Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648

Андрей Юрьевич Прокопьев

Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648

Предисловие

Реформация Мартина Лютера сообщила мощнейший толчок общественному движению в немецких землях. Германии суждено было стать первым европейским регионом, познавшим драму религиозного раскола и первых религиозных войн. Аугсбургский мир, заключенный в 1555 г., стал уникальным, первым в истории европейской цивилизации опытом межконфессионального компромисса. Но оказалось невозможным сохранить мир навсегда, и спустя семьдесят лет он прервался самой длительной и тяжелой войной в истории немецкого народа. Виновниками кровавой трагедии были отнюдь не только, выражаясь словами сегодняшнего дня, «экстремистские» силы в лице имперских князей, мечтавших, как еще недавно писали в учебниках истории, лишь о расширении собственных территорий и власти за счет имперского престола. Ответственность лежала не только на консервативных силах католического блока, что утверждалось старшим поколением историков, сочувствовавших протестантам. И совсем не формационные противоречия XVII в. взорвали покой Империи, как то должно было вытекать из марксистских аксиом. Создание Аугсбургской системы в 1555 г. и ее кризис, переросший в Тридцатилетнюю войну, были следствием сложного и неизбежного процесса, который современными немецкими историками именуется на первый взгляд весьма необычно: конфессионализация. Потоком ее были захвачены все структуры сословного общества, она формировала тенденции общественного развития, и она же умножала противоречия, постепенно собиравшиеся в чересчур прочный узел, развязать который оказалось не под силу ни императорам Священной Империи, ни сословной элите, ни ученым правоведам и богословам…

Весь этот полный драматических потрясений, надежд и разочарований отрезок времени от 1555 до 1648 г. получил в последние годы совершенно новое осмысление в трудах немецких исследователей. Здесь ищут ответ на вопросы о судьбах немецкой государственности и нации, об особенностях общественного развития и о роли новых церквей, рожденных в бурях деформационных лет. История Германии той поры словно сбрасывает с себя ветхую, выцветшую кисею застывшей в своем развитии громады, неуклонно сползавшей в бездну войны — как писали о ней старые «малогерманские» историки. Она наполняется дыханием жизни и начинает светиться тысячами судеб людей, живших на разных этажах сословной пирамиды, от воли, поступков и веры которых зависело будущее их общего Дома, именуемого Священной Империей. XVI в. не закончился лишь только смертью великого Реформатора и Тридентским собором, а XVII — баталиями Тридцати летней войны. Между этими вехами — целая эпоха, сотканная историей большого европейского народа.

Важным подспорьем была и научно-организационная перестройка. С конца 1950-х гг. в университетах и исторических семинарах Федеративной Республики окончательно утвердилась специализация по истории раннего Нового времени в качестве самостоятельной области исторических исследований. Рождение ее шло мучительно и долго, но популярность оказалась огромной. Объем исследований немецких ученых по XVI–XVIII вв. ныне может быть сопоставим разве что с количеством работ по истории века XX.

Между тем свежий взгляд все еще остается недоступным русскоязычной публике, вынужденной питаться лишь старыми штампами и стереотипами из учебных пособий, сопоставляя их с очень редкими переводными работами. Поэтому двумя главными задачами, поставленными автором перед этой книгой, стали, с одной стороны — отображение главных тенденций в социальной истории Германии от Аугсбургского мира до конца Тридцатилетней войны, с другой — желание ознакомить читателя с мнениями ведущих немецких экспертов по указанной теме.

Замысел книги созрел в живом общении со слушателями одноименного курса, читаемого автором с 1999 г. на кафедре Истории средних веков Санкт-Петербургского государственного университета. Именно это общение помогло проработать детали и отшлифовать фрагменты, рисковавшие быть не слишком понятными отечественной аудитории. Автор надеется на познавательную пользу проделанной работы и сейчас с удовольствием посвящает ее студентам своего семинара.

Для удобства пользования книгой в качестве пособия каждая глава предваряется списком источников и основной литературой. Сноски даны лишь на цитируемый текст. Основные даты и понятия выделены жирным шрифтом.

Во втором издании учтена основная литература, вышедшая после 2002 г., и включен ряд новых биографических очерков.

I. Постановка проблемы

Что такое конфессиональная эпоха?

§ 1. Историография и хронология

В предлагаемой книге речь идет лишь об одном столетии «эпохи религиозного раскола» эпохе, отнюдь не ограниченной Аугсбургским соглашением и Вестфальским мирным договором. Сам термин кажется нам во многом нейтральным и в тоже время понятным для читателя, вызывая ассоциации с рождением новых протестантских конфессий, с наследием Мартина Лютера и Жана Кальвина, с религиозными войнами в Европе. Несколько иначе именуется рассматриваемое столетие под пером современных немецких историков. В их работах все чаще звучат слова о конфессиональной эпохе. Название это лишь относительно недавно завоевало признание ученой аудитории. В него вкладывают специфический, прежде всего для немецкой истории той поры, смысл.

Обретение нового термина, как и новых хронологических границ, последовало после радикального переосмысления немецкой истории раннего Нового времени, наступившего после окончания Второй мировой войны. До середины XX в. на протяжении нескольких столетий господствовала иная терминология и хронология, соответствующая духу современной ей эпохи.

Долгое время Реформацию считали временем рождения немецкой нации и немецкого государства. Долгое время полагали, что Лютер начал в 1517 г., а Бисмарк закончил в 1871 г. создание современной Германии. В XVIII в. в трудах ряда немецких философов и богословов, в частности Фридриха Шлейермахера, появилось даже желание органически связывать лютеранское вероучение с духом немецкого народа, идентифицировать немцев и протестантов. Иными словами, постоянно подчеркивалось особое, провиденцианалистское значение века Реформации в судьбах нации.

Источниками подобных воззрений стали, прежде всего, политико-правовые и историко-религиозные сочинения лютеранских правоведов и богословов середины и второй половины XVII в. В их глазах конец Тридцатилетней войны представлялся неким общим итогом великого переворота, совершенного Мартином Лютером, окончательной победой Реформации над старым католическим миром. Возвышенно и ярко протестантский взгляд на судьбы Империи предстал под пером крупнейших публицистов того времени: Филиппа Богуслава Хемница (1605–1678), писавшего под псевдонимом Hippolithus a Lapide и Самюэля Пуффендорфа (1632–1694), долгое время состоявшего на службе шведской короны. Хемнитц стал автором нескольких сочинений, из которых обычно выделяют два: «Рассуждения о принципах организации Священной Римской Империи», опубликованные в 1637 г., и многотомное «Описание войны, проведенной в Германии Его Величеством королем Шведским», изданное под занавес немецкой драмы. Профессиональный юрист, Б. Хемнитц накладывал события Тридцатилетней войны на свою концепцию политико-правового развития Империи. Он считал, что Империя как цельная система не могла защитить интересы своих субъектов, будучи расколотой по религиозному признаку, когда император-католик выступал протагонистом интересов в первую очередь католической партии. Ученый видел Тридцатилетнюю войну актом справедливой борьбы протестантских сословий Империи против «тирании папистов», стремившихся подчинить федеративный принцип имперской организации диктату имперского престола. В концепции Б. Хемнитца победа лютеранской доктрины открыла возможность сословиям обрести правовую автономию на основе федеративного сосуществования, в рамках которого общеимперские структуры выполняли роль лишь внешних гарантов сословных «свобод». Католический Дом Габсбургов был главным препятствием в деле достижения общеимперского согласия. Антикатолический и антигабсбургский мотив сквозит со страниц его книг. Еще решительней точку зрения победившего лютеранского «федерализма» отстаивал С. Пуффендорф в своем сочинении «О статусе Священной Римской Империи» (1667). По его мнению, Империя превратилась в подобное «чудовищу» («monstro simile») сообщество отдельных полусамостоятельных княжеств, существовавших под прикрытием слабых прерогатив имперского престола. Самый насущный вопрос для немцев — наконец преодолеть эту на столетия затянувшуюся дилемму государственного развития, причем в сторону дальнейшего роста территориального права сословий. Оба автора — вне зависимости от частных акцентов — рассматривали Реформацию и Тридцатилетнюю войну важнейшим рубежом для последующего развития сословной организации, рубежом, означавшим окончательное крушение прежнего имперского универсализма во благо территориальному развитию и свободному сосуществованию отдельных территориальных суверенов. Подобные воззрения отражали не только решительный настрой защитников протестантского дела, но и тенденцию к росту территориальной власти, выразившуюся в укреплении позиций целого ряда имперских княжеств после Вестфальского мира.

