29. Troelitsch E. Die Bedeutung des Protestantismus für die Entstehung der modernen Welt // HZ, 97, 1906.
30. Zeeden E. W. Grundlagen und Wege der Konfessionsbildung in Deutschland im Zeitalter der Glaubenskämpfe // HZ, 185, 1958. S. 249–299.
31. Zeeden E. W. Die Entstehung der Konfessionen. Grundlageen und Formen der Konfessionsbildung im Zeitalter der Glaubenskämpfe. München, Wein, 1965.
32. Zeeden, ZG.
33. Zeeden E. W. Konfessionsbildung. Studien zur Reformation, Gegenreformation und katholischen Reform. Stuttgart, 1985.
II. Империя во второй половине XVI в.
§ 1. Империя в общественной мысли второй половины XVI в. и начала XVII в.
Кризис Реформации и религиозный раскол парадоксальным образом воздействовали на общественное умонастроение. С одной стороны, разрушая прежнее единство Старой Церкви, новые конфессии неизбежно стремились к собственной автономии, к поддержке со стороны светской власти, под патронажем которой они находили приют. Но исходным пунктом по-прежнему выступало представление о единстве европейского христианского сообщества, которое следовало вновь обрести за счет победы лишь одной «единственно истинной» конфессии. Каждое вероучение стремилось выставлять себя единственно правильным, любая церковь претендовала на роль универсальной и исключительной. Наблюдался эффект своеобразного стресса, приобретенного в первые десятилетия Реформации: общество, не привыкшее еще к мысли об автономии отдельных конфессий и об отделении веры от политики, реагировало на потрясения воспроизводством, казалось бы, старой концепции христианского единства.
Этим во многом объясняется очень напряженный, очень мучительный поиск целого, расколотого на части, свойственный европейской религиозно-философской мысли середины и второй половины столетия. Весьма характерно это проявлялось во всевозможных описаниях некой идеальной общественной конструкции, призванной охватить весь христианский социум и быть увековеченной в качестве конечной стадии предвечного бытия. Непременным инструментарием здесь выступала мистика, и именно мистическая направленность стала яркой чертой европейской философии конфессиональной эпохи. Дух «мистической тоталитарности» (Р. Эванс) ощущался на всех конфессиональных полюсах Европы. Зеркало космического порядка видел в государстве знаменитый Жан Боден (1529 или 1530–1596), один из творцов теории суверенитета, в плену которой оказались последующие поколения европейских правоведов. Его старший современник ориенталист и каббалист Гильем Постель (1510–1581) полагал делом своей жизни найти «concordia discordantium» в оккультном, материальном и невидимом единстве всех людей. Этому порядку, по мысли Постеля, надлежало быть воплощенным в единой мировой Империи. Ведущую роль в ее созидании он приписывал сперва французскому королю, потом Венеции, потом Фердинанду I. Будучи католиком, он не отказывал в симпатиях иноверцам, в том числе и лютеранам. В лице Джордано Бруно (1548–1600), в свое время посетившего лютеранский Виттенберг, мы сталкиваемся, пожалуй, с автором самого развернутого проекта мистической реформы Универсума, цель которой — создание мировой монархии, под чьей державной десницей наступило бы полное духовного освобождение и где бы сам монарх чародейством и магией слова завоевал бы сердца своих подданных. В конфессиональном аспекте относительно блеклый догматик Томмазо Кампанелла (1568–1639, «Город солнца») сочетал в своей утопической картине не только мельчайшее воспроизводство корпоративного «тоталитаризма», но и рациональный, научный подход, объяснявший необходимость «целокупного общежития». В его «Городе» единая для всех граждан рационально-научная почва деятельности позволяла высвободить громадный духовный потенциал развития. Свой весьма заметный вклад внесли и лютеранские богословы Германии. Творчество Иоганна Валентина Андреа (1586–1654), надворного проповедника герцогов Вюртемберга, блестяще образованного мыслителя, явило самое яркое желание обосновать и изобразить гармонию христианской жизни в лютеранской среде. Главная его работа «Описание христианского государства» (1619) содержала мысль о необходимости достижения всеобщего религиозного согласия, внутреннего мира, связывавшего простых верующих.
И. В. Андреа был уроженцем Вюртемберга — княжества, одно из первых принявшее учение Лютера. Его дедом был знаменитый Якоб Андреа, один из творцов Формулы Согласия. Молодые годы Андреа провел в Тюбингене в тамошнем Университете, где выказал бурный характер и огромную любознательность. Много путешествовал, побывал в Швейцарии и там, очевидно, ознакомился с основополагающими догматами кальвинизма, что привило к опыту, впрочем, весьма ограниченному, размышлений над проблемами религиозного единства протестантов. Однако в ещё большей степени творческая натура оказалась охваченной мистическими переживаниями времени, духом беспокойства, и, видимо, апокалипсическими мотивами, побудившими рано взяться за перо, стать автором множества стихотворных произведений написанных на добротной гуманистической латыни, мистифицировать явление так называемого «братства розен крой церов» после публикации знаменитой «Химической свадьбы Христиана Розенкройцера» в 1616 г. и двух предшествовавших ей работ, излагавших призыв к «всеобщей реформации всего мира» и возвещавших наступление эры Святого Духа и конца времен («Fama Fraternitatis», 1614 и «Confessio Fraternitatis», 1615), но в конце концов, все последовательней сдвигаться в сторону зрелых размышлений на почве лютеранской ортодоксии. Огромное влияние на зрелого Андреа оказал, видимо, не рукописный вариант «Города солнца» Кампанеллы, как хотелось бы видеть италоцентристским исследователям, а знаменитый труд Иоганна Арндта «Об истинном христианстве» (первое издание 1605 г.), пленивший Андреа глубоким откровением, безукоризненной логикой и внутренней цельностью. Под впечатлением Арндта и под влиянием кропотливой догматической работы в 1619 г. Андреа публикует свой знаменитый трактат об идеальной организации христианского общества. В нем как нельзя лучше отображено единство Церкви и мира всецело на лютеранской основе и мотив строгого изоляционизма, выставлявшего сферу владычества Евангелия единственным островком будущего спасения. Тщательно проработанные детали с головой выдают не только искреннюю надежу на будущее спасение в лоне евангелической догмы, но и отменное знакомство автора с художественными и архитектурными вкусами вюртембергского двора. С 1620 г. служа пастором в местечке Кальв (Calw), Андреа торопился на практике улучшить церковно-административную работу в духе ортодоксальных воззрений, ярко воплотившихся в панегирике своему прославленному деду («Florida Andreana», 1636). В годы войны он разделил горестную долю со своим патроном, следуя за двором Эбергарда III в его эмиграции после 1634 г. По восстановлению мира последние годы свой жизни Андреа, будучи церковным советником и суперинтендантом, всецело отдал восстановлению разрушенных церковных структур, став образцом и символом несгибаемого религиозного подвижничества.
Старая историография, исключая, пожалуй, лишь краеведение, желала видеть в Андреа протагониста гуманистических воззрений и остроумного мистификатора всецело в духе рационализма XIX в., извращая его рукописное наследие. Лишь цикл работ блестящего знатока духовного мира Германии начала нового времени Рихарда ван Дюльмена позволил заново открыть его духовный мир и его «Описание христианского государства». См.: Andreae J. V. Christianopolis. Originaltext und Übertragung nach D. S. Georgi 1741 / Hrsg, von R. van Dülmen. Stuttgart, 1972; Dülmen R. van. Die Utopie einer christlichen Gesellschaft, Johann Valentin Andreae (1586–1654). Stuttgart, 1978.
Призрак мировой державы, вселенской христианской Империи, призывался интеллектуальной элитой Европы. Чем глубже становилась пропасть религиозного раскола, тем сильней общество мечтало о единстве. И тем естественней становилась актуализация проблемы самой Империи на немецкой почве.
Характерным было то, что старая, восходившая к «седому» средневековью дискуссия о сущности Империи обретала в век Реформации ясно выраженный национально-политический окрас. Споры разворачивались как бы на трех уровнях: Империя и Германия (соотношение национального и универсального), Империя в богословской традиции протестантизма и католицизма и Империя как правовая система отношений между императором и сословиями во взглядах лютеранской, кальвинистской и католической политологии.
