3. Quellen zum Verfassungsorganismus des Heiligen Römischen Reiches Deutscher Nation 1495–1815 / Hrsg. v. H. H. Hofmann. Darmstadt, 1976.
4. Religionsvergleiche des 16. Jahrhunderts / Hrsg, von E. Wälder. Berlin, 1945.
5. Zeumer, QGDR.
Литература1. Dickmann F. Das Problem der Gleichberechtigung der Konfessionen im Reich im 16. und 17 Jahrhundert // HZ, 201. S. 265 ff.
2. Gotthard A. Der Augsburger Religionsfrieden. Münster, 2004.
3. Kleinheyer G. Die Abdankung des Kaisers // Wege europäischer Rechtsgeschichte / Hrsg, von G. Kobler. Frankfurt am Main, 1988. S.124 ff.
4. Ledere J. Geschichte der Religionsfreiheit. Bdl. Stuttgart, 1965.
5. Schilling H. Das Augsburger Religionsfrieden. Berlin, 2007.
6. Simon M. Der Augsburger Religionsfriede. Augsburg, 1955.
7. Tühle H. Der Augsburger Religionsfriede. Neue Ordnung oder Kampfpause? // Zeitschrift des Historische Vereins für Schwaben, 61, 1955. S. 323 ff.
2. Император и имперские учреждения
а) Фердинанд I (1556–1564) — В 1556 г. император Карл V отрекся от престола. Компромисс с «еретиками», заключенный в Аугсбурге, переполнил чашу его терпения: до конца он оставался носителем не только великой имперской идеи, но и защитником Старой Церкви. Сошел со сцены человек, наложивший при всех спорных вопросах глубокую печать на ход немецкой истории в первой половине века. В конце концов Аугсбургский мир стал важнейшим результатом его правления. Нелегкую ношу власти принял его младший брат эрцгерцог Фердинанд в том же 1556 г. Согласно династическому разделу с мадридскими родственниками (т. н. Бургундский договор 1548 г.) за ним и его наследниками оставалась Империя, за сыном же Карла Филиппом — испанская корона.
Процедура избрания нового государя выглядела в данном случае скорее формальным актом в силу неоспоримого признания в Германии его наследственных прав на корону. Она состоялась во Франкфурте в 1558 г. В мае того же года последовала передача имперских инсигний.
Иллюзия триумфа: император Карл V на поле битвы под Мюльбергом. Через девять лет ему предстоит отречение. Картина Тициана. Музей Прадо. МадридПравление его — первого императора «постаугсбургской» эпохи — до сих пор лишь слабым эхом отозвалось в трудах историков. По мнению современного биографа Фердинанда Бернгарда Зикена, недостаточный интерес к его персоне по-прежнему определяется, с одной стороны, его недолгим правлением, с другой — величием замыслов и личностью его старшего брата, в тени которого большую часть своей жизни провел Фердинанд. Впрочем, биографический очерк самого Б. Зикена может скорее претендовать на первый опыт грядущего большого структурного исследования политики Фердинанда, чем на исчерпывающий анализ. Многотомное сочинение Фридриха фон Бухгольца, вышедшее в начале прошлого века, выглядит компилятивным трудом, правда, с использованием большого объема источников. Деятельность императора трактована с некоторыми апологетическими нотками в традициях старой придворной историографии Габсбургов. Новейшая биография Паулы Зуттер-Фихтер намечает давно назревшее переосмысление деятельности Фердинанда, в том числе и при взгляде на отношения с Карлом V, но являет лишь довольно популярный очерк без критического анализа источников и столь важной в данном случае научной полемики. Очевидно, что лишь наметившееся в последние десятилетие более глубокое прочтение предыстории и ближайших следствий заключения Аугсбургского мира в Германии способно развить структурное исследование Б. Зикена. На помощь пришел и юбилей императора, отмеченной научной общественностью Германии и Австрии в 2003 г., Он несколько оживил дискуссию вокруг его имени, во многом в координатах всесторонней истории по линии «личность и эпоха». Следствием стало публикация целого ряда каталогов и биографий, в том числе крупнейшего специалиста по Габсбургам конфессиональной эпохи А. Колера. Очерки его, однако, предназначенные для широкой публики и носящие обобщающий характер, лишь подчеркивают уже обозначившейся своеобразный историографический крен в оценке имперских структур: Фердинанд в представлении А. Колера, выступает хранителем стабильности в Империи и Европе, и сторонником религиозного паритета, зафиксированного в статьях Аугсбургского соглашения. Император словно преодолевает тяжелые последствия правления старшего брата и как региональный лидер безусловно выигрывает в семейном дуэте.
Уроженец Испании (1503), Фердинанд, казалось, в большей степени, чем его брат, должен был быть подвержен испанской католической традиции. В самом деле, даже после вступления во владения своими австрийскими землями, Фердинанд в первые годы правления сохранял приверженность испанским вкусам. У него были испанские фавориты и при его венском дворе господствовал испанский дух. Но тем разительнее кажутся перемены, произошедшие после получения венгерской короны. Фердинанд постепенно «срастался» со своей новой родиной, с годами проявляя недюжинные административные способности. Серия административных реформ, осуществленная в 1526–1527 гг. в его австрийских владениях, стала первым серьезным начинанием самостоятельного властителя. С годами становилась все более ощутимой дистанция между правительственными планами двух братьев. К концу правления Карла его младший брат накопил огромный опыт административной, юридической и дипломатической работы. В отличие от Карла Фердинанд был настоящим экспертом в вопросах Империи и особенно отношений с княжескими фракциями. Получение им титула Римского короля в 1531 г. и общее раздражение в Империи относительно возможного «испанского наследства» гарантировали за ним имперскую корону. Конфликт с Филиппом и мадридскими родственниками, разворачивавшийся на фоне заключения Бургундского договора, был выигран Фердинандом во многом по причине относительной внутриимперской солидарности имперских чинов, в глазах которых — даже лютеранских князей — Фердинанд был гораздо более приемлемой фигурой, нежели сын императора Филипп.