Бок о бок с политико-правовой трактовкой развивалось религиозное воззрение на эпоху. Основополагающее значение здесь имело сочинение известного правоведа и историка Файта Людвига Зекендорфа «Историко-апологетический комментарий о лютеранстве», увидевшее свет в 1692 г. Ф. Л. Зекендорф был первым, кто в развернутом виде попытался представить лютеранскую Реформацию не только лишь явлением церковного значения, но феноменом, ознаменовавшим наступление новой эры в общественном развитии христианского Запада. Реформация привела, по мысли Зекендорфа, к рождению основ нового мира, явила собой мощный толчок к общественному развитию. Автор видел перемены в тесной взаимосвязи общественных и религиозных интересов и этим, бесспорно, дополнял правовую концепцию Б. Хемнитца и С. Пуффендорфа.

Позитивистские воззрения, распространившиеся в XIX в., во многом способствовали своеобразной модификации возникших в XVII в. концепций. Позитивизм получил специфическое воплощение в немецкой историографии с ее извечной слабостью к идее сильной национальной государственности, дух которой был особенно ощутим в гегелевской философии («Государство есть цель немецкой истории»). Своего блестящего апогея патриотические воззрения, основанные на позитивистском подходе, достигли в творчестве самого прославленного немецкого историка середины XIX в. Леопольда фон Ранке. Главной его работой стала шеститомная «История Германии в эпоху Реформации». В этом монументальном труде Л. Ранке соединил сложившуюся ранее протестантскую концепцию с патриотическими взглядами историка-государственника. По мысли Л. Ранке, выступление Лютера и завязавшаяся затем религиозно-политическая борьба в Германии знаменовали не только рождение новой Церкви, но и новой государственной идеи, отвечавшей насущным интересам германского народа, уставшего жить в аморфном политическом теле Старой Империи. Реформы, предпринятые Максимилианом I накануне Реформации, позволили частично укрепить имперское здание, движение же Лютера в случае своей полной победы обещало объединить нацию на основе единого вероисповедания. Но силы старого мира, прежде всего католическая церковь и династия Габсбургов, поддерживаемые из Рима и Испании, остановили победное шествие Реформации. В 1555 г. в статьях Аугсбургского мира ведущей силе немецкой нации — имперским князьям пришлось ограничить соединение национальных чувств и веры лишь пределами наследственных владений. Состоявшийся тогда национально-государственный раскол мог быть преодолен только спустя столетия кропотливым созиданием отдельных княжеских династий, прежде всего Гогенцоллернов. Л. Ранке протягивает ниточку прямой связи между укреплением княжеского суверенитета под знаменем Реформации в XVI в. и начавшимся объединением германских земель под главенством Прусской короны в XIX в. Вторая половина реформационного века и Тридцатилетняя война, специально освещенные историком в отдельной работе (1869), выступали для него временем упущенных возможностей. Все еще продолжавшееся реформационное движение и прогресс в экономической и культурной сфере могли привести к национальной консолидации. Но внутренний раскол самого протестантизма, наметившийся в 60-е гг., позволил католическому лагерю перейти в контрнаступление. При поддержке Испании, Рима и иезуитов в Германии началась Контрреформация, с годами приобретавшая все более агрессивные черты и ввергнувшая в конце концов немцев в тридцатилетнюю бойню. Вестфальский мир окончательно оградил молодой мир немецкого протестантизма от поползновений реакции, но одновременно увековечил национально-государственную разобщенность немцев. Одним из первых — и это придает немалую ценность его очерку — Л. Ранке выделил довольно длительную фазу мира, наступившую в годы правления Фердинанда I и Максимилиана II, указал на возможности сохранения внутренней стабильности, на хозяйственный и культурный подъем, все еще наблюдавшийся в середине XVI в. Но концептуально он лишь четче обозначил свой старый взгляд, резко противопоставив прогрессивные задачи лютеранской Реформации антинациональной политике католических сил, определившейся еще в первой половине века.

Большинство немецких историков XIX в. вне зависимости от конфессиональных симпатий следовало национально-государственной концепции Л. Ранке. Боннский историк, католик Мориц Риттер в своем, ставшем классическим, трехтомном исследовании «История Германии в эпоху Контрреформации и Тридцати летней войны» (1889–1908) подверг несравненно более тщательному исследованию вторую половину XVI в., но едва ли существенно изменил общий взгляд Л. Ранке на характер эпохи. Католические симпатии М. Риттера временами проглядывают в его повествовании, читаются между строк. Но громада фактического материала, по части сюжетов впервые введенная тогда в научный оборот, не позволяет обмануться в авторской концепции: все главное, что имело судьбоносное значение для Германии, уже свершилось до Аугсбургского мира. Князья и императоры второй половины века лишь боролись за коррективы аугсбургских решений. Медленно тлевший костер противостояния в конце концов взвился всепожирающим пламенем войны. Виновниками катастрофы были и непреклонные в своем желании полного триумфа протестантские государи, и их католические оппоненты, с воинственным пылом настаивавшие на буквальном соблюдении статей 1555 г. Вестфальский мир подвел черту под национальным унижением немцев и ужасающим разорением Германии, но в совокупности годы и Контрреформации, и Тридцатилетней войны выступали лишь придатком главного сюжета — самой Реформации, перевернувшей средневековый мир. Сложные социальные процессы, протекавшие в недрах Империи в конце реформационного века и далеко не всегда носившие разрушительный для имперских структур потенциал, не рассматривались самостоятельными явлениями, их природа не подвергалась внимательному анализу. Из общественной гущи выхватывались лишь линии церковно-политического противостояния на уровне сословной верхушки (князья), привязанные к 1517 г. и рассмотренные лишь в линейной перспективе.

Историки же нацистской Германии довели до абсолюта национально-государственную концепцию предшественников. Написанные в 1930-е гг. работы стали своего рода последним опытом националистического и «спиритуального» толкования Реформации и Тридцатилетней войны. В них выстраивалась линия преемственности «от Лютера к Гитлеру», ступенчато восходившая к венцу творения арийского духа — Третьей Империи. В Лютере нацисты видели не только воплощение духовных традиций арийского мира, но и созидателя, заложившего основы новой, современной немецкой государственности. В нем и в его последователях, религиозных наставниках и протестантских князьях XVI–XVII вв., усматривали борцов с миром погибающей реакции, выступавшей под знаменем католицизма.

Естественно, что и хронология соответствовала общему протестантскому взгляду на характер эпохи. До середины XIX в. мы прослеживаем лишь весьма бледную стратификацию отдельных фаз в полуторавековом отрезке от выступления Лютера до Вестфальского мира. Исключение составляло лишь время до кончины реформатора и заключения религиозного мира 1555 г. Со времен Л. Ф. Зекендорфа этот отрезок именовался собственно Реформацией, что соответствовало и протестантской и католической традиции, видевшей в ней главным образом церковные изменения, решительно повлиявшие на последующую историю христианского мира. Для эпохи после 1555 г. не находилось ясных определений. Вторая половина XVI в. словно стиралась в историческом сознании, а историки времен Просвещения нередко вообще без пространных комментариев переходили от 1555 г. сразу к кануну Тридцатилетней войны, как, например, Фридрих Шиллер в своей знаменитой «Истории Тридцатилетней войны».