Национальный угол зрения по вопросу соотношения Империи и Германии имел давние корни. С эпохи Реформации во многом стараниями немецких гуманистов оформилось представление о Священной Римской Империи, основанной на ясно видимом национальном ядре. Оно воплощалось в немецком народе, в «немецкой нации», унаследовавшей лучшие свои добродетели от античных времен. Все более явственным становилось представление о немецком языке как главном связующем начале, объединявшем всех немецких подданных имперского престола. Следствием выступало отчетливое сближение понятий Германия и Империя. Немецкий король — непременный глава всей Империи, немецкое королевство — сердцевина Священной Империи. Современные немецкие историки подчеркивают парадоксальное значение Реформации: вопреки вызванному ею религиозному расколу развитие национального самосознания не только не приостановилось, но и получило мощный импульс. Старая концепция Л. Ранке о якобы имевшим место «национальном расколе» XVI в. ныне почти совершенно отвергнута. Лютер нашел глубокое сочувствие именно своей апелляцией к «немецким» чинам Священной Империи, к сословиям «немецкой нации». Рождение протестантизма шло в тесной связи с развитием национальной идентификации. С другой стороны, и лидеры католического блока, прежде всего Габсбурги, если и не Карл V, то во всяком случае его младший брат Фердинанд I, прекрасно отдавали себе отчет в важности опоры на «немецкий патриотизм» своих подданных. Избрание Карла на имперский престол в 1519 г. ярко иллюстрировало силу патриотических, национальных чувств лидеров сословного форума — курфюрстов Империи. Обострение религиозного вопроса в 40-х гг., совпавшее с новым витком внешних войн с Францией и турками, вызвало и новую волну национально-ориентированной публицистики. Авторы многочисленных памфлетов не только говорили о важности внутреннего единства «немецкой нации», преодолении религиозного противостояния, но и пытались развить систему национальной идентификации немцев.
Мысль о национальном, промысленном свыше единстве не утратила своей значимости и во второй половине века. Идея национальной целостности немецкого королевства играла огромную роль наряду с формулами Аугсбургского мира. В десятилетия водворившегося покоя пропаганда примирения людей разных конфессий, но одной нации, объединенных языком, историческими корнями, укладом жизни, превратилась в важный источник единства Империи как общего для всех сословий Дома. Национальный фактор, щедро прикрашенный сакральной символикой, идеей божественного Промысла, потихоньку становился существенным подспорьем в преодолении кризисов, содействовавшим внутренней консолидации общества. Появилась блистательная плеяда общественных деятелей, подчеркивавших необходимость сохранения внутреннего согласия в «немецкой нации». К их числу следует отнести имперского вице-канцлера в годы правления Фердинанда I и Максимилиана II Георга Зигмунда Зельда (1516–1563), имперского советника Иоганна Ульриха Цазия (1521–1570), начальника имперского налогового ведомства Захария Гайцкофлера (1560–1617) и, пожалуй, самого крупного имперского публициста второй половины века Лазаря фон Швенди (1522–1584).
Швенди родился в Лаупхайме (Вюртемберг) от морганатического брака отца-дворянина с горожанкой. В 1524 г. он был легитимирован императором Карлом V. Интеллектуальный кругозор молодого дворянина формировался в Базеле и в Страсбургском университете. Способности его были рано замечены и оценены: в свите императора Швенди в 1546 г. посещает регенсбургский рейхстаг, вслед за чем для него открывается и блестяще военное поприще. В 1547 г. в качестве полковника императорской службы он участвовал в битве при Мюльберге, а в 1552 г. ему было жаловано рыцарское достоинство, звание советника и палатина. Как военачальник он проявил энергию и распорядительность во время осады Магдебурга в 1551–1552 гг., в войне с Францией — при осаде Меца, а позже, после отречения Карла, — на испанской службе в битве при Сен-Кантене. Однако его карьера в Нидерландах довольно быстро завершилась после подписания мира с Францией, после чего он вернулся на службу к Фердинанду I. При Максимилиане II Швенди получил чин генерал-капитана имперских войск в Венгрии, где с успехом действовал против турок. Император в 1568 г. вознаградил его заслуги наследственным баронством фон Хоэнландсберг. Вскоре тем не менее Швенди удалился от службы и занялся теоретическим осмыслением военного дела, а также политической публицистикой, пытаясь разработать в своих сочинениях цельный механизм внутреннего и внешнего укрепления имперского здания. Будучи поначалу ревностным католиком, Швенди с годами все более сближался с позицией религиозной толерантности, пропагандируя мысль о необходимости общего «национального» единства на почве имперского патриотизма. В области военного искусства Швенди выделился написанием «Военных рассуждений» («Kriegsdiscurs», закончен в 1575 г), в сфере же больших политических планов — знаменитой «Памятной запиской», адресованной императору накануне открытия рейхстага в Шпейере в 1570 г. В ней и в последующих его мемориалах выдвигалась идея укрепления институционного единства Империи за счет активной законотворческой работы рейхстага и всемерного поддержания религиозного компромисса между католиками и протестантами. При неизменной инициативе короны рейхстаг как высший форум имперских чинов был бы в состоянии разрабатывать проекты общеимперских структур (формирование единой имперской армии, монетной системы, мер по поддержанию «земского мира» — т. н. «полицейских» уложений). Особо останавливаясь на военной реформе, Швенди указывал на необходимость создания единой системы комплектования имперской армии, находившейся бы под непосредственным началом самого государя. Разработанные им предложения остались, впрочем, лишь на бумаге, поскольку рейхстаг отказался от чересчур смелых нововведений. Деятельность Швенди в старой историографии трактовалась преимущественно сквозь призму национально-государственного начала. Современные историки, высоко оценивая его идеи, помещают их, однако, в специфические координаты имперского патриотизма конфессионального времени. См.: Lazarus Schwendi. Diseurs und bedenken.. (1570) / Hrsg, von M. Lanzinner // Neue Studien zur früihneuzeitlichen Reichsgeschichte / Hrsg, von J. Kunisch. Berlin, 1987. S. 154–185: Niklas Th. Um Macht und Einheit des Reiches. Konzeption und Wirklichkeit der Politik bei Lazarus von Schwendi (1522–1583). Husum, 1995.
Под влиянием наметившейся стабилизации в обществе и идей имперского патриотизма, замешенных на национальном самосознании, происходит дальнейшее сближение понятий Германия и Империя, В публицистике Германия все чаще вытесняла Империю; общественное сознание, хотя и не умерщвляло ленно-правовой и сакральный фундамент Империи, все более, однако, соотносило его с немецким королевством, с землями, где говорили на немецком языке.
Дискуссия по проблемам Империи в богословской мысли протестантских и католических церквей в отличие от национально-ориентированных тенденций несла больший привкус средневекового универсализма. Католическая традиция, испытавшая влияние Эразма (единая церковь, хранимая Императором Священной Империи) и универсалистской доктрины Карла V, видела в главе Священной Римской Империи главного патрона европейского христианства. При всей нестабильности и конфликтах между апостольским престолом и Карлом оба полюса — глава духовной власти и первый монарх Европы — виделись бесспорными партнерами в деле восстановления расколотого христианского мира. Последние сессии Тридентского собора (1561–1563) укрепили представления о главе Священной Империи как главном защитнике принципа папского старшинства в Церкви (папа выше Собора, окончательное низвержение Соборной доктрины) и как поборнике интересов европейского христианства, на плечах которого возлежало тяжкое бремя ответственности за сохранение единой Церкви. Во многом именно следствием подобного подхода стала реставрация средневековой идеологемы, видевшей императора, с одной стороны — первым защитником апостольского престола, с другой — главой, венчавшей иерархию европейских монархий в деле защиты веры. Эта последняя сторона получила весьма широкое развитие в общественной публицистике католической Европы и прежде всего в монархической пропаганде Венских и Мадридских Габсбургов. Христианская Европа в представлении имперских апологетов была соткана из монархий, учрежденных Божественной волей и в этом смысле выступавших под началом отдельных «суверенов». Но при том сами эти монархи выстраивались в иерархическом порядке, образуя восходящую лестницу отдельных ступеней, венцом которой представала фигура императора как главы всего европейского христианского мира, являвшегося старшим «сувереном» над прочими. Никто не вправе посягать на «суверенные» права короля Франции в его владениях, но при этом сам король Франции подчинен воле высшего «суверена», хранящего единство Церкви и христианского мира. Естественно, что подобный взгляд выдвигал на передний план идею имперского «центризма»: император — старший монарх Европы, а судьба самой христианской Европы связывается с исходом борьбы с еретиками прежде всего в землях Империи. Немецкое королевство и Священная Империя промыслом Божьим стали местом великих испытаний на прочность Церкви. Ересь, возникшая в землях Империи, должна быть сокрушена прежде всего в этих же землях. В исторической ретроспективе концепцию Империи всецело в духе тридентского католицизма отобразил крупнейший историограф католической Европы Цезарь Бароний (1538–1607), автор знаменитых «Церковных анналов от рождества Христова и до 1198 г.».