Все эти бесспорные правительственные дарования соседствовали с бескомпромиссным католицизмом в его душе. В принципе он был един с Карлом по вопросу оценки выступления Лютера и самой немецкой Реформации. До конца своих дней Фердинанд видел в протестантах еретиков, отвернувшихся от Святой Церкви, и по мере сил стремился привить лучшие формы католического благочестия своему наследнику. Но его стартовые позиции как будущего императора определялись не макрокосмической широтой планов, столь свойственных Карлу, и не желанием положить на алтарь веры все до последнего, чего требовали от него триденгские радикалы. Фердинанд был всегда гибок в вопросах политического компромисса с протестантскими силами Империи, и именно готовность к компромиссам по всему спектру нерешенных проблем со всем фронтом антигабсбургской и антикатолической оппозиции позволяла укрепить его положение накануне Аугсбургского рейхстага в 1552–1555 гг. и после отречения Карла в 1556 г. Вероятно, лучшие дарования Фердинанда как правоведа, дипломата и конфессора раскрылись как раз в решающие летние дни 1555 г., накануне подписания религиозного мира. Сочетание уступок и угроз при непременном желании ввести религиозные отношения в правовое русло завершилось крупным, особенно в перспективе, успехом имперской политики. Германия была умиротворена, и вертикаль имперского контроля восстановлена, пусть и с серьезными оговорками. Во всяком случае, перед вступлением в обязанности главы Империи Фердинанд сумел обеспечить относительно прочный фундамент религиозного мира. Избрание его императором позволяло надеяться на укрепление авторитета династии и внутреннюю стабильность, т. е. на усиление позитивного потенциала соглашения 1555 г. Если бы Аугсбургский компромисс не состоялся, то в условиях отречения Карла восшествие на престол Фердинанда скорее всего активизировало бы лишь деструктивные процессы.
Оказавшись на престоле, Фердинанд подчинил все недолгие последующие годы своего правления решению нескольких взаимосвязанных задач. Он стремился укрепить на тот момент еще недостаточно твердую внутреннюю стабильность за счет продолжения диалога с лютеранскими чинами и богословами, имевшего конечной и туманной целью церковное согласие или, по меньшей мере, более приемлемый компромисс с протестантизмом. С другой стороны, он продолжал переговоры с ведущими княжескими Домами Империи по вопросам, остававшимся еще нерешенными в статьях Аугсбургского мира. Итогом сотрудничества, по мысли императора, должно было быть упрочнение «земского мира», обеспеченного более надежными имперскими и сословными институтами. Наконец, еще одной и важной гранью политики Фердинанда было стремление на теоретической платформе завершить обновление католицизма. Здесь в центре внимания оказывались апостольский престол и судьба Вселенского собора.
По первым двум вопросам Фердинанду удалось не столько приблизить окончательное решение, сколько законсервировать сложившееся в 1555 г. положение.
Один из главных творцов Аугсбургского мира, столь не похожий на своего брата: император Фердинанд I (1556–1564). Гравюра Ганса Зебальда Лаутензака, 1556 г.На первом рейхстаге, собравшемся после отречения Карла в 1556 г. в Регенсбурге (реально начал работу лишь в 1557 г. после появления на нем самого короля), лютеранские князья стремились добиться отмены принятой в Аугсбурге «духовной оговорки». Фердинанд, блокируясь с католической партией, не позволил внести изменения в принятые статьи религиозного мира, и дело ограничилось лишь протестами лютеранских лидеров. С другой стороны, назначенный в Вормсе в том же году богословский диспут, проходивший с участием светил протестантизма и обновляющейся католической церкви — Филиппа Меланхтона и Петра Канисия, — оказался безрезультатным. С самого начала съезда сторонники лютеранской ортодоксии вступили в жаркие споры с Меланхтоном, и единство протестантов было парализовано. Католики, возложив всю вину на протестантов, отказались от дальнейшего участия в переговорах. На новом рейхстаге, собравшемся в 1559 г., Фердинанд столкнулся с теми же проблемами, причем дело осложнялось еще и необходимостью организовать оборону восточных рубежей от турок, что требовало вотирования сословиями новых налогов. Избегая решительных шагов, императору удалось сохранить в важнейших вопросах «духовной оговорки» и умиротворения Империи положение «status quo» и добиться частичного вотирования «турецкой помощи». Тактика постоянных консультаций с лидерами протестантских и католических групп в целом принесла хорошие плоды: положение было стабилизировано, князья не испытывали большого желания подвергнуть ревизии статьи Аугсбургского мира.
Как и накануне 1555 г., так и теперь Фердинанд старался опереться на мощных и относительно нейтральных протестантских лидеров. Если до 1553 г. таковым бы курфюрст Мориц Саксонский, то теперь — его преемник Август I, герцог вюртембергский Христофор и бранденбургский курфюрст Иоахим II. В 1562 г. императору удалось добиться согласия сословий на избрание сына его Максимилиана римским королем и своим наследником, что несомненно укрепляло авторитет и позиции Венских Габсбургов, исключая возможные поползновения со стороны Мадрида.