Л. Ранке выступил в роли первого крупного концептуалиста, разделившего полтора столетия на три большие фазы, сообразуясь со своим видением событий. Его «История Реформации» посвящалась главным образом собственно реформационному движению до середины XVI в. Весь этот полувековой отрезок выделялся в отдельный этап, что, впрочем, пусть и с национально-государственным акцентом, соответствовало старой протестантской историко-богословской версии. Все же последующее время вплоть до Вестфальского мира историк разделил на фазу Контрреформации и собственно эпоху Тридцатилетней войны. Л. Ранке не был первым, кто ввел в оборот само понятие «католическая Контрреформация». Впервые его сформулировал профессор права Геттингенского университета Иоганн Пюттер в конце XVIII в., причем имея в виду лишь узко правовой контекст. С точки зрения И. Пюттера, «Контрреформация» означала реализацию права католических князей Империи на реституцию старой веры и церковных учреждений согласно статьям Аугсбургского мира в противовес «jus reformandi» евангелических чинов. Л. Ранке резко изменил смысл этого понятия в свойственном ему политическом духе. Он распространил его значение на сферу «политических» отношений между католической имперской элитой и протестантским миром. Под «Контрреформацией» он подразумевал именно политическую борьбу католических сил с протестантизмом, борьбу общественной реакции с прогрессивными достижениями лютеранского движения. Неизбежным следствием стала и соответствующая характеристика всех трех фаз: под этапом Реформации подразумевались рождение и становление протестантизма в Германии, и эта фаза ограничивалась Аугсбургским религиозным соглашением 1555 г., означавшим легитимацию протестантских сил Империи; под Контрреформацией — борьба вновь реорганизованного тридентского католицизма с протестантским лагерем прежде всего в военно-политическом аспекте, борьба, начавшаяся в 70-х гг. и плавно переросшая в драматичное тридцатилетнее противостояние. Сама Тридцатилетняя война выступала завершающей, третьей фазой процесса. В ходе ее были сведены на нет усилия католической стороны реставрировать свои позиции в Империи и протестантский мир получил окончательное признание в рамках имперской организации.

Вслед за Л. Ранке подобной схемы начинают придерживаться все крупнейшие знатоки эпохи, включая католических историков. Между 1555 и 1618 г., началом Тридцатилетней войны, проводилась неразрывная линия преемственности. Вся вторая половина XVI в. трактовалась лишь как предтеча грядущей драмы, где центральным явлением выступала католическая Контрреформация — воплощение самых реакционных и консервативных сил общества, мечтавших повернуть колесо истории вспять. М. Риттер, при всех своих видимых и скрытых симпатиях по адресу католических сил, сохранил ранкиановское членение. Он также говорил о Контрреформации, обособляя ее первыми десятилетиями после 1555 г. и роковым 1618 г., хотя для боннского историка контрреформационное движение виделось не столько мрачной попыткой консервативных сил католической Церкви и верных ей имперских князей отбить утраченные до 1555 г. позиции, сколько вынужденным (в целом) контрударом с целью положить предел чрезмерной агрессивности протестантов, прежде всего Пфальца, мечтавших довести до полной победы начатое в 1517 г. движение. Исследователь вкладывал в термин в общем тот же политический смысл, что и Л. Ранке, хотя и с несколько разными акцентами.

Отныне Контрреформация как явление эпохальное, имеющее более или менее ясные хронологические контуры, превратилась в самостоятельный объект внимания ученой аудитории, ей стали посвящать отдельные штудии и отводить разделы в обобщающих компендиумах и в учебной литературе.

Перемены во взглядах обозначились ближе к середине XX в. Окончание Второй мировой войны означало важнейший рубеж не только в политических судьбах немецкого народа, но и немецкой исторической науки. Исторический миф протестантского, «малогерманского» пути немецкой государственности, начавшегося в 1517 г., предстал в образе трагичной иллюзии. Наметились поиски новых исследовательских методик и вместе с тем концептуально иное освещение истории Германии, что стало характерной чертой в развитии научных исследований и в западных, и в восточных землях. Однако наиболее существенная ревизия старых взглядов произошла в Федеративной Республике. Вплоть до середины 1950-х гг. там не появлялось сколько-нибудь значимых и крупных исследований по раннему Новому времени. Вниманием пользовались новейшие, и для немцев — более актуальные сюжеты. Однако длительное молчание скрывало сложное переосмысление, в том числе реформационной и постреформационной эпох.

Стартом новой дискуссии послужила публикация Отто Бруннером очерка истории XVI–XVII вв. на страницах справочного издания в 1953 г. Работа известного австрийского ученого дала повод к глубоким размышлениям. О. Бруннер привнес в исследовательский процесс социокультурные категории, выработанные им еще в предвоенные годы, что позволило совершенно по-новому осветить эпоху. Историк-социолог О. Бруннер предложил рассматривать период между 1555 и 1648 г. как процесс сращивания новых церквей с обществом. Чисто религиозный аспект развития вплетался у него в социальный. Становление новых вероисповеданий следовало на всех уровнях социальной организации, что придавало обществу специфический конфессиональный оттенок. Характер эпохи определялся, по мысли О. Бруннера, далеко не только генезисом национальной государственности, новыми производительными силами или светским мировоззрением, что утверждалось историками старшего поколения. Традиционные формы жизни все еще обладали мощным потенциалом, новые конфессии, растворяясь в обществе, не только меняли, но и консервировали структуры повседневности. В концепции О. Бруннера «государствообразующие» и «национально-формирующие» функции религиозного раскола лишь вплетались в многогранную плоскость социального развития, но отнюдь не исчерпывали ее. Соответственно иным оказалось и общее определение О. Бруннером эпохи: он обозначил ее термином «конфессиональная», вложив в него широкий социальный смысл.

Знаменитый исследователь не был собственно создателем этого термина. В 1906 г. Эрнст Трельч впервые заговорил о конфессионализме раннего Нового времени, но лишь применимо к становлению евангелической конфессии. На страницах «Исторического журнала» Э. Трельч разграничил две фазы в истории немецкого лютеранства: до и после Тридцатилетней войны. На первом этапе характерным для лютеранского движения был привкус средневековых традиций. Выступление Лютера в 1517 г. само по себе едва ли маркировало переломный рубеж, скорее, оно образовывало новый виток предшествующей внутрицерковной полемики. Лишь в XVII в., после окончания Тридцатилетней войны, немецкое лютеранство превращается во вполне «самостоятельную» конфессию с оформившейся системой богословских, философских и этических воззрений, на почве которых возник впоследствии Пиетизм. Но Э. Трельч ограничивал конфессионализацию лишь сектором воздействия евангелической церкви, не вкладывая в термин столь широкой социальной нагрузки, как это сделал О. Бруннер.

Впрочем, австрийский историк стал лишь первопроходцем в начавшейся дискуссии. Заслуга в детальной проработке нового взгляда принадлежала исследователю из Тюбингенского университета Эрнсту Вальтеру Цеедену. С конца 1950-х гг. он приступил к публикации серии своих работ, задача которых состояла в создании новой картины социально-религиозных процессов XVI–XVII вв. Сборник очерков, изданный в 1985 г., подвел итог его вкладу в полемику. Э. В. Цееден, как и О. Бруннер, рассматривает полторы сотни лет от Реформации до Вестфальского мира единой эпохой, характеризующейся генезисом и укреплением новых протестантских конфессий и реформированного католицизма. Историк говорит о самой эпохе как о времени религиозной борьбы, о конфессиональном времени в смысле специфическом именно для Запада. В конце концов, любой исторический отрезок в античности или в средневековье был в той или иной степени конфессионально окрашен, будь то Европа, исламский Восток или православная Россия. Но европейский конфессионализм раннего Нового времени имел свою особую специфику: он был обусловлен возникновением новых ветвей христианства на почве религиозного раскола, мощно воздействовавших на все сферы общественной жизни. Под образованием конфессий Э. В. Цееден понимал «духовное и организационное движение различных христианских исповеданий, соперничавших со времени религиозного раскола, в сторону создания относительно стабильной церкви в области догмы и религиозно-этических форм жизни, а также их (т. е. конфессий. — A. П.) формирование под воздействием внецерковных сил, особенно государственной власти» [26. S. 251–252]. Работы Э. В. Цеедена не столько утвердили жесткие оценки, сколько окончательно закрепили сдвиг германской исторической науки в сторону принципа широкой социальной парадигмы.