В вопросах толкования правовых полномочий императора по отношению к имперским чинам наметившиеся после 1555 г. тенденции в целом мало чем отличались от концепций эпохи Максимилиана I. Католические апологеты Габсбургов проводили мысль о монархической структуре самой имперской власти, покоившейся на бесспорном старшинстве императора по отношению к его подданным. На основе божественной природы Империи и функций ее главы некоторые советники из ближайшего окружения Габсбургов пытались систематизировать правовую взаимосвязь короны и важнейших имперских институтов, прежде всего рейхстага. Л. фон Швенди в своих трактатах последовательно развивал мысль о необходимости активизации роли рейхстага под руководящим началом императора.
В целом, однако, вторая половина XVI в. для Германии еще не знала большого всплеска политологического интереса к Империи под углом зрения католической традиции. Отсутствие крупных разработок объяснялось отчасти самодостаточностью старой концепции Империи, отчасти — требовавшим времени становлением конфессиональной юриспруденции во вновь учрежденных католических университетах и иезуитских колледжах, продукция которых увидела свет преимущественно в начале XVII в., главным образом в виде работ правоведов-иезуитов.
Лютеранская концепция Империи и имперской власти восходила к точке зрения самого Лютера, касавшегося этих вопросов уже в ранних своих произведениях («К христианскому дворянству немецкой нации», 1520 г., «О светской власти, в каковой мере должно ей повиноваться», 1523 г.). Для Лютера незыблемость самой Империи как результата божественной воли была очевидной, ибо выводилась из Библии, в которой, согласно видению пророка Даниила, четвертой по счету мировой монархии уготована участь быть последней, до скончания мира. Потому ни у Лютера, ни позже в традициях лютеранской ортодоксии мы не наблюдаем проблематизации самой природы Империи. Важнее для реформатора было разобрать вопрос о прерогативах «высшей власти» и обязанности подданных. Здесь Лютер опирался на учение апостола Павла о дуализме небесного и земного (концепция двух царств); он посвятил этому вопросу свое главное в данном случае произведение: вышеуказанный трактат «О светской власти». Сочинение было представлено в виде ответа саксонским советникам, следует ли курфюрсту и в какой мере оказывать сопротивление имперскому престолу в случае исхождения от него угрозы для евангелической конфессии. Лютер заключает, что высшей власти в этом мире следует быть покорным всегда и при любых обстоятельствах. Обязанности господина, князя и императора завещаны Всевышним, их реализация обеспечивает мир среди подданных. Все действия, инициируемые «высшей властью», должны иметь конечной целью утверждение мира. Лютерово понимание мира несколько преодолевало средневековый взгляд (мир лишь в отношении человека с Богом), распространяясь на состояние общественной иерархии. Под таким углом зрения противодействие «высшей власти» в земных делах, естественно, рассматривалось тягчайшим преступлением против божественного мироустройства. Но сам государь, не будучи персоной священной, лишь один из верующих, души которых принадлежат Богу, а не ему. Потому Лютер допускал одну важную оговорку: если господин не следует божественным заповедям и покушается на свободу веры своих подданных, то он узурпирует полномочия, принадлежавшие только одному Всевышнему. Узурпация есть акт тирании, и сам государь становится, таким образом, тираном. В этом случае он «уходит из-под Бога» и превращается лишь в частную персону, расторгая и свои обязательства перед подданными. Здесь император становится не императором под Богом, а лишь частным лицом, против которого можно протестовать. Но ни в 1523 г., ни позже Лютер не подразумевал под протестом вооруженное сопротивление императору-тирану, хотя историки (Э. Вольгаст и З. Хойер) неоднократно пытались дифференцировать высказывания Лютера на этот счет. Даже в экстремальной политической ситуации 1539 г. во время переговоров с членами Шмалькальденского союза Лютер, комментируя отрывки из Матфеева Евангелия, прямо указывал, что в случае преследования императором в вопросах совести подданный должен «все оставить и бежать». Эмиграция и вынужденный уход из-под юстиции «высшей власти» виделись Лютеру самыми экстремальными формами протеста. Лишь против папства оправдывается любая форма сопротивления, но папство не есть высшая власть, а власть антихристова, надлежащая быть низвергнутой уже на земле.
Лютеранский взгляд в основных своих пунктах сближался с традиционной католической точкой зрения, исключая лишь положение о священстве императора, игравшее в сознании лютеран скорее символическую, нежели практическую роль (император священен не как персона Церкви, но лишь как имеющий полномочия от Бога, как правитель Богом же установленной четвертой Империи). Тем самым легитимировалась и монархическая конструкция Империи, в пределах которой император выступал узаконенным главой иерархии подданных благодаря божественной санкции, что обусловливало неприкосновенность прав короны.
Лютеранская историко-философская публицистика второй половины XVI в. представляла прошлую и текущую историю Империи в неизменном созвучии с тезисами Лютера. Уроженец Страсбурга Иоганн Слейдан (1505–1556) отважился создать первый исторический компендиум Реформации («Состояние религии и государства в правление императора Карла V», 1552 г.). Характерно, что в его представлении Реформация не столько образует шаг в новый мир, сколько выступает логическим продолжением предшествовавшей истории. Империя предстает базовой константой европейского христианства, внутренне преображаясь откровением, дарованным свыше Мартину Лютеру. Император Карл лишь соблазняется к противоправным деяниям посредством заблуждений папистской веры и своим католическим окружением, выступая в своем статусе и полномочиях вполне легитимной персоной. Шмалькальденская война в глазах И. Слейдана — лишь вынужденная защита имперских евангелических чинов от «папистов» и «антихристова Рима», посягнувших на свободу исповедания «чистого учения». Князья действуют во благо Империи, а не против полномочий имперской власти. Они защищают Евангелие, не покушаясь на прерогативы короны, а, напротив, приводя в соответствие намерения императора с его полномочиями. Правовед и историк, один из заседателей имперского камерального суда Симон Шард (1535–1572) продолжил мысли в этом же направлении на страницах своей «Истории правления императора Фердинанда I и Максимилиана II», изданной в 1564 г. Задумав свое сочинение как продолжение работы И. Слейдана, он видел в современной для него истории Империи прежде всего прогрессирующее развитие евангелической Реформации, не исключавшее лояльность короне со стороны протестантских чинов и саму монархическую концепцию Империи. В свою очередь, Матфей Флаций в знаменитых «Магдебургских Центуриях» (1563–1574), первом капитальном труде по истории церкви, выполненном с лютеранской точки зрения, легитимировал Империю в исторической ретроспекции. Тема четвертой, последней и нерушимой Империи получила широкое распространение в трудах многих лютеранских публицистов на исходе XVI в. Общим местом в их сочинениях становилась мысль о неизбежной победе св. Евангелия не только в отдельных землях, но и в границах всей Империи, что должно было означать и триумф лютеранского универсализма. Возникала мистическая иллюзия единой и мировой протестантской Империи на последней предвечной фазе существования мира. Отсюда — необычайно спокойное восприятие католиков-императоров на престоле Империи. Католики Габсбурги — лишь временное препятствие на пути евангелического триумфа в масштабах Империи. Рано или поздно престол перейдет к носителям евангелической веры. Любые же попытки насильственно осуществить перемены на троне — в конце концов только покушение на правовой статус Богом установленной Империи.
Параллельно с историко-философским направлением шло формирование политико-правовой традиции немецкого лютеранства, в рамках которой более детальными становились воззрения ученых-юристов на правовую структуру Империи и функции ее главы. Связано это было прежде всего с начавшимся в XVI в. процессом систематизации публичного права в Германии, который резко стимулировался условиями конфессионального времени, требовавшего подвести ясную правовую основу под возникшие церковно-территориальные структуры в их взаимосвязи с имперской конструкцией. Следствием стало развитие аристотелевской политологии в крупнейших университетах протестантской Германии (Тюбинген, Виттенберг, Гиссен). Наиболее полно правовая легитимация Империи предстала в трудах гессенского юриста Готтфрида Антония (1571–1618), первого канцлера основанного в 1607 г. стараниями ландграфа Гессен-Дармштадтского Людвига V Гиссенского университета. В своих трудах Г. Антоний последовательно проводил мысль о нерушимости не только самой Империи, но и монархических прерогатив императора, власть которого основана не на договорном праве монарха с имперскими сословиями, а на Богом установленном старшинстве. В соответствии с этим император должен считаться бесспорным верховным сюзереном всех имперских князей, территориальная самостоятельность которых всегда ограничена верховными правами короны. Империя выступала не федерацией автономных субъектов, а цельной правовой величиной, имевшей легитимного и бесспорного главу. Точка зрения Г. Антония получила последовательное развитие в трудах юристов гиссенской школы, прежде всего Дитриха Райнкинга (1590–1664). «Их воззрения едва ли в чем-либо отличались от мнения католической публицистики в вопросах достоинства, священства, старшинства и силы Империи» [Zeeden, ZG. S. 189].