Параллельно Фердинанд напрягал усилия по скорейшему завершению работы Вселенского собора. В лице Пия IV (1559–1565) император нашел деятельного сторонника католической Реформации, так же как и он, мечтавшего поскорее завершить догматическую полемику в Церкви. Весной 1561 г. в Триенте открылась завершающая и самая важная с точки зрения принятых решений сессия Собора. Фердинанд предварительно смог настоять на своих условиях его работы, предусматривавших участие протестантских богословов и представительной фракции немецкого католического епископата. Дело тормозилось, однако, нежеланием протестантов договариваться с католическим духовенством, отчасти из-за боязни принятия Собором решений, составленных в строго католическом духе, и возможных репрессий. В свою очередь католические прелаты неохотно желали присутствовать в Триенте, страшась за судьбы своих духовных княжеств, где сильны были позиции протестантских сословий. В итоге император прибыл на Собор, сопровождаемый лишь епископами наследственных земель. Однако присутствие самого государя и занятая им позиция скорейшего принятия неотложных постановлений сильно содействовали относительно быстрому, даже поспешному завершению работы Собора. Роль Фердинанда в обновлении католической церкви представляется весьма важной.
В итоге Империя в правление Фердинанда избежала новых опасных потрясений, связанных с пересмотром статей Аугсбургского мира. Достигнутые в 1555 г. договоренности все больше воспринимались сословиями необходимой правовой основой всеимперского согласия и мира. При всех спорных пунктах вожди католических и лютеранских сословий были готовы к сотрудничеству с престолом. Отлитый в правовые нормы компромисс позволял восстановить правительственные функции короны и превращался в непременное условие успешной работы имперских учреждений.
б) Максимилиан II (1564–1576). Правление сына Фердинанда в целом лежало в русле преемственности его отцу. Однако личность самого властителя во многом содействовала наметившимся при Фердинанде процессам компромисса, иногда даже в радикальном духе. Необычайное своеобразие Максимилиана вызывало споры уже при его жизни и стало предметом дискуссий историков сегодняшнего дня. Суть проблемы коренится в явных симпатиях будущего императора к протестантам и лютеранству, проявившихся еще в молодости и резко диссонирующих со взглядами дяди, отца и собственных сыновей.
Если старая католическая и краеведческая австрийская традиция в общем не уделяла его портрету заметного внимания, считая Максимилиана слабой, подверженной колебаниям натурой, то в свете кардинальных переоценок последних десятилетий образ его вызывал гораздо больший интерес. «Самым убедительным, — пишет Э. В. Цееден, — представляется новый взгляд, усматривающий в императоре представителя безразличного к догме эразмиано-гуманистического христианства» [Zeeden, ZG. S. 141]. Близким к этому мнению видится суждение Хорста Рабе: «По всей видимости, он (т. е. Максимилиан. — А. П.) в гораздо большей степени склонялся не к ярко выраженному антикатолическому протестантизму, а к, так сказать, предреформационному христианству в гуманистической окраске — в совершеннейшем отличии от своего отца» [Rabe, КО. 5. 320]. В свою очередь Генрих Лутц считал возможным говорить о Максимилиане как фигуре переходной, свойственной новой эпохе, стоявшей между религиозным противоборством и толерантностью. В лице Максимилиана в структурах Империи рождались силы, способные выбрать «третий путь» согласия и компромисса, что было очень важно на еще зыбкой почве Аугсбургского согласия. Император «стремился осуществить всеобщую христианскую Реформацию и установить благочестивое согласие религий в немецкой нации» [Lutz, КО. 5. 70]. Истоки правительственного курса Максимилиана следует искать в его юности. Уроженец Вены (род. в 1521 г.), будущий император оказался с первых лет жизни совсем в иной ауре, нежели его отец. Если Фердинанд был близок испанской католической традиции, то его сын с самого начала тяготел к немецкой и достаточно умеренной в конфессиональном смысле почве Вены. К моменту совершеннолетия Максимилиана Реформация пустила довольно глубокие корни в Австрии, найдя сочувствие и сторонников не только среди дворянских семейств, но и горожан. Влияние лютеранства отразилось и на ближайшем окружении принца: среди воспитателей его встречались люди, едва скрывавшие лютеранские симпатии. Следствием стало формирование терпимой и любознательной к протестантизму натуры. Напротив, последующее пребывание Максимилиана в Мадриде, где он знакомился с испанским укладом и должен был воплощать на деле не слишком теплую дружбу двух родственных ветвей Габсбургов, способствовало лишь развитию отрицательных эмоций.