Последующие исследования Вольфганга Райнхарда и Хайнца Шиллинга всесторонне развили модель, предложенную Э. В. Цееденом, введя понятие, характеризовавшее эпоху в целом: конфессионалиэация. «Укрепление формирующегося современного государства, — пишет B. Райнхард, — требовало религиозную нетерпимость как предпосылку… Религиозная суть времени распространялась также и на политику, в свою очередь политическая сила охватывала церковь и религию. Созревание ранних форм современной государственности не могло, таким образом, следовать независимо от конфессиональных проблем» [18. S. 268]. ««Конфессия», — заключает X. Шиллинг, — будет использоваться в последующем как основополагающая категория в исследовании раннего Нового времени, без которой невозможно, по меньшей мере для XVI и большей части XVII в., приобрести ясное представление о развитии всякой общественной системы той поры, равно как и о ее динамике… Подобный подход оправдывает для меня определение того времени как «Конфессиональная эпоха»"[23. S.22]. Можно утверждать, что в последние два десятилетия XX в. концепция, представленная X. Шиллингом, оказалась самой дискуссионной. X. Шиллинг стремился представить конфессии главным интегралом всего общественного развития в раннее Новое время. Ученый предпринял попытку перестроить церковную историю— столь традиционную тему для немецкой исторической науки! — в историю верующих, в тотальную историю самого социума. Здесь X. Шиллинг, безусловно, следовал концепции Э. В. Цеедена и вместе с тем максимально полно развивал постулаты М. Вебера. Сообразуясь со своими взглядами, историк критиковал структуралистов, вышедших из школы бруннеровской социологии (Ф. Пресс, Й. Энгель). Они, по мысли X. Шиллинга, напрасно пытаются вычленить аспект религиозно-церковной жизни лишь в одну из структур, поставить ее рядом с социально-политическими и социокультурными учреждениями. Общество в своем развитии все еще являло достаточно органичное целое. Очень сложно разграничить духовные и мирские ипостаси в Европе раннего Нового времени.

Однако сам исследователь оказался в тупике не столько концептуального, сколько методологического плана: в своих работах он едва ли сумел преодолеть структурный метод анализа, в том числе сквозь призму институционного развития. Создавая впечатляющую панораму XVI в., X. Шиллинг вынужден был во многом следовать классической методике структуралистов. Тем не менее большинство молодых немецких историков вышедших из семинаров Э. В. Цеедена (П. Мюнх, X. Клютинг), в основном поддержало концепцию X. Шиллинга.

Возражения последовали преимущественно из рядов историков-социологов. Винфрид Шульце скептически отнесся к желанию X. Шиллинга интерпретировать социальную жизнь через связующий компонент конфессий, что в конце концов превращает любые формы развития лишь в то или иное отражение богословских идей, без внимания к собственно социальным мотивам. Более продуктивным, считает В. Шульце, был бы анализ в первую очередь самого общества, внутри которого растворялась конфессия. Таким образом, методологическая схема — от церковной истории к всеобщей истории общества заменялась бы иной — от всеобщей истории общества к его религиозному составляющему.

Нельзя, впрочем, утверждать, что разногласия носят принципиальный характер. И у X. Шиллинга, и у его оппонентов мы видим желание всесторонне исследовать «всеобщую историю», на пути которого стоят и поныне во многом еще не разрешенные методологические препоны.

В любом случае, однако, невозможно не видеть широкого социально-исторического охвата, восторжествовавшего за последние годы в работах многих историков. В центре внимания оказалось и само сословное общество (проблемы города в работах Б. Меллера, крестьянства в исследованиях П. Бликле, дворянства у Ф. Пресса), и социально-политическая структура Старой Империи (император, рейхстаг и правительственные институты в работах Ф. Пресса и К. О. Аретина). При всех различиях постепенно стали заметны новые контуры, казалось бы, старых, хорошо исследованных процессов. Прежде всего наметилась переоценка политических структур старой Империи в конфессиональное столетие. Историками были выявлены ресурсы стабильности императорской власти, не позволившие Габсбургам окончательно утратить лидирующие позиции на форуме имперских князей и в годы Реформации, и после Аугсбургского мира, и — что особенно важно — после окончания Тридцатилетней войны. Имперские властные учреждения, авторитет самого императора, возможности традиционных рычагов управления позволили преодолеть острые кризисные моменты в конфессиональное столетие. Империя избежала крайности децентрализации, распада на территориально-государственные составные.

Под пером историков в новом свете выступают и отдельные общественные группы. Ф. Пресс и его ученики весьма последовательно проводили мысль о руководящей и стабилизирующей силе высшего имперского дворянства. Несмотря на религиозный раскол, конкуренцию со стороны бюргерства и экономические трудности, имперское дворянство сохранило доминирующие позиции в социальной жизни общества, оставалось главным гарантом незыблемости социального порядка, ценностей сословного общества. Конфессиональная эпоха, по мнению этих исследователей, не только не расстроила, но, напротив, укрепила ведущую роль дворянства в общественной жизни.

Переворот во взгляде на характер эпохи повлек изменения и в ее хронологии. Собственно уже в середине XX в. историки церкви, главным образом католические, пытались подвергнуть ревизии старое, унаследованное от Л. Ранке, трехчастное деление. Йозеф Лорц, один из крупнейших знатоков католицизма, предложил более усложненную схему, по меньшей мере для постреформационного (постаугсбургского) периода. С его точки зрения, невозможно отрицать самостоятельное внутрицерковное движение к обновлению, созревшее задолго до Реформации и лишь усиленное выступлением Лютера. Й. Лорц не ставил под сомнение наличие собственно «контрреформационного» движения в европейских странах, формировавшего особую фазу прямого военно-политического противостояния протестантизму. Но он видел и параллельное развитие самой католической Реформы, важнейшим актом которой стал Тридентский собор. Й. Лорц расчленил полувековой промежуток после Аугсбургского мира на два параллельных потока: политическую Контрреформацию и организационную Реформу самой Церкви. Тезис Й. Лорца в 1950-е гг. был подхвачен и окончательно обоснован Хубертом Йедином. автором многотомного исследования по истории Тридентского собора. С этого момента в католической историографии стали все более осторожно, с более или менее обширными комментариями употреблять термин «Контрреформация». Более частым заменителем выступили иные определения: католическая Реформа, католический ренессанс, католическое обновление. Смысл терминологической ревизии очевиден: политический окрас все более тускнеет под воздействием всестороннего анализа состояния Церкви и общества, когда собственно борьба с протестантизмом шла в тесной связи с внутренней Реформой Церкви и сложными процессами общественного развития.

Э. В. Цееден, сообразуясь со своим взглядом на столетие, вполне логично пришел и к отрицанию фазы Контрреформации как самостоятельного, жестко отграниченного этапа во всеевропейском масштабе, под которым понималось лишь военно-политическое противостояние протестантским конфессиям. «Очевидна милитантная, силовая сторона, с каковой предстает католицизм в эпоху всеобъемлющей конфессиональной борьбы, — пишет он, — именно ее мы подразумеваем под Контрреформацией. Внутренняя же церковная и религиозная реформа, которая равным образом влияла на католицизм, не исчерпывается этим термином. Эта реформа, однако, не только принадлежала к силам его возрождения, но и составляла его существенную часть… Шестнадцатый век в широком смысле как эпоху от позднего средневековья и до начала Тридцатилетней войны сегодня рассматривают все больше единым целым и склоняются к тому, чтобы это единство определять под углом зрения церковных преобразований и конфессиональной борьбы» [Zeeden, ZG. S. 128–129]. Термин «Контрреформация» для Э. В. Цеедена «несколько тесен и жесток. Ему недостает нужной законченности. Он определяет лишь самый важный лейтмотив и характеризует лишь общую историческую предпосылку. При взгляде же на целостный процесс он позволяет слишком многое оставить в стороне. Термин, если принимать его дословно, ограничивает взгляд лишь одной составляющей эпохи и вынуждает частное выдать за целое» [Zeeden. ZG. S. 128]. Всеобщим же историческим феноменом было физическое и духовное соперничество конфессий. Наступательный порыв был свойственен не только католической церкви. Ничуть не меньше, чем Контрреформация, накладывал печать на столетие кальвинизм в Шотландии, Франции и Нидерландах, воинствующий протестантизм в Швеции, Богемии и тех же Нидерландах. Однако для Германии историк предпочитает все же сохранить за 1555 г. эпохальное значение.