Реформатская (кальвинистская) политико-правовая традиция сравнительно поздно оформилась в Германии. Связано это было, с одной стороны, с неустойчивыми позициями «филлипизма» в середине XVI в., нашедшего уже в первом поколении общий язык с ортодоксией (Формула Согласия 1577 г.), и с другой — с завуалированной в высшей степени диффузией кальвинизма во второй половине века, обретавшего легитимность лишь на правах «родственных членов Аугсбургской Конфессии» и избегавшего, по крайней мере при дворах и крупнейших университетах реформатских князей, сколько-нибудь явных юридических атак на традиционную концепцию Империи, во всяком случае резко отличную от лютеранской. Лишь самой общей предпосылкой подобных ревизий мы могли бы выставить воззрения Меланхтона, высказанные в некоторых его историко-философских работах, содержавших провиденцианалистский акцент Меланхтон уже при жизни Лютера иначе трактовал возможность сопротивления высшей власти исходя из естественного права, в более широком смысле — из положений Аристотеля.
Однако лишь на рубеже XVI–XVII вв. мы видим более заметные подвижки, связанные с публичным утверждением кальвинизма в целом ряде немецких территорий и создании первых крупных учебных заведений под патронажем реформатских князей. Здесь прежде всего выделялся университет в Херборне с целой плеядой блестящих ученых-правоведов. Но последовательное концептуальное переосмысление имперской доктрины нашло свое выражение в трудах крупнейшего апологета кальвинизма кануна Тридцатилетней войны — Иоганна Альтузия (1557–1638).
Альтузий родился в местечке Диденхаузен в графстве Виттгенштейн. О его юных гг. известно очень мало. Мы знаем только, что он учился на философском факультете в Кёльне, потом с 1583 г. — в Базеле, где оказался под влиянием тамошних гуманистов, центром которых был Дом Амербахов. В 1586 г. в Женеве молодой и подающий большие надежды юрист изучал Юстинианов корпус, потом вернулся в Базель и там же получил степень доктора права. Швейцарские годы жизни кажутся решающими, поскольку именно тогда Альтузий впервые знакомится и попадает под влияние идей французских кальвинистов. Среди всех прочих особенно большое впечатление на него произвели труды Пьера де Ла Раме (Petrus Ramus, 1515–1571). Из Швейцарии Альтузий направился по приглашению в Херборн, в только что основанный графом Нассау университет, ставший вскоре настоящим интеллектуальным центром немецкого кальвинизма. Там он быстро выдвинулся на педагогическом поприще, став в 1588 г. ординарным профессором, а спустя год— и княжеским советником. Слава о нем побудила графов Бентхайма пригласить его в учрежденную ими гимназию в Штайнфурт, в работе которой Альтузий принимал участие вплоть до 1594 г., когда он вернулся назад. Кроме того, Альтузий оказывал помощь своим нассауским патронам в организации знаменитой военной академии в Зигене. В Херборне он написал свои главные работы: «Римская юриспруденция» и «Политика» («Politice metodica digesta et exemplis sacris et profanis illustrata»). В 1604 г. ученый перебрался в Эмден, ставший с тех пор для него родным городом вплоть до смерти. Будучи синдиком при городском совете, он занимался большой практической работой, в том числе по урегулированию старого конфликта города с графом Восточной Фрисландии.
В своем центральном сочинении «Политика» (первое издание — 1603 г.) Альтузий блестяще продемонстрировал свой научный метод, основанный на аристотелевской логике и принципе научной дедукции. Отталкиваясь от библейской традиции, ученый полагал ядром всех общественных сообществ договорную основу — начиная от семьи и заканчивая государством. Договорной принцип обеспечивает удовлетворение интересов большинства членов общества, он завещан Богом. Сама же община — выразитель божественного закона, в ней пресуществлена божественная воля. В этом смысле она выступала, согласно Альтуэию, носителем высшего «суверенитета». Но этот «суверенитет» еще не основанна светских воззрениях. Имея сакральное начало, община руководилась церковными структурами, соединявшими в себе и государственные и духовные функции. Политика у Альтузия еще не отделена от веры. Тем не менее Альтузий решительнее прочих своих современников в Германии развивал мысль о договорной основе любой монархической власти, включая имперскую. Монарх лишь тогда приобретает легитимную почву, когда соблюдает традиционные права своих подданных, превращаясь тем самым не столько в «суверенного» главу Империи, сколько в выразителя «общинной» воли имперских чинов. Империя, по Альтузию, — не изначально сакральная величина, но лишь результат суверенной воли князей, основанной на абсолютном приоритете общинных интересов, что определяло, таким образом, не монархическую, а федеративную основу всей имперской организации. Любые попытки имперского престола дистанцироваться от обязательств перед сословными чинами (т. е. перед общиной) превращали императора в тирана, что влекло освобождение его поданных от верности короне.
Сочинения этого бесспорно крупнейшего интерпретатора кальвинизма в Германии оказали мощное влияние на идеологию и политику реформатских князей в Тридцатилетнюю войну. Забытое в последующие столетия имя Альтузия было заново открыто лишь стараниями Отто фон Гирке, в конце XIX в. написавшего о нем первую большую работу. О. Гирке склонен был видеть в идеях Альтузия прямую предтечу концепции народного представительства Нового времени. Современные исследователи в большей мере отмечают традиционные мотивы в его «Политике». Указатель литературы об Альтуэий: Althusius-Bibliographie / Hrsg, von Н. U. Scupin, U. Scheuner. Bd 1–2. 1973.
Во второй половине XVI в. фактор Империи в общественном сознании Европы и Германии отнюдь не являл сугубо антикварный интерес. Напротив, первые итоги немецкой и европейской Реформации весьма наглядно убеждали сторонников враждебных конфессий не только в необходимости чисто символической ориентации на Империю, но и во вполне актуальном его осмыслении применимо к собственным конфессиональным доктринам. Притязания вновь формирующихся конфессий на универсальность, исключительность предполагали органичную взаимосвязь со структурами светской власти, где Империя выступала базовым, «извечным» элементом христианского универсума. Тяга к единству на почве универсальной конфессии пересиливала «рационализм» автономного развития.
В свою очередь, патриотические мотивы, замешенные на чувстве национальной общности, в своеобразной форме укрепляли представление о необходимости поддержания здания Империи Германии, в лоне которой находила прибежище «немецкая нация». Бесспорно, религиозное мировоззрение все еще поглощало более приземленные национальные ориентиры, во многом также окрашенные в провиденцианалистские тона. Но сплав религиозных концепций с первыми элементами национальной почвенности являл собой мощный «имперскообразующий» фактор.
Источники1. Luther М. An den christlichen Adel deutscher Nation // Flugschriften der Frühen Reformationsbewegung / Hrsg, von A. Laube. Bd2. Berlin, 1983. S. 631–693.
2. Luther M. Von weltlicher Obrigkeit // Ibid. S. 830–864.
3. Schardiua S. Scriptores rerum germanicarum. Basilia, 1573.
4. Antonius G. Disputatio apologetica de potestate imperatores legibus soluta. Giessen, 1608.
5. Reinking Th. Tractatus de regimene seculari et ecclesiastico. Giessen, 1619.
6. Althusius J. Politica metodice digesta. Herborn, 1603.
Литература1. Hammerstein N. «Imperium romanum cum omnibus suis qualitatibus ad Germanos est translatum». Das vierte Weltreich in der Lehre der Reichsjuristen // ZHF, Beih.3, 1987.
2. Hoyer S. Bemerkungen zu Luthers Auffasung über das Widerstandsrecht der Standen gegen den Kaiser (1539) // Martin Luther. Leben. Werk. Wirkung / Hrsg, von G. Vogler. Berlin, 1983.
3. Politische Theorie des Johannes Althusius / Hrsg, von K. W. Dam, W. Krawietz, D. Wydukil. Berlin, 1988.
4. Quaritsch H. Staat und Souverinitat. Bdl. Grundlagen. Frankfurt am Main, 1970.
5. Staatslehre der Frühen Neuzeit / Hrsg, von N. Hammerstein. Frankfurt am Main, 1995.
6. Stolleis M. Staatsdenkern 17. und 18. Jahrhundert. 2. Aufl. Frankfurt am Main, 1987.
7. Stolleis M. Arcana imperii und Ratio Status. Bemerkungen zur politischen Theorie des frühen 17. Jahrhunderts. Göttingen, 1980.