Вернувшись домой, Максимилиан не считал нужным скрывать своего сочувствия к протестантам. Он дружил с умеренными католиками из своего окружения, завязал оживленную переписку с лютеранскими княжескими дворами и в 1557 г. с публичным скандалом перестал отправлять причастие. Огромное влияние на него оказывал надворный духовник Пфаузер, сам бывший конвертант. Отречение Карла и готовившееся избрание самого Фердинанда естественно актуализировали вопрос скорейшего избрания преемника нового императора. Но стойкое нежелание сына согласиться с основополагающими догматами католицизма и отречься от протестантских друзей сильно накаляли обстановку в семье, как, впрочем, и в отношениях с католическим духовенством и апостольским престолом. Папа откровенно отказывался согласиться на коронацию еретика, а сам Фердинанд в сердцах даже заявил, что вообще не ударит пальцем о палец в хлопотах за сыновнее наследство, если тот не откажется от богомерзких заблуждений. Споры с отцом шокировали современников. Однажды в минуту крайнего раздражения отец даже бросил: «Пусть так, пусть твой Лютер прав, пусть я отправлюсь в ад вместе со всей римской церковью и святым престолом, но даже тогда я не стану сторонником этого мерзкого еретика!» Лишь в феврале 1562 г. в Праге после долгих проволочек принц дал убедить себя в необходимости и неизбежности правильного следования римскому вероучению. Он остался формальным католиком, но в глубинах своей души всегда сохранял симпатии к лютеранам.
Возглавив Империю, Максимилиан последовательно продолжал основные линии в политике отца. В отношении имперских учреждений это выразилось в столь же стойком желании опираться на мнение рейхстага как высшего сословного форума (четыре созыва 1566, 1568, 1570, 1575) и повысить авторитет имперского камерального суда, ставшего после 1555 г. главным судебным органом по конфликтам на религиозной почве. Оба учреждения демонстрировали устойчивость и компромисс. Относительная стабильность в концерте имперских князей позволила Максимилиану попытаться реорганизовать военно-административные структуры Империи. Темой военной реформы был озадачен Шпейрский рейхстаг 1570 г., на котором император по предложению Лазаря фон Швенди выступил с инициативой запрета вербовки наемников в имперских землях и военной службы за рубежами Империи. Полагая, что практика наемничества истощала военные ресурсы, Максимилиан и Швенди хотели организовать общеимперские контингента, комплектовавшиеся на основе территориально-окружной системы под эгидой местных имперских чинов. Однако рейхстаг провалил проект не столько из-за опасения роста военной мощи Габсбургов, сколько по причине существенных финансовых расходов, а также поскольку предложения короны, по мнению чинов, ограничивали их сословную свободу.
Внутреннее развитие Империи характеризовалось еще меньшим риском скорого распада Аугсбургской системы, чем в предшествующие годы, но являло перспективно весьма опасные противоречия. Как при Фердинанде, так и на протяжении всех лет правления Максимилиана протестанты постоянно выдвигали требование полной свободы религиозного вероисповедания. Поскольку речь не шла уже о компромиссе в вере, надежды на который развеялись в 1557 г., а предполагалось лишь свободное отправление всех узаконенных в Аугсбурге конфессий, то вновь неизбежно возникал вопрос «духовной оговорки». Максимилиану удалось на Аугсбургском рейхстаге 1566 г. парировать требования лютеранских князей вернуться к этой проблеме. Весьма эффективным средством стало манипулирование фактором кальвинизма, особенно после введения кальвинистского вероисповедания в Пфальце в 1562–1564 гг., пугавшего лютеранских ортодоксов новым расколом. Играя на неразрешимых с точки зрения богословия противоречиях между евангелическими и реформатскими сословиями, Максимилиан мог использовать раскол единого протестантского фронта.
Но здесь же крылись источники нового обострения. Одним из них становился впервые заявленный радикализм Пфальца, где после введения кальвинизма курфюрст Фридрих III Благочестивый (1559–1576) видел будущее не только в правовой легитимации своего выбора на уровне Империи, но и в динамичной политике, призванной подкрепить Пфальц надежными союзниками в Нидерландах, во Франции и в рейнских землях Империи. Активность Пфальца была естественной реакцией гейдельбергского курфюрста на блокаду со стороны евангелических князей. Но она же угрожала вывести пфальцский фактор за границы имперского политического поля. С другой стороны, наметилось дистанцирование от Вены баварских Виттельсбахов в лице Альбрехта V, особенно после фактического роспуска Ландсбергского союза и осуществления в Баварии с 1566 г. поэтапной рекатолизации на всех уровнях, что контрастировало с компромиссной политикой Максимилиана. Разумеется, отход от более тесного партнерства с Баварией не был равнозначен глубокому расколу в протестантских рядах, но в совокупности все эти тенденции угрожали ослаблением имперского контроля и влекли изоляцию императора. Однако в целом Максимилиану удалось овладеть положением. Главными партнерами короны, как и раньше, оставались умеренные лидеры немецкого протестантизма, прежде всего Саксония (Август I) и Вюртемберг (Христофор I). Опираясь на них, император находил подспорье в протестантском лагере Империи.
Император Максимилиан II (1564–1576). Склонность к протестантизму не смогла пересилить в нем династическую верность Риму, но при нем Империя отдыхала от религиозных смут предшествующих лет. Гравюра Ганса Зебальда Лаутензака, 1555 г.Главным полем столкновений оказался рейхстаг в Аугсбурге в 1566 г. Созывая имперский форум, император, помимо всего прочего, желал показать силу Гейдельбергу, заставив его вернуться в правовое русло Аугсбургского мира. Аргументом Максимилиана был очевидный кальвинизм пфальцской Реформации, только что введенной курфюрстом Фридрихом III, что вступало в противоречие с нормами 1555 г. Большинство католических и евангелических князей соглашались с мнением императора, и над Пфальцем нависла реальная угроза имперской опалы. Но в решающий момент Август Саксонский вместе с курфюрстом Бранденбурга, не желая дальнейшей опасной эскалации, поддержал мнение пфальцских уполномоченных, признав Гейдельбергскую Реформацию родственной Аугсбургскому вероисповеданию, за исключением пункта о евхаристии. Вполне возможно, и сам Максимилиан не желал открытого разрыва. Ценности внутриимперского мира, столь дорогой ценой осознанные в предыдущие годы, перевешивали необходимость строго правовой акции. В любом случае, однако, Саксония выступала главной нейтральной силой, что вынуждало Венский двор в дальнейшем прислушиваться к мнению правившего в ней Дома Веттинов.