Символически и практически этот год знаменовал укрепление вновь возникших структур лютеранской церкви, ее, так сказать, социализацию и одновременно — первый, оказавшийся перспективным, опыт всеимперского религиозного компромисса.

Хронология Э. В. Цеедена в той или иной форме получила подтверждение у части молодых немецких историков. Хорст Рабе не берется вслед за Э. в. Цееденом жестко отделить Контрреформацию как специфическую форму развития католицизма от свойственных и протестантским церквам тенденций. «Новые исследования, — пишет он, — выявили широкую общность основополагающих структурных элементов католической Реформы и Контрреформации — с одной стороны, а также лютеранства и собственно кальвинизма — с другой. В целом речь идет об укреплении вероучения, форм богослужения, церковной организации и ритуала. Здесь и там это укрепление внутри соответствовало отмежеванию (от других конфессий. — А. П.) в форме полемики вовне, и этого отмежевания последовательно придерживались во имя защиты божьей истины против пагубных заблуждений и сатанинского ослепления. Все церкви той поры были едины в широком стремлении к интенсивному укоренению веры в повседневной жизни населения. И наконец, католическая Реформа и Контрреформация, равно как и лютеранство и кальвинизм — при многообразных отличиях в частностях, — были едины в самых тесных связях с соответствующими государственными властями. Церковь принимала помощь прежде всего государства, и очень часто решающий импульс развития вообще исходил от государственной власти, которая таким образом действовала также в интересах собственной модернизации и консолидации. Лишь в исключительных случаях более важные церковные решения осуществлялись вопреки государственной воли. Для подобной структурной общности в исторической науке стал употребим термин «конфессионализм». Католическую Реформу и Контрреформацию, таким образом — по аналогии с конфессионализацией лютеранства и кальвинизма, — следует понимать как католическую конфессионализацию. В остальном же термин «конфессионализм» представляется подходящим в качестве характеристики эпохи — лучше во всяком случае, чем ранкиановское определение «Контрреформация» [Rabe, RG. S. 333–334]. «Конфессионализм» у X. Рабе, стало быть, весьма созвучен «конфессиональной эпохе» Э. В. Цеедена.

Крупнейший католический историк последних десятилетий Генрих Лутц также подчеркивал многосторонность сил, задействованных в процессе конфессионализации: Контрреформация представляла лишь одну из нескольких тенденций, сама по себе она не образовывала самостоятельной эпохи.

В то же время отказ от старой хронологии заставил обратиться к выявлению отдельных фаз самой конфессионализации. Отправной точкой спора стала дискуссия вокруг начального этапа: когда и где формировались первые элементы конфессионального общества? Часть исследователей (Э. В. Цееден, X. Клютинг, в последние годы — X. Шиллинг) видят их в предшествующие 1555 г. десятилетия, когда сложились базовые структуры лютеранской и цвинглианской церкви. Э. В. Цееден нигде в своих работах не указывает строго фиксированную точку отсчета, но говорит о Крестьянской войне и утверждении первых лютеранских общин в начале 20-х гг. как о фактическом начале конфессионализации. X. Клютинг полагает началом 1525 г., когда лютеранская церковь уже сложились, по крайней мере в одном регионе (курфюршество Саксонское), и начала формироваться в других (Хомбургский ландтаг и Реформация Филиппа Гессенского). Одновременно конфессиональный раскол был легитимирован на уровне высшего дворянства Империи (Шпейерский рейхстаг 1526 г.), и к этому же времени созрели в своих основных частях различные доктрины протестантизма (учение Лютера и Цвингли). Наконец, само реформационное движение, по мысли X. Клютинга, переживает апогей в событиях Крестьянской войны. При этом вместе с X. Клютингом к ранней датировке эпохи склоняются и другие исследователи (В. Циглер, X. Рабе, П. Бликле и Р. Вольфайль), относительно единодушно утверждающие, что с середины 20-х гг. наметилась общая тенденция к интеграции возникших структур протестантской церкви в территориальное государство. В. Райнхард соглашается с этим тезисом лишь в отношении к лютеранству, совершенно справедливо полагая, что кальвинизм, кале и обновленный «тридентский католицизм», выступили на арену истории значительно позднее. В отличие от вышеуказанных своих коллег В. Райнхард склонен дифференцированно рассматривать конфессионализацию различных религиозных движений.

Иначе осмыслил рубежи X. Шиллинг. Он вообще усомнился в возможности говорить о первой фазе конфессионализации ранее 40-х гг. По его мнению, лишь к началу первых религиозных войн в Империи (Шмалькальденская война 1546–1547 гг.) созрели основы конфессионального общества, к тому же кальвинизм сумел укрепиться на немецкой почве не ранее 60-х гг. Для X. Шиллинга важным является вообще не столько жесткая хронологическая шкала, сколько анализ отдельных фаз в трех потоках конфессионализации: лютеранской, кальвинистской (или реформатской) и католической. Историк выделяет четыре этапа:

1. «Предконфессиональный», охватывавший примерно тридцатилетие от начала 40-х до 70-х гг. Он характеризуется укреплением позиций лютеранства и кальвинизма, а также приобретением католической церковью важной организационной основы в виде постановлений Тридентского собора. В это время новые конфессии уже успели пустить первые прочные корни в обществе.

2. Десятилетие до издания Формулы Согласия (1580). В его границах лютеранская церковь вырабатывает окончательное догматическое единство, кальвинизм укрепляет свою социальную базу (Нидерланды, Франция, земли Империи).

3. Этап 1580–1620 гг. — «пик конфессионализации», характеризовавшийся особенно сильным распространением кальвинизма (проблема т. н. «второй, или кальвинистской, Реформации»).

4. Завершающий этап конфессионализации, уходящий в глубь XVII столетия. Апогей религиозного противостояния сменяется компромиссом и окончательным социальнокультурным «созреванием» конфессий.

Хронология X. Шиллинга, по меньшей мере в своей фундаментальной части обязанная традиции Э. В. Цеедена и его учеников, была призвана наиболее полно отразить слишком сомнительный для многих его коллег цивилизационный подход к конфессионализации. X. Шиллинг настаивает не столько на жестком датировании рубежей, сколько на типологическом понимании самих фаз в смысле наличия именно четырех, сменявших друг друга этапов, свойственных всем трем развивавшимся вероисповеданиям. Поиск неких твердых отправных пунктов, по его мнению, только вредил бы картине «тотальной истории», где элементы старого и нового потенциально содержались на всех четырех этапах, образуя общее движение.

В любом случае, однако, 1555 г. не может пройти незамеченным в поисках новой периодизации. Он рассматривается подавляющим большинством историков либо окончанием первого (начального) этапа конфессионализации, либо ярчайшим проявлением самого процесса формирования конфессий (X. Шиллинг). В Аугсбурге закончилась прелюдия и были узаконены основные структуры конфессионального общества, прежде всего лютеранская церковь. Э. В. Цееден в узком смысле считает 1555 г. началом конфессиональной эпохи как таковой, хотя и не началом процесса собственно конфессионализации. В его глазах значение 1555 г. для Германии было важнее, нежели для остальной Европы. М. Хекель, оперируя прежде всего историкоправовым инструментарием, выдвигает статьи имперского соглашения бесспорной вехой, символизировавшей наступление новой эпохи в развитии имперского права и соответственно-сословного общества. Главной характерной чертой здесь выступала легитимация двух ведущих вероисповеданий, окончательно восторжествовавшая в Вестфальском мире.

Как будто менее дискуссионной представляется нижняя граница. Историки указывают на Пиетизм и Просвещение (конец XVII — первая половина XVIII в.) как на дальнейшее развитие наметившихся в XVI в. движений. Многие процессы этого времени питались или, во всяком случае, имели предтечей предшествующую конфессионализацию.

«Духовная взаимосвязь между Просвещением и христианством, причем конфессионально сегментированным христианством, по большей части сохранилась, — заключает X. Клютинг. — Это особенно характеризует Просвещение в Германии, которое с самого начала приобрело особенный акцент благодаря конфессиональному расколу страны и не утратило известную специфику под влиянием конфессий и теологии» [11. S.373].

