я потянулся за сигаретой, но рука повисла в воздухе. Если после сотрясения у меня начало шалить давление, то о табаке придётся забыть, хотя бы на время. Как это сделать, я не представлял, поэтому сунул в рот сигарету и сосредоточенно закурил. Вернувшаяся Света принесла таблетку, снова отругала меня за курение, конфисковала сигареты и сделала напоследок укол, от которого я немедленно задремал.

Проснувшись, я долго лежал, глядя в вечернее небо за окном. Месяц неторопливо гулял по нему в окружении свиты звёзд, роняя на землю слабый неяркий свет. Внизу, под окном, прошёл кто-то, и снег звучно захрустел под его каблуками. Я потянулся и понял, что пора бы мне подумать о переходе на амбулаторную форму лечения. Залёживаться в больнице я не собирался. Мелочи вроде царапин на голове и раны на ноге меня не очень беспокоили. Сломанный нос — тоже. Я осторожно прислушался к себе. Голова больше не болела, и весь организм был, на мой взгляд, почти в порядке. Пора, пора на свежий воздух. Потихоньку восстановлю спортивную форму, брошу курить и ввязываться в сомнительные истории… Неизвестно, что ещё я мог себе наобещать, но тут дверь приоткрылась, и из коридора донёсся голос Светы:

— К нему нельзя. Видите, он спит.

— Я уже не сплю, милая Света, — я появился в дверном проёме, завязывая пояс халата. — Хотя вам, конечно, большое спасибо за такую заботу.

— Это мой долг, — фыркнула она и ушла, стуча каблучками.

Я проводил её зачарованным взглядом.

— Жив ещё, курилка, — Костя Кузьмин радостно обнял меня и бесцеремонно впихнул обратно в палату. — Махницкий, с тебя, между прочим, интервью. И не отпирайся, ты обещал. Аня не даст соврать.

Я включил свет и посмотрел на нарушителя спокойствия долгим пристальным взглядом. Однако смутить Костю, моего друга детства, было невозможно. Не обращая никакого внимания на взгляд, который, по моему замыслу, должен был ввергнуть его в трепет, он залез в одну из кастрюлек, стоящих на столе, сунул в рот котлету и повернулся ко мне, жующий и довольный.

— Аня, — трагическим голосом произнёс я. — Мне искренне жаль вас. Связать жизнь с этим чавкающим монстром — ваша роковая ошибка. Бросайте его, пока не поздно.

Аня — невеста Кости. Вообще-то, под таким кодовым названием у Кости проходило множество женщин, и лишь двум из них «посчастливилось» стать его жёнами. Но с этой рыжеволосой обладательницей роскошных форм у него, по-моему, всё серьёзно, как никогда. По крайней мере, ревновать её ко мне он начал ещё до свадьбы, чего за ним сроду не замечалось. Аня, смеясь, подошла ко мне и поцеловала в щёку. Ноздри защекотал тонкий аромат её духов.

— Я рада, Саша, что вам лучше, — сказала она.

— А Костю бросать уже поздно. Мы поженились на днях.

— Как? — я захлопал ресницами. — Что значит — поженились? А я? Без меня, значит, свадьбу сыграли? Эх вы, друзья называется.

— Успокойся, — Костя прикончил котлеты и заинтересовался жареной свининой. — Свадьбы как таковой не было. Мы просто расписались, и всё.

— Ну, это профанация какая-то получается, — разочарованно протянул я. — Жаль. Вам, Анечка, очень к лицу была бы фата.

— Ерунда, — ответил за неё мой друг, уплетая свинину. — Я женюсь в третий раз, она выходит замуж во второй — так чего людей смешить? Зарегистрировались, как положено, и ждём теперь прибавления в нашем семействе.

— Да? — удивился я. — Молодцы, времени зря не теряете. И на каком же вы месяце?

Я подошёл к Косте, присматриваясь к его животу, вываливающемуся из-под брючного ремня. Кузя вообще в последнее время сильно располнел, видимо, сказывается семейная жизнь.

— Что значит — вы? — насторожился он, переставая жевать.

— Судя по всему, ты тоже, как бы это помягче сказать, слегка забеременел, — я похлопал его по животу, — видимо, из солидарности с Аней, да?

— Дурак, — обиделся он, — и шутки у тебя того… плоские. Это он в отместку за то, что я у него котлету съел, — пояснил он Ане. — Ума не приложу, что меня связывает с этим мелочным типом.

— Котлету?! — возмутился я. — Ты хотел сказать

— кастрюлю котлет. И кастрюлю свинины. Мне, конечно, не жалко, но столько есть вредно, это я тебе как врач говорю.

— Да брось ты, — Костя уже успокоился и потянулся к холодцу. — Я сегодня целый день на работе проторчал, не ел ещё толком.

— Что новенького в городе? — спросил я. — Слушай, а правда, что недавно взорвали машину Богданова?