В итоге окончательно оформился важнейший с точки зрения имперской политики треугольник Саксония— Пфальц — Бавария, в пространстве которого теперь решалась судьба внутреннего согласия в Империи.
Одновременно Максимилиан находил более или менее приемлемый компромисс с протестантизмом в наследственных землях (разрешение евангелического культа для дворян и их подданных в Верхней и Нижней Австрии в 1568 г. и Брукская ассекурация 1571 г.), что позволяло Империи сохранять единство сил прежде всего в борьбе с турецкой агрессией на юго-востоке Империи. Кроме того, после весьма нелегких испытаний, вызванных попытками Испании подавить нидерландское восстание в 1568–1570 гг., Максимилиан стабилизировал отношения со своим двоюродным братом. Положение для Филиппа осложнялось еще и тем, что после смерти своего единственного на тот момент наследника по мужской линии дона Карлоса (1568) и кончины третьей жены короля Изабеллы Валуа он оказывался перед перспективой передачи в будущем испанской короны Венским Габсбургам. Согласно Бургундскому договору 1548 г., Максимилиан выступал единственным законным претендентом.
Положение Империи — и европейское и внутреннее — в год смерти императора было более прочным, нежели в 1564 г. Последовавшая тогда же кончина Фридриха III Пфальцского избавляла от слишком беспокойного партнера, а восшествие на престол его преемника Людвига VI, вернувшего на несколько лет Гейдельберг в лоно лютеранства, исключало Пфальц из числа активных контрагентов имперского престола. Максимилиан оставлял своему наследнику, старшему сыну Рудольфу, которого успел короновать римской короной в 1575 г., шансы на мир по меньшей мере еще на десять лет.
Естественно, улучшение было бы немыслимо без относительной солидарности большинства имперских князей. Огромную роль здесь играло поколение правивших тогда территориальных властителей, поколение эпохи Аугсбургского мира, чьи представители были либо сверстниками, либо старшими современниками Максимилиана. Несмотря на конфессиональные различия, большинство из них прекрасно понимало ценности и цену достигнутых в 1555 г. соглашений. Вероятно, общее мнение хорошо выразил тогда курфюрст Бранденбургский Иоганн Георг (1571–1598), однажды заявив: «Лучше хранить ветхое здание Империи, чем разрушить его».
Правление двух ближайших наследников Карла V бесспорно содействовало внутреннему упрочнению имперских структур. После острых коллизий реформационных десятилетий, долгого отсутствия, зачастую буквального, фактора сильной и авторитетной имперской власти теперь после 1555 г. наметились тенденции к улучшению позиций короны, к успешному функционированию главных имперских институтов и к обретению относительной стабильности в рядах княжеской элиты, вынужденной воспринимать решения 1555 г. с объективной данностью. В то же время сами императоры не расставались с идеями общехристианского согласия, созвучными с гуманистическими традициями позднего средневековья. Затаенная мечта в будущем увидеть Империю и Европу в лоне одной Церкви не только роднили Фердинанда и Максимилиана с Карлом, но и сообщали огромный позитивный импульс к правительственной деятельности этих монархов, выражавшийся в попытках установить компромисс между конфессионально враждебными имперскими сословиями.
в) Состояние имперских учреждений. До второй половины XX в. имперским учреждениям конфессиональной эпохи не уделялось большого внимания со стороны немецких историков, что соответствовало общепринятому тогда взгляду на Империю после Реформации как на внутренне разложившийся организм, неспособный консолидироваться в централизованную монархию.
Переоценка старых воззрений пробудила повышенный интерес к работе центральных институтов. Аугсбургский историк Хайнц Ангермайер еще в 60-х гг. выдвинул концепцию развития земского мира как формы существования самой Империи. С его точки зрения, рейхстага эпохи Реформации, в том числе и основополагающий Аугсбургский сейм 1555 г., являли главный форум консолидации имперских сословий с короной прежде всего по вопросу поддержания земского мира, поскольку религиозный раскол грозил уничтожить внутриимперскую стабильность. По мысли X. Ангермайера, Аугсбургский религиозный мир завершил эпоху позднесредневекового развития Империи. Рейхстаг оставался главным связующим элементом имперской системы.
Отчасти в созвучии с тезисом X. Ангермайера роль рейхстага во второй половине XVI в. исследовали Альфред Колер и Максимилиан Ланциннер, причем последний особо подчеркивал созидательную, жизненно необходимую для Империи деятельность рейхстага при Максимилиане II. Множество проблем, перед которыми оказалась тогда Империя, побуждало сословия рассматривать рейхстаг не столько местом «самоутверждения» за счет интересов имперского престола, сколько каналом внутреннего примирения и согласия. Пиком имперско-сословного взаимодействия историк считает рейхстаг в Шпейере 1570 г. Лишь позднейшие съезды в начале XVII в. продемонстрировали неспособность ввиду резко возросшего конфессионального антагонизма консолидировать имперские сословия.