Конечно, Вестфальский мир несколько бледнеет под подобным углом зрения, в чем-то теряет свое эпохальное значение, особенно если ориентироваться на парадигму конфессионализации, предложенную X. Шиллингом. Но в дискуссии вокруг хронологии даже сторонники самого «протяженного» толкования конфессионального времени по-прежнему указывают на 1648 г. как на важный рубеж немецкой истории. Позади оказались самые напряженные и насыщенные общественными потрясениями годы. Позади была молодость конфессий, борьба за жизненное пространство. Впереди — во второй половине XVII в. и в XVIII в. — проглядывало, хотя и смутно, угасание предшествовавших тенденций и прогрессирующая секуляризация общества. Тридцатилетняя война завершает эпоху социальной интеграции конфессий, «милитантного» противостояния церквей и вместе с тем решает одну из важнейших проблем — правовую легитимацию протестантизма в рамках имперских структур. Если институционалисты и структуралисты ищут в 1648 г. политико-правовой рубеж, то сторонники «тотальной» истории (X. Шиллинг) — прежде всего широкий социокультурный.

Впрочем, спор вокруг периодизации кажется не столь жарким и, видимо, сами его участники готовы придавать ему скорее второстепенную роль. Принципиально важным представляется новый взгляд на эпоху. Модель конфессионализации, представленная в виде широкого социального движения, сближает и связывает воедино отдельные фазы, до последнего времени считавшиеся прямо противоположными — Реформацию и Контрреформацию. И евангелическое движение, и католическое возрождение выступали в немецких землях лишь разными сторонами одной тенденции, уходившей корнями в позднее средневековье. В год заключения Аугсбургского мира были заложены первые основы конфессионального общества, общества, которому суждено было приспособиться к сосуществованию нескольких вероисповеданий в своей среде. От того, как протекало это сосуществование и адаптация, зависело будущее Германии. И тем оправданнее выглядит интерес к десятилетиям после 1555 г. как к решающему отрезку: именно тогда определялось это будущее.

Марксистская немецкая историография после 1945 г. утвердилась преимущественно в восточных землях, вошедших в состав ГДР. Характерной чертой научных исследований, посвященных XVI и XVII вв., стало сочетание марксистского взгляда на исторический процесс и старой «малогерманской» традиции, возглашавшей главной перспективой государственного развития Германии после Крестьянской войны 1525 г. бранденбургско-прусскую модель. Причем последняя оправдывалась не только как продукт победы «феодальной реакции», но и как единственная альтернатива в хаосе немецкого мелкодержавия, осуществление которой в конце концов, хотя и на «реакционной» платформе, обеспечило национальное и государственное объединение Германии, что соответствовало известному постулату о прогрессивном значении национально-политической централизации, уже свершившейся в странах к западу от Рейна, и находило созвучие с жестким государственным централизмом советской эпохи. Подобный теоретический симбиоз не позволил восточнонемецким историкам вооружиться парадигмой «конфессионализации», ввести определение «конфессиональная эпоха» в качестве многопланового объекта исследований и вообще сколько-нибудь заметно увлечься второй половиной XVI в. в истории Германии. Главное внимание уделялось «неудавшейся буржуазной революции номер один», апогеем которой, по мнению историков-марксистов, была Крестьянская война 1525 г. Подавление крестьянского выступления превратило князей и дворянство в главных спасителей протестантской церкви, что во многом объясняло наметившийся позднее процесс т. н. «рефеодализации» в Германии. Под ней понимается укрепление позиций сословной элиты, высшего и низшего дворянства на базе торжествующей территориальной государственности в противовес все более ухудшавшемуся социальному положению крестьянства («второе издание крепостничества») и городской «буржуазии». Естественно, что подобные посылки заставляют видеть всю историю Империи от Реформации до Наполеоновских войн в довольно мрачных тонах: у Империи как государства нет будущего, ее социальные структуры застыли в своем развитии — в ожидании Наполеоновских войн и революций. Исходя из формационной теории, оставлявшей за рамками внимания социальную самоценность догмы, историки ГДР не были склонны вообще рассматривать процесс взаимовлияния и сращивания новых церковных структур со старыми общественными группами, фиксировать внимание на этапе относительной стабильности, знаменовавшей первые десятилетия после Аугсбургского мира, наконец, видеть временной отрезок с 1555 до 1618 г. не только лишь в призме противостояния католических и протестантских группировок «господствующего класса», но и самостоятельным, весьма насыщенным и противоречивым этапом немецкой истории. Итогом стало то, что за время существования ГДР не увидело свет ни одно сколько-нибудь крупное исследование, специально посвященное немецкой истории второй половины XVI в. и начала XVII в.

§ 2. Конфессиональная эпоха в русской историографии

Два решающих момента наложили печать на развитие представлений о рассматриваемой эпохе среди российских ученых: мощное влияние протестантской традиции школы Л. Ранке во второй половине XIX в. и марксистская историческая социология, восторжествовавшая в первой половине XX в.

Очевидно, не будет преувеличением сказать, что большинство историков XIX в., вещавших с университетских кафедр и писавших о Реформации и Тридцатилетней войне — Т. Н. Грановский, П. Н. Кудрявцев, В. В. Бауер, Г. В. Форстен, как специалисты сформировались — хотя бы отчасти — в стенах немецких и преимущественно протестантских университетов и институтов (Берлин, Галле, Лейпциг, Гейдельберг). Их учителями в большинстве случаев выступали воспитанники — дальние и близкие — школы Л. Ранке (сам Л. Ранке, оба Дройзена, В. Мауэрбрехер, Р. Козер и др.), и методологической основой для многих из них являлся позитивизм, прикрашенный симпатиями к протестантизму, — главному источнику формирующейся сильной и объединенной Германии. Характерным образом это отразилось на скептическом настрое в отношении перспектив Старой Империи после Реформации и при взгляде на католическую Контрреформацию. Некоторые сдвиги, произошедшие в кругах российской исторической науки на рубеже XIX–XX вв., рождение «русской исторической школы», способствовали критическому переосмыслению методологических основ немецкой историографии, развитию более широких социально-культурных идей. Но в области изучения собственно немецкой истории XVI–XVII вв. на вооружении по-прежнему оставались подходы и оценки, выработанные школой Л. Ранке.

Ярким выразителем подобных взглядов выступал крупнейший специалист по Новому времени тех лет — Н. И. Кареев. Будучи одним из создателей исторической социологии, Н. И. Кареев выдвинул тезис о необходимости всестороннего изучения социальных структур Империи в XVI в. Но содержание и хронологию немецкой истории от Реформации до Вестфальского мира историк видел глазами немецкой протестантской историографии. XVI в. резко делился на две противоположные эпохи, с реформационной половиной века связывались решающие общественные перемены, определившие будущее немецких земель. «Судьба религиозной Реформации и вместе с этим политического устройства Германии, — писал он, — была решена уже в первой половине XVI в., так что вся дальнейшая история Германии заключалась уже в постановлениях Аугсбургского мира 1555 г., узаконившего и разделение Германии на католическую и протестантскую, и преобладание в ней княжеской власти» [5. С. 353]. Тридцати летняя война выступала для Н. И. Кареева лишь конфликтным воспроизводством уже сложившихся в 1555 г. отношений: неудачной попыткой ревизии этих отношений со стороны католической партии. Этот тезис позволил Н. И. Карееву абстрагироваться от социальной истории конфессий во второй половине XVI в. и вообще от социальной истории, оставив значимым лишь чисто богословский момент: в его представлении время от Аугсбургского мира и до начала Тридцатилетней войны — лишь время «деспотического вмешательства князей в религиозные дела… мелочных богословских споров и раздоров» [5. С. 355]. Оставил он и классическую для немецкой историографии XIX в. хронологию: эпоху Реформации сменяет время «католической реакции», воплощенной в попытках Старой Церкви и заинтересованных в ней политических сил вернуть утраченные ранее позиции в борьбе с «прогрессивными» силами протестантизма, рожденными Реформацией. Тридцатилетняя война замыкает процесс, останавливая успехи «католической реакцией» и стабилизируя религиозное положение. Очерк немецкой истории, данный Н. И. Кареевым, по его собственному признанию, — вещь скорее вынужденная, дабы завершить разговор о Германии раннего Нового времени вообще, при сохранении приоритетного интереса к Франции и Англии, демонстрировавшим образцовый путь «прогрессивного» развития европейской государственности.