8. Winters P. J. Die «Politik» des Johannes Althusius und ihre zeitgenössischen Quellen. Freiburg im Breisgau, 1963.
9. Wolf E. Grosse Rechtsdenker der deutschen Geistesgeschichte. Tübingen, 1939.
10. Wolgast E. Die Wittenberger Theologie und die Politik der evangelischen Stände. Gütersloh, 1977.
§ 2. Внешнее положение империи: от отречения Карла V и до «Долгой турецкой войны» Рудольфа II
Немецкие историки XX в. склонны двояко толковать внешнюю политику Священной Римской Империи после 1555 г. Одни — преимущественно сторонники старого национал-либерального направления — полагают, что последующие за Аугсбургским миром десятилетия стали проигрышными на внешнеполитическом фронте. Габсбурги вплоть до начала Тридцатилетней войны предпочитали изоляцию, отказ от активного вмешательства в текущие европейские события. Следствием стала утрата некоторых имперских земель и рост внешнеполитической активности католических и протестантских князей, восполнявших вакуум имперской инициативы. В мрачных красках рисовалась картина Евгению Долльманну: «В своем воздействии на будущее развитие Империи он (т. е. Аугсбургский мир. — А. Л.) со своим урегулированием религиозных вопросов не только отрицал ясность, безопасность и прочность внутреннего положения, но и привнес невиданное усложнение проблем внешней политики… Невозможность вмешательства со стороны Империи в дела Европы без риска одновременного обострения тяжелого внутреннего конфликта, что было засвидетельствовано в отношении французских смут, должна была развить безучастность нации ко внешней политике до той степени, которая была бы равнозначна полному отказу от нее» [4. S. 31]. Исследователи последних лет, напротив, рассматривают дипломатическую деятельность императоров Аугсбургского мира в тесной увязке с наступившей фазой внутриимперской стабилизации. По их мнению, осторожная политика немецких Габсбургов в Европе после 1555 г., столь резко отличавшаяся от нарочито универсалистских амбиций Карла V, способствовала утверждению мира и социального покоя внутри Империи. Она была более прагматичной и была призвана решать лишь самые неотложные вопросы, избавляя истощенный организм от ненужного балласта далеких проблем. Альфред Колер пишет: «Новая ситуация заключалась прежде всего в том, что Империя оказалась в исключительно спокойном положении. Современникам это казалось тем ценней, чем дольше и ожесточенней становились религиозные и сословные конфликты во Франции и Нидерландах» [7. S.22].
Структура внешних позиций Империи определялась ее владениями. Как и столетия назад, в эпоху глубокого средневековья, помимо собственно земель немецкого королевства границы Империи включали в себя земли со статусом только лишь имперских ленов. На западе — почти все исторические Нидерланды, включая Фландрию и Брабант, на юге в Италии — Тоскана, Парма, Мантуя и большая часть Ломбардии (то был весьма важный анклав, выступавший проводником имперских интересов в Италии еще со времен Штауфенов). Швейцария практически выбыла из сферы непосредственной имперской юстиции в конце XV в., но итальянские владения Империи по-прежнему фланкировались на востоке тирольским коридором, входившим в состав наследственных земель, а на западе — Эльзасом и имперской Бургундией, связывавшими Италию с имперскими ленами в Нидерландах. На северо-западе имперскому престолу на правах непосредственного лена принадлежали владения Ордена в Прибалтике. Переход в евангелическую конфессию гроссмайстера марианского Ордена Альбрехта Бранденбургского в 1525 г. и секуляризация прусских владений Ордена не были признаны папой и императором, потому прочие земли Ордена, расположенные между Неманом и балтийским побережьем (Эстляндия, Курляндия, Лифляндия), продолжали существовать на правах ливонского ландмайстперства. На юго-востоке границы Империи, местами весьма расплывчато, пролегали через трансильванское нагорье, соседствуя с землями вассалов Порты. Здесь Империи на правах королевства принадлежала Западная Венгрия с центром в Прессбурге, а южнее и западнее — хорватские анклавы, расположенные к югу от Савы. Северные границы Империи накладывались на рубежи немецкого королевства вдоль балтийского побережья и в южном секторе Ютландского полуострова.
Вторая половина XVI в. ознаменовала утрату имперских владений в удаленных зонах и, напротив, содействовала более четкой прорисовке границ вблизи наследственных земель Габсбургов, в центральных европейских секторах Империи. Три фактора играли здесь решающую роль: наследие Карла V в Нидерландах и Италии, борьба за Прибалтику между Россией и северными державами на северо-востоке и противостояние с Портой в Венгрии и Трансильвании.
На западе позиции определялись династическим разделом между Венской и Мадридской линиями Габсбургов, зафиксированным Бургундским договором 1548 г., отказом старшего сына императора Филиппа, будущего короля Испании, от имперской короны в пользу своего дяди Фердинанда, младшего брата Карла V в 1551 г. и, наконец, отречением самого Карла в 1556 г. Нидерландские лены Империи и имперская Бургундия отходили к испанской короне, перешедшей теперь к Филиппу. Империя сохраняла лишь правовой патронаж над этими территориями. Подготовка раздела, весьма долгая и сложная, сопровождалась острыми коллизиями в Доме Габсбургов, особенно ярко проявившимися в конфликте между Фердинандом, сыном его Максимилианом, будущим императором, и наследником испанского престола Филиппом по вопросу имперского престолонаследия. Тем не менее осуществление раздела влекло стабилизацию западных рубежей Империи, поскольку новый император Фердинанд I (1556–1564) поспешил выйти из войны с Францией. В 1556 г. было заключено мирное соглашение с Генрихом II Валуа, означавшее выход Империи из тянувшихся свыше полувека Итальянских войн. Империя признавала французскую протекцию над городами и епископствами Лотарингией, Мецом, Тулем и Верденом, статус которых вызывал споры и до начала Итальянских войн, но реально не отдала Франции ни одного своего лена, в том числе и в Италии. К тому же каскад тяжелых военных поражений Франции на завершающем этапе Итальянских войн исключал возможность скорого возобновления французских притязаний. Противостояние Франции и Испании закончилось ужасающим разгромом французов у Сен-Кантена и подписанием мира в Като-Камбрези в 1559 г. Условия его были равнозначны отказу Валуа от всего того, что они мечтали получить в Нидерландах и Италии. К тому же открывшийся вскоре затем затяжной религиозный конфликт в самой Франции (гугенотские войны) почти на полвека исключил ее из числа активных европейских соперников Габсбургов.
Не столь радужными рисовались, однако, отношения самих родственных держав — Испании и Империи — в секторе Нидерландов. Главной проблемой здесь становилось развернувшееся в конце 60-х гг. широкое движение против испанского владычества. Репрессии Мадрида затронули статус и религиозные интересы местного дворянства, многие представители которого сохраняли имперское подданство, прежде всего семья графов Нассау. Они находили прибежище в своих имперских ленах. В свою очередь, часть имперского княжеского форума, считая испанские преследования покушением на имперский статус своих единоверцев, оказывала им весьма деятельную поддержку. Солидарность с ними проявили прежде всего кальвинистское дворянство рейнского левобережья во главе с графами фон Эрбах, курфюрст Пфальцский Фридрих III (1559–1576) и родственный ему Дом Пфальц-Зиммерн. Гейдельбергский курфюрст разрешил вербовать на своих землях войска в поддержку Вильгельма Нассау-Оранского и участвовать своим подданным в кампаниях с испанцами. Кроме того, имперские кальвинистские князья оказывали вооруженную поддержку французским гугенотам. Еще в 60-е гг. вожди французских кальвинистов Калиньи и Конде систематически получали вспомогательные силы с территорий Пфальца, Гессена, Бадена и Вюртемберга. Император Максимилиан II, и без того сочувственно относившейся к протестантам в Империи, требовал от Филиппа смягчить преследование иноверцев, справедливо полагая, что напряженность в Нидерландах может разрушить мир внутри Империи. Пиком напряженности стали события 1574 г., когда в неудачной для нидерландцев битве близ местечка Мок в Гельдерне погиб один из сыновей курфюрста Пфальцского и три нассауских графа, сражавшихся в войсках Генеральных Штатов. Имперские сословия, заявляя о своей общей позиции невмешательства, тем не менее потребовали от испанской короны приостановить вооруженную борьбу с мятежниками и наладить мирный процесс. Последовавшая вскоре кончина пфальцского курфюрста, восшествие на имперский престол в большей степени подверженного испанскому влиянию Рудольфа и, наконец, паралич испанских институтов в Северных Нидерландах вследствие образования Утрехтского альянса в 1579 г., протектором которого стал имперский граф Вильгельм Молчаливый, а затем его сын Мориц Нассау-Оранский (1585–1625), несколько разрядили атмосферу.
Силы Испании все более угасали, несмотря на редкие отчаянные рывки, в то время как северным провинциям удалось конституироваться в весьма прочную военно-политическую структуру. Вооруженное противостояние было локализовано преимущественно в южном секторе Нидерландов и не затрагивало напрямую владения имперских князей. Угроза имперскому миру пришла с северо-запада вновь лишь в конце 90-х гг., когда испанские войска, намеревавшиеся кружным путем пробиться в Гельдерн, вторглись в герцогство Юлих-Берг. Но эти события совпали с уже более глубоким и обширным кризисом всей имперской организации, о чем речь пойдет ниже.