Большой интерес вызывает и деятельность имперского камерального суда. Здесь следует отметить исследования Фолькера Пресса и Винфрида Шульце, в которых камеральный суд рассматривается важным элементом стабильного существования Империи после 1555 г. наряду с рейхстагом. Деятельность суда до 1589 г. содействовала укреплению авторитета императора и имперских структур в большей степени, чем было принято считать ранее. Как и рейхстаг, так и камеральный суд были форумом сословного компромисса, который был нарушен лишь в силу необратимых процессов в правление Рудольфа II. Просопографические исследования, предпринятые в последние годы и еще не до конца законченные, представляют, бесспорно, огромную важность при изучении работы этой судебной инстанции Империи.
Что касается исследования имперских округов, то здесь в целом превалируют два подхода: обобщающий, представленный монографией Вильгельма Дотцауэра, и региональный, где в центре внимания оказываются отдельные округа (лучше всего изучены рейнско-кёльнский, нижнерейнско-вестфальский, нижнесаксонский и баварский). Одна из главных проблем: в какой степени конфессиональная эпоха содействовала превращению округов в достаточно самостоятельные в своей организационной основе регионы, противопоставленные имперскому центру? В свете проделанной работы становится ясной довольно сильная связь окружных институтов с центральными учреждениями. Религиозный раскол и кризис имперской системы содействовал регионализации, но этот процесс постоянно смягчался компромиссами между региональными и имперскими силами.
К числу наименее разработанных тем все еще относится тема центрального административного аппарата короны второй половины XVI в., прежде всего надворного совета. Книга Отто фон Гшлиссера до сих пор сохраняет ценность руководящего пособия, особенно в вопросах разграничения судебных компетенций надворного совета и имперского камерального суда. Однако выяснение роли самого совета при подготовке важнейших правительственных решений, равно как и его консолидирующие функции, особенно после 1589 г., требуют специальных исследований, лишь начатых Фолькером Прессом.
В обобщенном виде картина рисуется следующим образом. Аугсбургский религиозный мир стабилизировал и оживил работу старых институтов имперского управления, оформившихся в конце XV в. и частично парализованных в ходе Реформации. Прежде всего с новой силой была заявлена роль рейхстага («Reichstag») как главного органа имперского сословного представительства. Именно путем дискуссий и соглашений, выработанных в преддверии рейхстага и на нем самом, Фердинанд добился заключения имперского мира 1555 г. И именно с опорой на рейхстаг последующие императоры смогли обеспечить действенный контроль над ситуацией в Империи. Характерной чертой становились частые созывы рейхстага (1556, 1557, 1558, 1559, 1564, 1566, 1567, 1570, 1574), превращавшегося тем самым в своеобразный барометр внутренней стабильности. Лишь в первое десятилетие царствования Рудольфа II, когда заметней стали благотворные усилия предшествовавших лет, рейхстаг стал созываться менее часто, что, однако, не влекло падение его авторитета. По мере развития внутреннего кризиса на рубеже веков, его фактор вновь становился значимым (Регенсбургские рейхстага 1603 и 1608 гг.). Внутренняя структура этой ведущей сословной ассамблеи отличалась относительной стабильностью. Перемены выразились лишь в формировании ближе к концу XVI в. новой фракции имперского рыцарства, что являлось результатом социальной консолидации этого сословия в рамках Империи.
Более существенными стали изменения в раскладе сил, представленных на рейхстаге. Реформация, резко усилившая значение княжеского форума, повлекла укрепление и без того сильных позиций княжеских фракций: коллегии курфюрстов, княжеской и графской курии. В свою очередь, менее громкими становились голоса имперских городов, хотя сама городская курия уже оформилась с конца XV в. Мнение городов все реже сказывалось на решении ключевых проблем. Статьи Аугсбургского мира, разрешавшие свободу вероисповедания имперским чинам, касались прежде всего князей и имперских рыцарей, поскольку имперские города, хотя и считались самостоятельными субъектами, тем не менее являли зачастую биконфессиональный профиль. Наряду с лютеранскими общинами в их стенах пребывали и католические подданные, что ограничивало свободу конфессиональной политики магистратов принципом паритета. В таких условиях депутаты имперских городов действовали всегда с оглядкой на сложную конфессиональную ситуацию в своих общинах. Большинство князей, напротив, имело свободные руки, что поощрялось евангелическими и католическими богословами, видевшими в том возможность либо дальнейшего распространения Реформации, либо рекатолизации.
Разумеется, в условиях религиозного раскола, хотя и нормированного Аугсбургским миром, рейхстаг становился не только местом многоборья сословных сил с императором, но и острых межсословных полемик. Возникали сложные комбинации в отношениях императора и ведущих сословных сил. С одной стороны, императоры вынуждены были согласовывать свое мнение с ведущими династами Империи, как, например, с курфюрстом Саксонии или герцогом Баварии, что усиливало олигархический характер рейхстага, с другой — получали возможность играть на противоречиях в самой княжеской курии, расколотой по конфессиональному признаку. Рейхстаг становился более элитарным, но внутренне менее цельным институтом, открытым для давления со стороны короны.