Определенные сдвиги наметились в первой четверти XX в. В трудах части исследователей, специально не занимавшихся проблемами германской истории и представлявших круг историков духовной культуры, Возрождения и Гуманизма, возникло стремление трактовать XVI в. в гораздо более многоплановом ракурсе. Пожалуй, самый одаренный и тонкий знаток Гуманизма тех лет петербургский ученый А. Г. Вульфиус отважился преодолеть строго политизированный подход к характеру и хронологии эпохи. Одним из первых, во многом предвосхищая взгляды немецких католических историков Й. Лорца и X. Йедина, А. Г. Вульфиус отказался и от употребления терминов «Контрреформация» и «реакция», и от обозначения ими целой эпохи. «Термин «католическая реакция», распространенный в исторической литературе, — замечал он, — способен ввести в некоторое заблуждение. Само слово «реакция» подчеркивает противодействие против Реформации и тем самым отодвигает на задний план то весьма глубокое и интересное перерождение католицизма в XVI и XVII вв., которое в нем совершилось наряду с борьбой против протестантизма. А между тем мощность и успех этой борьбы совершенно непонятны вне связи с этим внутренним прогрессом. Другими словами, католическое движение XV и XVII вв. далеко не исчерпывалось попытками оттеснить или уничтожить протестантизм, а заключает в себе элементы особой католической Реформации. Вот почему давно пора термин «католическая реакция» заменить термином «католическая Реформация» или «католическая реформа» [1. С. 130]. И в реформационном движении, и в католическом обновлении А. Г. Вульфиус видел во многом схожие основы, порожденные сложными социальными и духовными процессами позднего средневековья. Протестантская Реформация и католическая Реформа преображали важнейшие сферы социальной жизни, превращаясь в многостороннее общественное и духовное явление. На страницах своих работ А. Г. Вульфиус представил оба движения фактически параллельными процессами, вплотную подойдя к позднейшей парадигме конфессионализации, предложенной лишь

Э. В. Цееденом. Историку не хватило детальной проработки своей смелыми мазками набросанной картины, чтобы утвердить в науке принципиально новый взгляд на эпоху. Впрочем, его голос оказался одиноким. Несмотря на повторяющиеся слова о католической Реформации в трудах Р. Виппера, В. Н. Перцева и др., идеи А. Г. Вульфиуса не получили развития, уступив в конце концов место формационной концепции.

Торжество марксистского подхода в отечественной исторической науки своеобразно отразилось на трактовке указанной эпохи. Как это ни покажется парадоксальным, но марксистские историки оставили почти совершенно нетронутой характеристику, выработанную германской протестантской историографией, лишь подведя под нее формационно-классовую теорию. Как для Л. Ранке, так и для марксистских историков центральное значение имела Реформация — от выступления Лютера до Аугсбургского религиозного мира — с той лишь разницей, что для историков Вильгельминовской Германии главными героями выступали протестантские князья, возглавлявшие региональные силы будущего, а для историков-марксистов таковыми были «революционные» крестьяне 1525 г. — согласно концепции «первой неудачной раннебуржуазной революции», сформулированной еще полтора века назад Ф. Энгельсом. Так же как у национал-либеральных историков Германии, симпатии советских историков были адресованы протестантским силам вообще, знаменовавшим движение «общественного прогресса». Так же как и немецкие протестантские историки, они делили эпоху на этап Реформации (до Аугсбургского мира) и этап Контрреформации как времени наступления общественной реакции, возглавляемой консервативными силами католической церкви. Католический лагерь не добился реванша, но и протестантизм не решил главной проблемы — национально-государственного объединения страны. После поражения «революционного» крестьянства в 1525 г., в условиях общественной незрелости слабой немецкой «буржуазии», Реформация лишь содействовала княжескому триумфу, успехам «господствующего класса». Приведем весьма характерное высказывание одного из крупнейших советских исследователей реформационной эпохи М. М. Смирина: «После поражения крестьянской войны в Германии наступила политическая и общественная реакция. Положен был конец всему общественному движению эпохи Реформации, развернувшемуся на фоне экономического подъема XV–XVI вв. Потерпели поражение все слои оппозиции, участвовавшие в движении. В выигрыше остались только одни князья… Областной и провинциальный сепаратизм, носителями которого выступали многочисленные немецкие князья и имперские города, стал во второй половине XVI в. в еще большей степени, чем раньше, характерной чертой политической жизни Германии… Отсутствие стройной государственной системы в Германской империи, неясность правовых норм, регулирующих отношения между различными ее членами, разительные отличия ее эволюции от проходившего в других странах Европы процесса национально-государственной консолидации побудили известного немецкого юриста второй половины XVII в. Самюэля Пуффендорфа назвать империю «неопределенным образованием, похожим на чудовище»» [Смирин М. М. Германия в XVI — первой половине XVII в. // История Средних веков / Под ред. 3. В. Удальцовой, С. П. Карпова. Т. 2. М., 1991. С. 94]. Если убрать элемент «классового» подхода, то перед нами возникает буквальное повторение национал-либеральной концепции Ф. Бецольда!

Едва ли столь «траурные» пассажи могли пробудить интерес у начинающих историков к проблемам второй половины XVI в. Возникала парадоксальная ситуация: утверждение Ф. Энгельса о многообразном общественном воздействии Реформации, о ее сложных социальных предпосылках позволил советским историкам подвергнуть кропотливому и в ряде случаев блестящему анализу социально-экономические и политические структуры Германии кануна и времен самой Реформации, но эти же постулаты лишили их глубокого интереса к тем же структурам второй половины XVI в. Жесткая догматика исключала необходимость дифференцированного анализа социального развития, сложной внутренней динамики сословного общества после 1555 г. Вместе с тем без ясного ответа оставался один из главных вопросов: почему, собственно, Империя, страдающая тяжелыми болезнями общественного быта, самым полным образом обнаружившимися после 1525 г., сумела преодолеть и кризис Реформации, и лихолетье Тридцатилетней войны, сохранив жизненные силы еще на 200 лет?

Научная конференция, прошедшая в стенах Санкт-Петербургского университета осенью 2000 г. и собравшая ведущих немецких специалистов по истории раннего нового времени и их российских коллег, впервые крупным планом развернула дискуссию вокруг конфессионализации перед русскоязычной аудитории. Сборник статей по материалам этой встречи, изданный в 2004 г., еще раз отразил концептуальные воззрения немецких исследователей и, вероятно, может считаться одним из первых опытов апробации новых научных парадигм в кругу российских ученых.

§ 3. Конфессиональная эпоха и раннее Новое время

Проблемы конфессионального столетия неизбежно оказываются в кругу более широкой дискуссии о раннем Новом времени. Усилившийся в послевоенной немецкой историографии глубокий историко-социальный подход обусловил естественный вопрос о взаимосвязи тезисов Э. В. Цеедена, В. Райнхарда, X. Шиллинга с общими концепциями социального развития Европы в XVI–XVIII вв.

К числу наиболее дискуссионных следует отнести тезис о «модернизации» общества в раннее Новое время, выраженный в трех известных концепциях: социологической, разработанной Герхардом Остпрайхом в 1960-е гг., цивилизационной. сформулированной известным философом и культурологом Норбертом Элиасом еще в конце 30-х гг. XX в., и социально-экономической, рисующей Европу XVI–XVII вв. ареной всеобъемлющего и глубокого кризиса. Многие положения теории кризиса сегодня разделяют сторонники самых различных исследовательских направлений.