Новый фактор Республики Соединенных Провинций оказывал двоякое влияние на имперскую политику. С одной стороны, близость Нидерландов усиливала радикализм западнонемецких протестантов, содействовала дальнейшим территориальным успехам Реформации на нижнем Рейне, прежде всего в Пфальце. С другой же — опасность со стороны Нидерландов могла использоваться в Вене как аргумент в пользу выгодного компромисса с испанской короной. В целом к началу XVII в. нидерландский вопрос скорее содействовал, нежели тормозил развитие партнерства имперской и испанской короны.
Озабоченность в глазах Вены вызывали и отношения с Испанией на итальянской почве. Источником разногласий здесь были споры вокруг имперских ленов, не раз грозившие перерасти в серьезный конфликт. Фердинанд I и наследник его Максимилиан II (1564–1576) прекрасно осознавали значение «гибеллинского наследия». Однако вынужденные сосредоточиться прежде всего на задачах поддержания внутреннего мира после 1555 г. и занятые защитой своих австрийских владений от давления Порты, императоры должны были мириться с испанской экспансией. Уже в ближайшие годы после раздела Филипп начал решительно вмешиваться в североитальянские владения Империи. Целью испанской политики было обезопасить Милан, закрепленный согласно миру в Като-Камбрези за Испанией на правах генерал-губернаторства. Мадрид стремился создать территориальный мост, связывавший Милан с главным блоком испанских владений в южной Италии. Следствием стали притязания на владения соседей — Савою, Геную, Флоренцию и Мантую, находившиеся большей частью под ленным патронажем Империи. Споры переросли в довольно серьезный конфликт, апогеем которого стал захват испанцами маркграфства Финале в 1571 г. Максимилиан II был вынужден ограничиться лишь бурными протестами. Кроме того, в 1569 г. папа Пий V признал Козимо Медичи великим герцогом Тосканским, хозяином владений, исстари находившихся под ленной протекцией Империи. Лишь после долгих споров императору удалось восстановить ленную зависимость новоявленного герцогства. Восшествие на престол Рудольфа II (1576–1612), в большей степени ориентированного на испанские монархические традиции, несколько погасило накал противоречий. Однако после воцарения в 1598 г. в Испании Филиппа III споры возобновились вновь. Филипп, продолжая начатый отцом курс, стремился закрепиться на Лигурийском побережье, а также владеть важной в стратегическом отношении тосканской морской крепостью Пьембино. Венские Габсбурги чувствовали себя глубоко уязвленными политикой ближайших родственников на юге, и только накануне Тридцатилетней войны, в условиях резкого осложнения — и внутреннего и внешнего, Вене удалось добиться от Мадрида окончательного признания имперских ленов в Италии, за исключением Финале, Пьембино и Мальградо, отошедших теперь к испанской короне.
Если на западе и на юге Империя, пусть и в ограниченном виде, но сумела зафиксировать свое присутствие, то на северо-востоке в Прибалтике ей пришлось поступиться самым дальним своим анклавом. В 1558 г. вторжение русских в Эстляндию ознаменовало начало Ливонской войны (1558–583). Она имела катастрофические последствия для Немецкого Ордена и стала тяжелым испытанием для неокрепшей евангелической церкви в Прибалтике. Раздираемый внутренними конфликтами между епископством Рижским и ландмайстером, светскими и духовными чинами, Орден оказался не способен парировать удар. Последний ландмайстер Ливонии Готтхард Кеттлер (1559–1561), питавший симпатии к лютеранству, не смог объединить сословия для борьбы с московской агрессией. Посольство Ордена тщетно добивалось поддержки в Империи. Габсбурги и рейхстаг не чувствовали себя в силах помочь далекой Прибалтике, дело ограничилось лишь широкой публицистической пропагандой, живописавшей русский террор. В 1561 г. Орден распался: Кеттлер отдался под протекцию польской короны и Великого княжества Литовского (с 1569 —Речь Посполитая), получив ленные права на Курляндское герцогство (Дом Кеттлеров, 1561–1737) с гарантиями прав евангелической церкви в Курляндии и свободы вероисповедания для подданных. Лифляндия к югу от Вайссенштейна (Пайде) и Пернова (Пярну) непосредственно вошла в состав польско-литовского государства, образовав т. н. польские «Инфлянты», состоявшие из трех воеводств: перновского, дерптского и венденского. Лишь город и архиепископство Рига на двадцать лет сохранили независимое положение, но в 1581 г. и они признали верховную власть Речи Посполитой. Эстляндия (земли Аллентакен, Вик, Вирланд, Йерве, Хариен с центром в Ревеле), а также часть архипелага отошли к шведской короне, а остров Эзель оказался во власти Дании. После многолетней борьбы русские были изгнаны сперва из Лифляндии (1578), а затем и из Эстляндии (1581–1582), но Прибалтика не возвратилась под державный скипетр Империи. Победителями в войне стали Речь Посполитая и Швеция, поделившие между собой старые орденские земли. Война сопровождалась небывалыми опустошениями и кровавыми потерями, оставившими глубокий след в истории прибалтийских земель.
В отношении Польши (Речи Посполитой) Империя демонстрировала свой интерес лишь в форме двух попыток (1574 и 1586 гг.) посадить на королевский престол Габсбургов, оба раза — безрезультатно, причем Вене пришлось считаться с избранием после бегства из Польши Генриха Валуа трансильванского магната Стефана Батория (1575–1586), вассала Порты, выступавшего за компромисс европейских держав с Турцией и оттого едва ли надежного партнера для Габсбургов. Впрочем, победа на выборах 1586 г. шведского католика Сигизмунда (Сигизмунд III, 1587–1632) восстанавливала «незримый» блок Империи и Польши в общем противостоянии турецкой экспансии.
Несравненно более важным для Габсбургов был юго-восточный узел, где приходилось решать трудную задачу защиты западной Венгрии и наследственных земель от турецкого давления. Исходным пунктом для Фердинанда I были итоги борьбы его брата, зафиксированные в мирных соглашениях с Портой в середине 40-х гг. В 1562 г. был заключено новое перемирие на несколько лет на условиях отчисления Турции 30000 флоринов ежегодной дани. Полученная передышка оказалась, впрочем, весьма недолгой. В Трансильвании усилились позиции местной знати во главе с Яном II Заполья, желавшим расширить свои владения за счет соседних венгерских и словацких территорий, бывших под властью Империи. Сделавшись к концу 50-х гг. лидером Трансильвании и одновременно противником Порты, Заполья и его наследники организовали в 1564 г. мощное военное вторжение в глубь имперских владений. Завязалась изнурительная борьба, потребовавшая огромного напряжения сил. В конце концов удар был отражен, а вслед за тем императорские войска сами оказались в Трансильвании. Это, в свою очередь, привело к окончательному разрыву с Портой и к возобновлению войны. Крупные турецкие силы во главе с самим султаном Сулейманом оказались в западной Венгрии, угрожая сердцевине наследственных земель. В Вене вторично после 1529 г. думали об эвакуации столицы. Но успехи турок были остановлены под стенами Сbгеда, в лагере у которого нашел свою смерть и сам Сулейман. Приемник его Селим, не чувствуя себя связанным многолетней борьбой отца, счел возможным пойти в 1568 г. на перемирие сроком на восемь лет взамен уплаты ежегодной дани в прежних размерах. Это соглашение в дальнейшим возобновлялось вплоть до 1593 г., когда Рудольф II решился начать новую большую войну, призванную кардинально изменить ситуацию в Среднем Дунае в пользу Империи.
В сравнении с эпохой Карла V вторая половина XVI в. оказалась, бесспорно, менее динамичной и менее обременительной для внешних отношений Империи. Конечно, с известной натяжкой, но можно было бы сказать, что она в целом «отдыхала» от чудовищного перенапряжения сил предшествовавших лет. Позитивные следствия «отдыха» выражались уже в том, что императоры «Аугсбургского мира» получали возможность заниматься принципиально более важными внутренними проблемами, стабилизировать отношения в сословном обществе и поддерживать правовую структуру, рожденную в 1555 г. Исчезла опасность многолетних конфликтов на западе с Францией, равно как нежелательное и для Мадрида, и для Вены французское присутствие в Италии. Медленно, но формировались приоритетные зоны в отношениях с Испанией, не нарушавшие базовых принципов партнерства двух великих католических держав. Наконец, Империя оказалась в состоянии поддерживать относительный покой на границах с Турцией. Прибалтика навсегда ушла от Империи, однако в свете задач, решаемых императорами конфессиональной эпохи, ливонская тематика рисковала быть скорее балластом, нежели выгодой и для престола, и для сословий в целом. Империя освобождалась от лишнего груза, развязывая себе руки на гораздо более важных направлениях.