Параллельно с рейхстагом конфессиональная эпоха создала еще один орган сословного представительства: съезд имперских депутатов («Deputationstag»). Основы его функционирования были заложены в статьях Аугсбургского религиозного мира, в рамках Уложения об имперской экзекуции, призванного гарантировать земский мир. Съезд депутатов предполагался более мобильным и эффективным органом контроля за соблюдением мира в Империи, нежели рейхстаг. На них, как правило, велись предварительные переговоры по вопросам, затем обсуждавшимся на рейхстаге. С 1564 г. рассматривались проекты имперской монетной реформы, имперского матрикула, имперского уложения о поддержании порядка, реформы и визитации камерального суда. Как правило, от 16 до 20 членов съезда теоретически представляли все имперские сословия по меньшей мере с одним представителем от каждого округа.
Подавляющее большинство голосов было за имперскими князьями, что превращало съезды в настоящие ассамблеи княжеской олигархии. Рождение нового учреждения знаменовало, таким образом, еще один шаг на пути укрепления позиций сословной элиты. Вместе с тем императоры были заинтересованы в успешной работе съездов, на которых договориться по важнейшим вопросам было легче, чем на многолюдных сессиях рейхстага.
Другим важнейшим органом общеимперского управления бесспорно был имперский камеральный суд («Reichskammergericht»). Роль его резко повысилась после 1555 г. Согласно статьям религиозного мира он превращался в главную судебную инстанцию Империи по спорным делам представителей обеих конфессий, в главного гаранта самого религиозного согласия. «Кто хотел прочного религиозного мира, тот не мог выступать против суда» [Rabe. RG. S. 316]. Отныне все спорные моменты в отношениях между евангелическими и католическими чинами империи должны были регулироваться камеральным судом, заседавшим в Шпейере. Сложилось технически важное распределение функций: если рейхстаг был призван в целом решать лишь политические проблемы, прямо не связанные со спорами на религиозной почве, то суд должен был заниматься именно юридико-конфессиональными вопросами. Тем самым обнаруживался важный правовой канал в решении конфликтных ситуаций, при которых истец и ответчик принадлежали к разным вероисповеданиям. Организация судопроизводства и процедура принятия решений основывались на принципах равенства конфессий. Сенат камерального суда состоял наполовину из католиков, наполовину из лютеран. С одной стороны, паритет удовлетворял интересы сословий обеих конфессий, с другой — таил в себе опасность блокирования решений, в случае если голоса делились поровну. Тем не менее авторитет суда был весьма высок, о чем говорит статистика: за период с 1559 по 1589 г. (т. е. до момента окончательного паралича этого органа) из всех принятых приговоров было опротестовано лишь семь.
Ежегодно для контроля над работой суда императором назначалась особая визитационная комиссия («Visitationskommission»), состоявшая из представителей имперских сословий. В круг обычных дел, разбираемых судом, включались вопросы признания реформационного права за имперскими сословиями, эмиграционных прав подданных имперских чинов, упразднения духовной юстиции в делах веры, а также секуляризованного имущества католической церкви.
Будущий кризис камерального суда, однако, становился неизбежным, поскольку сам Аугсбургский религиозный мир не мог положить предел ни реформационному движению, ни начавшейся рекатолизации. Свободной оставалась дорога обоим процессам, что ставило на повестку дня конфликты, не поддававшиеся по своему размаху нормативному урегулированию. Главные споры разворачивались вокруг признания реформационных прав за имперскими городами, заключавшими в себе конфессиональные меньшинства, и секуляризации имперских аббатств и епископств, расположенных на территории евангелических князей. В решении этих проблем не обнаруживалось согласованного мнения асессоров и принятие окончательных приговоров делалось невозможным. Следствием стали постоянные (с 1557 г.) запросы суда, адресованные рейхстагу, с просьбой принять окончательное решение по спорным делам на общеимперском форуме.
Региональными институтами имперского судопроизводства являлись старые, учрежденные еще при Максимилиане I имперские округа («Reichskreise»), охватывавшие несколько территорий, во главе которых стояли имперские чины (6 округов — в 1500 г., 10 —с 1512 г.). В руки начальникам этих округов — главным образом, влиятельных духовных и светских имперских князей — передавалась функция поддержания земского мира и осуществления имперской экзекуции. Были организованы окружные канцелярии, аппарат управления и финансы. Для выработки согласованного мнения на уровне округов собирались т. н. имперские окружные съезды («Kreisetag»), включавшие в себя представителей всех имперских чинов, входивших в данный округ. Социальный состав окружных съездов зачастую исключал доминирование только лишь княжеской имперской элиты, а конфликты, разворачивавшиеся на региональном уровне, не были столь многообещающими для князей и курфюрстов, как на уровне рейхстага. Следствием этого стал постепенный отход курфюрстов от деятельного участия в окружных собраниях, что не только блокировало принятие важных решений, но и указывало на рейхстага и съезды депутатов как отныне главные институты имперско-княжеского компромисса. Князьям было выгоднее и легче защищать интересы на съездах депутатов и на рейхстагах, чем на многоголосых окружных ассамблеях, где они имели перед собой, как правило, давних, хорошо известных и непримиримых оппонентов.
Наряду с подвижками в системе имперского судебного и сословного контроля во второй половине XVI в. все более значимыми становились административные органы короны. В процессе совершенствования аппарата управления огромное значение имели реформы Фердинанда I, повлекшие создание в 1559 г. имперских надворных («Reichshofrat») и тайных советов («Geheimer Rat»), Предтечами новых инстанций стали преобразования, уже осуществленные Фердинандом в своих наследственных землях. В 1527 г. был учрежден надворный совет в Вене, в компетенцию которого входили текущие дела по управлению Австрией. В 1537 и 1541 гг. этот орган был реорганизован, а после восшествия Фердинанда на престол его сфера деятельности распространилась на всю территорию Империи. По уложению 1559 г. в круг дел надворного совета входили вопросы управления и юстиции, право на пересмотр судебных вердиктов и на помилование. По отношению к имперскому камеральному суду надворный совет выступал конкурирующей инстанцией. Кроме того, ему было передано исключительное право решать все спорные вопросы, связанные с имперскими ленами.