Г. Острайх видел в многообразии общественных процессов прежде всего общую тенденцию к росту «социальной дисциплины». По его мнению, характерной чертой здесь выступала диффузия государствообразующих тенденций, проникавших во все поры сословного общества, со все более возраставшим давлением нормировавшая повседневность. Важными стимулами в этом процессе выступали затяжные и краткосрочные кризисы, вынуждавшие человека раннего Нового времени в поисках стабильности все теснее прижиматься к институтам власти. Реформация и конфессионализация в землях Империи ставили под сомнение эффективность старых социальных учреждений, что влекло усиление конфликтного потенциала и заново ставило вопросы социальной самоорганизации и дисциплины. Именно подобное движение, по мнению многих историков, и наблюдалось в ареалах вновь возникших протестантских конфессий и реформированного католицизма (создание общинных церковных структур под контролем пастората и надзорных инстанций, организация жесткого контроля со стороны княжеской власти, фиксация повседневных нормативов в регламентирующих актах, бюрократизация и институционализация самих духовных учреждений). Все это содействовало в конце концов различной степени унификации повседневной жизни самих верующих. Намечалось сближение и даже взаимоинтеграция уже существовавших структур светской власти с вновь возникшими духовными институтами. В свою очередь, новый круг задач и возможностей, предоставленных светской власти благодаря Реформации, обусловил рост правительственных структур (развитие «публичных» финансов, формирование правового мышления и органов юстиции, общая тенденция к бюрократизации). В этом смысле конфессиональная эпоха внесла свой вклад в развитие социальной дисциплины и ускорила формирование «протосовременного государства».

Социологическая в своей основе модель, предложенная Г. Острайхом, позволяет интерпретировать конфессиональную эпоху прежде всего с социально-институционной точки зрения как предтечу времени абсолютизма, при котором зревшие до этого государствообразующие тенденции нашли свое логическое воплощение. Вместе с тем многие вопросы, сформулированные Г. Острайхом, остаются либо открытыми, либо попросту не находят подтверждения на немецком материале. Линейная в своей основе концепция Г. Острайха не учитывает региональную специфику немецкого сословного общества. Некоторые тенденции вообще не были свойственны многим имперским территориям. Если, скажем, военная реформа Оранских, осуществленная в Нидерландах, нашла определенный отзвук в прирейнских протестантских землях, то в большинстве других относительно крупных княжеств мы не видим сколько-нибудь схожих элементов военной модернизации. Процесс конфессионализации шел зачастую весьма болезненно и сопровождался тяжелейшими коллизиями для власти, как, например, в Пфальце или в землях богемской короны. Однако тезис Г. Острайха сохраняет значимость в своей, так сказать, рабочей ориентации в качестве идеи, руководящей и дающей ответ, по меньшей мере на главный вопрос, — о росте государственных структур в Европе после Тридцатилетней войны.

Процесс цивилизации Н. Элиаса, сконструированный ученым в виде совокупности множества «социальных» потоков, акцентирует внимание на социальных институтах, выполнявших роль генераторов «обновления». По мнению Н. Элиаса, в раннее Новое время на авансцену истории выступают учреждения, выполнявшие в средневековье второстепенную роль, но в XVI–XVII вв. ставшие кузницей кадров нового общества, и задача историка анализировать именно специфику развития этих учреждений. Если попытаться трактовать концепцию Н. Элиаса с точки зрения конфессионализации, то легко прийти к выводу, что собственно сами новые вероисповедания выступают двигателями общественного обновления.

Возникновение структур протестантской и католической церкви, конфессионально ориентированные университеты, школы, академии и семинарии, наконец, перемены в конструкции учреждений светской власти под влиянием религиозной борьбы содействовали развитию новых общественных факторов, лежавших в общем русле концентрации и укрепления монархической и княжеской власти. Тезис Н. Элиаса необычайно сильно стимулировал в последние десятилетия изучение социокультурных функций отдельных учреждений (прежде всего феномена придворного общества), что повлекло рождение новых гипотез, равно как и новые контроверзы. Но, обладая слишком большой тенденцией к обобщению и оставляя за рамками внимания собственно немецкую парадигму, концепция Н. Элиаса в большинстве случаев все еще не используется в методологических поисках немецкими историками.

Концепция «кризиса» в раннее Новое время, сотканная представителями столь разных школ и направлений, начиная от X. Тревора-Ропера с его теорией противостояния провинции и монархического центра и заканчивая высказываниями марксистских историков, видящих в раннем Новом времени первые попытки конституирования «буржуазного общества», весьма мозаична в вопросах генезиса. Общим местом в настоящее время здесь остается лишь тезис о кризисе, глубоко затронувшем общественные структуры и вылившемся в серию войн, развивавшихся от региональных к всеевропейским, а также конфликтов внутри сословного общества (выступление сословной элиты, городские и крестьянские движения, где Фронда во Франции и Английская революция знаменовали своеобразный апогей). Встречные возражения следуют прежде всего по причине все того же желания взирать на немецкую историю взглядом «из ненемецкой Европы». Взгляд этот невольно притягивает немецкие реалии к европейскому стандарту. Приходится игнорировать явно наметившийся после Реформации процесс стабилизации сословного общества Империи и тем более — отсутствие вообще сколько-нибудь длительных и всеобъемлющих общественных конфликтов в имперских землях по меньшей мере вплоть до 1618 г.

Литература

1. Вульфиус А. Г. Проблемы духовного развития. Гуманизм, Реформация, католическая Реформа. Пг., 1922.

2. Грановский Т. Н. Лекции по истории средневековья. М., 1987.

3. История Европы. Т. 3. От Средневековья к Новому времени (конец XV — первая половина XVII в.). М., 1993.

4. Кан А. С. Историк Г. В. Форстеи и наука его времени. М., 1979.

5. Кореев Н. И. История Западной Европы в Новое время. Т. II. СПб., 1898.

6. Конфессионализация в Западной и Восточной Европе в раннее новое время. Доклады русско-немецкой научной конференции 14–16 ноября 2000 г. / Под ред. А. Ю. Прокопьева. СПб., 2004.

7. Прокопьев А. Ю. Введение. Реформация, Контрреформация, конфессионализация// № 6.

8. Прокопьев А. Ю. Забытый историк раннего нового времени: Александр Германович Вульфиус // Университетский историк. Альманах. Вып. 2. СПб., 2003. С. 173–192.

9. Смирин М. М. Народная Реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М., 1955.

10. Brunner О. Das konfessionelle Zeitalter 1555–1648 // Deutsche Geschichte im Überblick. Ein Handbuch / Hrsg, von P. Rassow. 2. Aufl. Stuttgart, 1962.

11. Crisis in Europa 1560–1660. Essays from Past and Present 1952–1962 / Ed. By T. Aston. London, 1965.

12. Elias N. Über den Process der Zivilisation. Bd 1–2. Frankfurt am Main, 1976.

13. Heckei M. Deutschland im konfessionellen Zeitalter. 1555–1648. Gottingen,1988.

14. Klueting H. Das Konfessionelle Zeitalter 1525–1648. Stuttgart, 1989.

15. Koch E. Das konfessionelle Zeitalter — Katholizismus, Luthertum, Calvinismus (1563–1675). Leipzig, 2000.

16. Lotz J. Geschichte der deutschen Reformation. Bd 1–2. Leipzig, 1938.

17. Lutz, RG.

18. Oestreich G. Geist und Gestalt des frühmodernen Staats. Ausgewahlte Aufsatze. Berlin, 1969.

19. Rabe, RG.

20. Ranke L. von. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. 6 Bd / Hrsg, von P. Jachimsen. Leipzig, 1926.

21. Ranke L. von. Zur deutschen Geschichte. Vom Religionsfrieden bis zum Dreissigjahrigen Krieg. Leipzig, 1869.

22. Reinhard W. Zwang zur Konfessionalisierung? Prolegomena zu einer Theorie des konfessionellen Zeitalters // ZHF, 10, 1983.

23. Ritter, DG.

24. Seckendorf L. V. Commentarius apologeticus et politicus de Lutheranismo, sive de reformatione religionis ductu d. Martini Lutheri. Frankfurt am Main, 1692.

25. Schilling H. Konfessionalisierung im Reich. Religiöser und gesellschaftlicher Wandel in Deutschland zwischen 1555 und 1620 //HZ, 246, 1988.

26. Schilling, AK.

27. Schilling H. Konfessionskonflikt und Staatsbildung. Eine Fallstudie Über das Verhältnis von religiösem und sozialem Wandel in der Frühneuzeit am Beispiel der Grafschaft Lippe. Gütersloh, 1981.

28. Schulze W. Deutsche Geschichte im 16. Jahrhundert 1500–1618. Frankfurt am Main, 1987.