Источники1. Die Korrespondenz Ferdinands I. Bd 1–3 / Hrsg, von W. Bauer et al. Wien, 1912–1984.
2. Die Korrespondenz Maximilians 11. Bd 1–2 (1564–1567) / Hrsg, von V. Bibi. Wien, 1916–1921.
3. Deutsche Reichstagsakten. Reichsversammlungen 1556–1662. Der Reichstag zu Speier 1570 / Hrsg, von M. Lanzinner. Göttingen, 1980.
4. Neue und vollständigere Sammlung der Reichs-Abschiede / Hrsg, von H. C. Senckenberg. TI. I–IV. Frankfurt, 1747.
5. Die Schreiben Suleymans des Prächtigen an Karl V., Ferdinand 1 und Maximilian 11 / Hrsg, von A. Schaendlinger. Wien, 1983.
6. Urkunden und Aktenstücke des Reichsarchivs Wien zur reichsrechtlichen Stellung des Burgundischen Kreises. Bd 1–3 / Hrsg, von R. von Lacroix, L. Gross. Wien, 1944–1945.
Литература1. Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI–XVII вв. Т. 1. СПб., 1893.
2. Aretin К. О. von. Reichsitalien von Karl V. bis zum Ende des Alten Reches. Die Lehnsorduungen in Italien und ihre Auswirkungen auf die europäischen Politik // Idem. Das Reich. Friedensgarantie und europäisches Gleichgewicht 1648–1806. Stuttgart, 1986. S. 76–163.
3. Chudoba B. Spain and the Empire 1519–1643. Chicago, 1952.
4. Dollmann E. Die Probleme der Reichspolitik in den Zeiten der Gegenreformation und die politischen Denkschriften des Lazarus von Schwendi. Ansbach, 1927.
5. Donnert E. Der livländische Ordenritterstaat und Russland. Die Livl?ndische Krieg und die baltische Frage in der europäischen Politik 1558–1583. Berlin, 1963.
6. Edelmayer F. Maximilian II, Philipp II und Reichsitalien. Die Auseinandersetzungen um das Reichslehen Finale in Ligurien. Stuttgart, 1988.
7. Kohler A. Das Reich im Kampf um die Hegemonie in Europa 1521–1648. München, 1990.
8. Platzhoff W. Frankreich und die deutsche Protestanten in den Jahren 1570–1573. München; Berlin, 1912.
9. Ritter, DG. Bd 1–2.
§ 3. Сословное общество
1. Аугсбургский религиозный мир и его значение
Аугсбургский религиозный мир был заключен 25 сентября 1555 г., увенчав собой длительные и очень напряженные прения на имперском рейхстаге, заседавшем в Аугсбургe с 5 февраля — со дня чтения имперской препозиции. Итоговый проект по результатом куриальных дискуссий был готов лишь спустя несколько месяцев — 21 июня, а непосредственное соглашение по статьям религиозного мира последовало 21 сентября. Текст соглашения был скреплен печатями имперских сословий и короля Фердинанда I, имевшего полномочия на открытие рейхстага и ведение переговоров от имени своего брата императора Карла, который, впрочем, отказался лично присутствовать на рейхстаге. Печать императора не появилась под текстом соглашения вообще ввиду заявленного Карлом 19 сентября в Брюсселе отречения от имперского престола. Король не информировал об этом рейхстаг, и юридическая сила соглашений могла в полном объеме вступить в силу лишь после формального сложения Карлом своих полномочий в 1556 г. и избрания Фердинанда германо-римским императором.
Каковы важнейшие положения этого документа?
1. Прежде всего, сама концепция договора лежала в русле всемерного поддержания «земского мира» в границах Империи. В этом смысле Аугсбургский мир выступал прямым продолжением и развитием «земского мира», учрежденного на Вормском реформационном рейхстаге 1495 г. и возведенного тогда в ранг имперского закона. Легитимация лютеранской конфессии в Аугсбурге ликвидировала главный источник внутриимперского раскола. Тем самым в 1555 г. была еще раз продемонстрирована воля сословных чинов к достижению общеимперского единства и лояльность Дому Габсбургов. В этом смысле весьма правомерным видится мнение г. Ангермайера, выстраивавшего важнейшие вехи реформационной истории по линии разрушения и воспроизводства системы и практики «земского мира».
2. В число равноправных субъектов договора были включены сословные чины, представлявшие лютеранское вероисповедание, что означало и признание самой лютеранской конфессии. Таким образом, договор заключался между католическими сословиями Империи и лютеранскими. При этом, однако, не были четко сформулированы критерии принадлежности именно к лютеранскому вероисповедаиию. Причиной этого были уже разраставшиеся на момент подписания мира острые разногласия между евангелическими богословами по вопросу истинности двух формул Аугсбургского вероисповедания: т. н. «неизменной», написанной Лютером в 1530 г. для диспута с католическими чипами на рейхстаге («Confessio Augustana invariata») и «измененной», опубликованной в 1540 г. в редакции Меланхтона («Confessio Augustana variata»). Текст Меланхтона существенно отличался по целому ряду пунктов от первой формулы, и это исключало возможность быстрого обретения компромисса. Поэтому по взаимному согласованию католиков и лютеран было принято решение разуметь под представителями евангелической конфессии лиц, исповедующих собственно Аугсбургскую формулу веры 1530 г. и «конфессионально родственных им членов» («Augsburgische Konfessionsverwandniss»). Эта последняя формулировка была призвана вместить в юридической дефиниции всю сложность протестантских течений, давая возможность подразумевать под «родственными членами» в том числе и сторонников меланхтоновской редакции 1540 г., имевшей общие тезисы с кальвинистской доктриной. Прочие протестантские вероисповедания — цвинглианская реформатская конфессия, кальвинистское вероисповедание на основе Женевского катехизиса, перекрещенцы, спиритуалисты — были выведены за рамки договора 1555 г. и на них действие этого соглашения не распространялось. Вместе с тем был создан роковой прецедент, позволявший впоследствии сторонникам кальвинизма или иначе реформатской церкви пытаться легитимировать свое место в системе Аугсбургского мира, ссылаясь на туманность формулировки «родственные члены Аугсбургской конфессии». Следствием этого становился неизбежный конфликт между менявшимися социально-религиозными реалиями и нормами 1555 г.
3. С момента принятия договора полу чеши амнистию все подданные Священной Империи, подвергшиеся наказанию по церковным и светским судам ввиду своей принадлежности к Аугсбургской конфессии. Одновременно прекращались все процессы по обвинению в ереси, а католические церковные власти утрачивали право духовной юрисдикции над лютеранами.
4. Условиями договора всем непосредственным подданным императора Священной Империи, т. е. имперским сословиям, гарантировалось право свободного определения вероисповедания. Таким образом обеспечивалась возможность перехода от католицизма в лютеранство и наоборот для каждого имперского чина. Это выступало дальнейшим развитием уже ранее фиксированных общеимперских положений начиная от Шпейерского рейхстага 1526 г. Тем самым запрещалось ущемление в правах любого имперского чина по признакам религиозной принадлежности. Вместе с тем негласно (в тексте договора об этом прямо не говорилось) санкционировалось право определения каждым имперским чином вероисповедания и порядка богослужения для своих подданных. С этим положением часто и ошибочно связывают якобы имевшее место возникновение в 1555 г. знаменитого принципа «cujus regio, ejus religio», «wessen Land, dessen Glaube» («чья страна, того и вера»). В юридическом значении этот принцип, негласно утвержденный в Аугсбурге, был сформулирован много позже, в 1576 г., грайфсвальдским юристом Иоахимом Стефани.
5. Католики, обеспокоенные сохранением своих территориальных и имущественных позиций в Империи, стремились добиться в статьях договора гарантии для тех церковных владений, которые еще оставались у них в руках. Следствием подобных стремлений стало появление в тексте договора т. н. «духовной оговорки», «Reservatum Есclesiasticum». Она предусматривала сохранение за Старой Церковью тех владений, хозяева которых решили перейти в лютеранство. Имперские прелаты имели право, как и все непосредственные подданные императора, поменять веру и сложить с себя духовный сан. Но это должно было сопровождаться одно временным отрешением данного лица от властных полномочий. Иными словами, конвертант получал возможность отправлять протестантские требы лишь на правах частной персоны. На его же место как главы духовного владения монастырский или соборный капитул обязан был избрать католика, что означало сохранение и самой общины в лоне католицизма. Все же духовные владения, секуляризованные до 1552 г., оставались в руках евангелических властей.