— Угу, — кивнул он с набитым ртом.

— Чья работа, не знаешь?

— Не-а, — он с сожалением посмотрел на опустевшую кастрюлю. — Понимаешь, в городе вообще последнее время творится что-то непонятное. Что — не знаю, но своим журналистским чутьём чую — назревает нечто. То ли очередная война между группировками за передел территории, то ли ещё что.

— А твоё журналистское чутьё не подсказывает тебе, у кого хватило ума наехать на Богдана? Насколько я знаю, он будет последним в списке городских авторитетов, согласившихся потесниться.

— Возможно. Но в таких делах согласия спрашивать не принято. Да, и ещё. В городе неожиданно зашевелились кавказцы. Точнее, шевелятся они постоянно, но в основном крутят свои дела на рынках, платят, кому следует, и особо не лезут на рожон. А тут… То ли в городе их стало больше, то ли у меня при виде их в глазах двоится, не знаю. Слышал краем уха, что появился среди них авторитет какой-то, зовут Казбек. Есть информация, что воевал в Чечне. Против нас, естественно. Не очень удивлюсь, если узнаю, что это именно он в своё время отправил тебя на госпитальную койку.

Я не люблю вспоминать своё прошлое. Войну в Чечне и полученное там ранение — тем более. Поэтому перевёл разговор на другую тему.

— Ладно, бог с ними со всеми. Меня это не волнует.

— Разве? — удивился Костя. — Ты ведь, если не ошибаюсь, был близок с дочерью Богданова. Или я не прав?

— Там ещё буженина осталась, — попытался я отвлечь его внимание. — В холодильнике посмотри. Кушай, пожалуйста, очень вкусная штука.

Костя поколебался секунду, выбирая между мной и бужениной. К счастью, буженина победила.

— Мы ведь тоже не с пустыми руками пришли, — спохватилась Аня и принялась выгружать продукты на освободившееся было на столе место.

Я хотел возразить, но потом махнул рукой.

— Саня, так как насчёт того, чтобы рассказать мне всю эту историю с заготовкой органов для нелегальной трансплантации?

— Видишь ли, Костя, — начал я. — В аварии я получил сотрясение мозга. Вот, — я ткнул пальцем в повязку на голове.

— То, что у тебя сотрясение, было заметно и до аварии, — ухмыльнулся он.

— В общем, теперь у меня здорово ослабла память. Ничего не помню. Короче, не доставай меня, Хемингуэй. Что проку ворошить старое? История грязная, и вспоминать о ней не доставляет мне никакого удовольствия.

— Всегда ты так, — обиженно протянул он.

— Брось дуться, Кузя, — я хлопнул его по плечу. — На твой журналистский век всякой нечисти ещё хватит. Лучше скажи: этот… как его, Казбек, он кто больше, обычный вертлявый деляга или отморозок?

— Тебя же это не волнует, — поддел меня Костя. — Поэтому лечись, восстанавливай память. Если что-нибудь всё-таки вспомнишь — дай знать. Тогда, может быть, поделюсь с тобой информацией.

— Шантажист, — буркнул я.

— Да, я такой, — довольно подтвердил он.

— Нашёл, чем хвастать. Кстати, Анечка, вы заходите как-нибудь проведать старого больного человека. Своего дрессированного хомяка можете оставить дома.

— Что значит — дома? — возмутился Костя. — Махницкий, ты имеешь дело с моей женой, так что поосторожней. А то к твоим дыркам в черепе добавятся новые и…

Аня, смеясь, взяла под руку встревоженного супруга, и они отбыли к своему семейному очагу. Я посмотрел им вслед, усмехнулся и пристроился с сигаретой на подоконнике.

На следующий день меня навестил сам Богданов. Собственной персоной. Я не поверил глазам, когда увидел на пороге его высокую, чуть сутуловатую фигуру. За ним маячил Горенец, осунувшийся и усталый. Я прекрасно помнил нашу с Богдановым последнюю встречу, которую при всём желании нельзя было назвать дружественной. Поэтому растерялся и хотел по своему обыкновению съехидничать. Но, взглянув в суровое лицо Наташиного отца, благоразумно оставил эту затею.

— Что, Саня, дорезвился? — его жёсткая рука крепко стиснула мою.

— Есть немного, Владимир Борисович.

— Хорош, — он критически осмотрел меня. — И халат мой новый, смотрю, Наташка тебе уже приволокла.

Я сделал большие глаза.

— Видит бог, не знал, что ваш. Вам его сразу отдать, или пришлёте за ним позже?

Он тяжело посмотрел на меня и буркнул:

— Как был Айболитом, так и остался. Что с головой-то? Почему перевязана?

— Царапины, — небрежно ответил я.

— Понятно, — он помолчал. Потом, подумав, добавил: — Ну-ну, — решив, видимо, таким образом поддержать нашу оживлённую беседу.