6. Ликвидация институтов католической церкви в светских владениях лютеранских князей означала неизбежный переход всего комплекса проблем, связанных с установлением вероисповедания и культовой обрядно стью, в руки имперских князей, графов и рыцарей, в имперских городах — соответственно в руки городских советов. Тем самым светские имперские сословия получали возможность отправлять «Jus reformandi». т. е. пра во на церковную Реформацию. Лютеранский форум в Аугсбурге стремился расширить правомочность этого принципа, стремясь наделить каждого подданного, в том числе и не располагавшего имперским статусом, правом на добровольное определение веры, оставаясь под властью одного князя. Католики заблокировали подобные предложения, пытаясь тем самым предотвратить распространение лютеранства в землях, еще оставшихся под контролем Старой Церкви. В итоге из взаимного компромисса сторон родился тезис, согласно которому всем подданным, не желавшим принять вероисповедание своего господина, предоставлялось право на эмиграцию («Jus emigrandi»). Каждый подданный имел право в течение определенного времени покинуть территорию своего господина и найти прибежище, где пожелает, причем неприкосновенность его персоны и имущества гарантировалось вплоть до пересечения им границы. Тем самым, пусть и теоретически, но всем жителям Империи гарантировалось право свободного вероисповедания. Однако этот принцип еще не означал торжества гражданского права на свободу совести, что стало возможным лишь много позже на почве развития естественного права и идей Просвещения.
7. Имперское рыцарство, юридически еще не оформившееся в непосредственного подданного императора, но причисленное к имперским сословиям, приобретало те же полномочия, что и прочие чины. Каждый имперский рыцарь имел право на свободу вероисповедания, в том числе и на определение его для своих подданных.
8. В имперских городах со смешанным католическим и лютеранским населением вводился принцип паритета, т. е. равенства в отправлении религиозных культов. В руках у католиков оставались городские духовные общины, не распущенные до 1552 г. И католикам и лютеранам гарантировалась свобода вероисповедания с правом судебной апелляции в имперский палатный суд. Немецкие историки обычно именуют имперские города подобного рода биконфессиональными.
Таковы были важнейшие пункты Аугсбургского религиозного мира, принятые сословиями и короной в 1555 г. Однако лютеранские имперские чины не были в ходе заседаний рейхстага удовлетворены гарантиями для своих единоверцев в духовных княжествах, оставшихся за католиками. Опасаясь, что католические власти, используя «духовную оговорку», попытаются принудить к переходу в католицизм в том числе и светских подданных в имперских епископствах и аббатствах, они добивались от Фердинанда включения в текст договора особой статьи, призванной гарантировать свободу вероисповедания для своих единоверцев, уже на 1555 г. бывших лютеранами. До принятия ее лютеране на рейхстаге отказывались признать «духовную оговорку» католиков. Пытаясь найти компромисс, который бы не нарушал интересы католических сословий, Фердинанд тем не менее объявил в устной форме гарантии для лютеранских подданных католических духовных княжеств. Была составлена за королевской подписью т. н. «Декларация Фердинанда» («Declaratio Ferdinandei»). Она распространялась на религиозные права для земского дворянства и городских общин католических духовных территорий. Но «Декларация» в отличие от «Духовной оговорки» не была включена в текст соглашения, образуя лишь отдельное заявление короны. Таким образом она лишалась статуса имперского закона.
В итоге Аугсбургский договор 1555 г. являл настоящую диалектику решенных и нерешенных проблем. Два положения этого договора скрывали ставший впоследствии разрушительным потенциал. Отказ узаконить кальвинистскую конфессию в сочетании с неясностью правовой диффиниции лютеранства вообще готовил будущую скрытую диффузию кальвинизма. Обладая законным правом на судебное преследование реформатов, имперские учреждения оказывались в тупике в том случае, если реформаты могли доказать свою принадлежность к «родственным членам Аугсбургской конфессии». Второй момент заключался в гарантировании прав католического духовенства как территориальных властителей и в отсутствии твердых гарантий прав их евангелических подданных, что в будущем могло вылиться в прецеденты католической реставрации или в разнообразные формы давления на конфессиональные меньшинства. Наконец, негласное утверждение главенствующей роли имперских чинов в деле формирования конфессиональных ландшафтов и в имперских городах и в территориях исключало стабильность религиозных границ в их политико-территориальном выражении. Свобода религиозного выбора входила в противоречие с попытками аугсбургских статей зафиксировать положение «status quo». Тем самым на уровне имперского права не была исключена возможность дальнейшего распространения протестантизма в Германии как в лютеранской, так и в реформатской оболочке, равно как и католическая реставрация.
Несомненна, однако, и созидательная сторона договора. В глазах подавляющего большинства представителей имперских сословий мир 1555 г. означал умиротворение Империи. Пусть с большими потерями достигнутый, пусть и с неясными формами компромисса определенный, но был восстановлен социальный покой, нарушенный Реформацией. Был преодолен опасный кризис, развивавшийся с середины 20-х гг., вылившийся в конечном счете в прямое военное противостояние католического престола и его союзников элите протестантского высшего дворянства. Прежде всего были стабилизированы отношения в структуре сословной вертикали по линии император-католик — протестантское высшее и низшее дворянство. Мир означал и восстановление стабильности на уровне горизонталей, между католическими и лютеранскими имперскими чинами.
Параллельно Аугсбург узаконил лютеранскую церковь, которая теперь и в вопросах догмы и административной организации получала признанную автономию. Тем самым был погашен главный очаг реформационного кризиса, по меньшей мере в догматическом аспекте. Требования свободного отправления евангелического культа, по крайней мере в части территорий, было удовлетворено, что служило отныне базовой посылкой к компромиссу с католическими властями при любом последующем развитии. Легитимация Аугсбургским соглашением прав лютеранских чинов стала важнейшим итогом и с точки зрения европейской исторической перспективы. Впервые в истории христианской Европы был найден правовой механизм, регулировавший сосуществование нескольких конфессий в структурах одного территориального организма.
Кроме того, Аугсбург означал и разрешение кризиса в рамках имперских структур. Империя не распалась под ударами религиозной борьбы, напротив, нашла в себе силы к консолидации. Был восстановлен авторитет императора как главного гаранта стабильности и прав имперских сословий, было восстановлено доверие на форуме имперских князей, ощущавших необходимость в компромиссе для сохранения базовых принципов сословной организации, были удовлетворены интересы значительных рядов низшего дворянства и имперских городских общин. Император получал возможность вернуть в свои руки инструментарий имперского и ленного права, влияя на сообщество подданных, а сословия — использовать гарантии мира для сохранения своих позиций и по отношению друг к другу и к короне. «Пат» в отношениях между императором и сословиями, сложившийся в конце XV в., был вновь зафиксирован в 1555 г.
Огромная заслуга в деле достижения этого сложного согласия принадлежала ведущим силам сословного общества — фракции лютеранских и католических князей (Мориц Саксонский, 1541–1553; Август I Саксонский; 1553–1586; Иоахим II Бранденбургский, 1535–1583; Альбрехт V Баварский, 1550–1579). Драматические потрясения Шмалькальденской войны 1546–1547 гг., показавшие, с одной стороны, неэффективность альтернативных структур в виде больших религиозных конфедераций, а с другой — угрозу расшатывания традиционных имперских институтов, высокое чувство христианской ответственности побудили этих князей возвыситься над собственными династическими амбициями и религиозной полемикой. Начиная с 1552 г. ощущалось движение евангелических князей в сторону достижения соглашения с короной по важнейшим религиозно-политическим вопросам. Выдающуюся роль в нем сыграл курфюрст Саксонии Мориц. Его партнерские отношения с Фердинандом создали краеугольные предпосылки будущего Аугсбургского мира в виде создания Гейдельбергского альянса князей и городов в защиту земского мира (весна 1553 г.), подписания Эгерского соглашения между Саксонией и Габсбургами (весна 1553 г.) и совместной борьбы с нарушителями имперского закона (война с Альбрехтом Алкивиадом, маркграфом Бранденбург-Кульмбахским в 1553 г.). Преемник Морица Август I в целом продолжил начатый курс, увенчав его совместным соглашением с Гессеном и Бранденбургом по вопросу взаимного компромисса с престолом (Наумбургский договор, март 1555 г.). Именно этот договор стал важнейшим шагом навстречу католической партии в дни Аугсбургского рейхстага. Но мир был едва ли возможен без готовности к диалогу и главного защитника габсбургских интересов в Германии Фердинанда I. Как компетентный властитель, обладавший способностями трезво взвешивать ситуацию, Фердинанд пошел на трудный и для себя, и для всего Дома компромисс, ясно осознавая его необходимость.
Источники1. Buschmann, KR. Т. II.
2. Das Reichstagsprotokoll des kaiserlichen Kommisars Felix Hornung vom Augsburger Reichstag 1555 / Hrsg, von H. Lutz und A. Kohler. Wien, 1971.