В делах управления роль совета определялась регулярными консультациями с императором по всему кругу внутренних и внешних проблем Империи. Ядро совета, представленное, как правило, близкими императору опытными управленцами, образовывало т. н. тайный совет, совещания с которым предваряли последующие переговоры государя с самим надворным советом. В функции тайного совета входила подготовка решений по самым важным правительственным делам. Коллегиальный стиль управления, столь присущий первым императорам конфессиональной эпохи, обеспечивал принятие окончательных решений лишь после обсуждения в обоих советах, что превращало обе инстанции в высшей степени авторитетные учреждения. Не случайно, что после блокирования работы камерального суда именно имперский совет принял на себя, по обоюдному согласию всех споривших конфессиональных групп, бремя разрешения самых болезненных вопросов.
Состав совета включал в себя от 12 до 18 лиц, назначавшихся непосредственно императором, причем преимущественно из наследственных земель Габсбургов. В него входили дворяне и дипломированные юристы неблагородного происхождения.
При кажущейся множественности и громоздкости центральных и региональных имперских институтов можно, однако, заметить во второй половине XVI в. весьма перспективные тенденции. Они выражались, с одной стороны, в упрощении структур сословного представительства, когда в результате явно обозначившихся процессов олигархизации, ускоренных Реформацией, княжеская элита окончательно завладела ключевыми позициями в важнейших учреждениях. Тем самым имперская власть получала возможность постоянно общаться и договариваться с относительно малой группой имперских князей. Так легче было достичь приемлемого компромисса и использовать рычаги влияния личных отношений. С другой стороны, активизация центральных административных учреждений укрепляла позиции престола, как бы дополняя относительно прочный баланс между императором и сословиями. Переплетаясь, обе тенденции могли стать многообещающими для развития имперской власти.
Трагедия Империи тем не менее заключалось в том, что эти процессы развивались в поле нерешенного до конца конфессионального противостояния, которое со временем все более деформировало работу центральных институтов. Последующий кризис учреждений был запрограммирован загнанными вглубь «болезнями» Аугсбургского мира.
Источники1. Buschmann, KR. Т.2.
2. Correspondenz des Kaisers Karl V / Hrsg, von K. Lanz. Bd 1–3. Leipzig, 1844–1846.
3. Deutsche Reichstagsakten (I, § 2).
4. Die Korrespondenz Ferdinands I (I, § 2).
5. Die Korrespondenz Maximilians II (I, § 2).
6. Staatspapiere zur Geschichte des Kaisers Karl V / Hrsg, von K. Lanz. Stuttgart, 1845.
7. Quellen zur Geschichte des Kaisers Maximilian II. Bd 1–2. / Hrsg, von M. Koch. Leipzig, 1857–1861.
8. Quellen zum Verfassungsorganismus (I, § 3.1).
9. Zeumer, QGDR.
Литература1. Зикен Б. Фердинанд I 1556–1564. // Кайзеры. С. 61–88.
2. Колер А. Карл 1519–1556 // Кайзеры. С. 34–60.
3. Рудерсдорф М. Максимилиан II 1564–1576 // Кайзеры. С. 89–113.
4. Bibi V. Maximilian II. Der rätselhafte Kaiser. Ein Zeitbild. Hellerau bei Dresden, 1929.
5. Brandi К. Kaiser Karl V. Werden und Schicksal einer Persönlichkeit und eines Weltreiches. 7. Aufl. Müinchen, 1964.
6. Bucholtz F. B. von. Geschichte der Regierung Ferdinand des Ersten. Bd 1–9. Wien, 1831–1838.
7. Dotzauer W. Die deutschen Reichskreise in der Verfassung des Alten Reiches und ihr Eigenleben (1500–1806). Darmstadt, 1986.
8. Fernandez Alvarez M. Imperator mundi. Karl V. Kaiser des Heiligen Römischen Reiches Deutscher Nation. Stuttgart, 1977.
9. Gotthard A. Das Alte Reich 1495–1806. Darmstadt, 2006.
10. Gschliesser O. von. Der Reichshofrat. Bedeutung und Verfassung, Schicksal und Besetzung einer obersten Reichsbehörde von 1559 bis 1806. Wien, 1942.
11. Kaiser Ferdinand I. Ein mitteleuropäischer Herrscher / Hrsg, von M. Fuchs, T. Oborni, G. Ujvarys. Münster, 2005.
12. Kaiser Ferdinand I. Das Werden des Habsburger Monarchie. Milano, 2003.
13. Kaiser Maximilian II. Kultur und Politik im 16. Jahrhundert / Hrsg, von F. Edelmayer, A. Köhler. Wien, 1992.
14. Kohler A. Antihabsburgische Politik in der Epoche Karls V. Die reichsstandische Opposition gegen die Wahl Ferdinands I zum römischen König und gegen die Anerkennung seines K?nigturns. Gottingen, 1982.
15. Kohler A. Karl V. Eine Biographie. München, 2003.
16. Kohler A. Ferdinand I. 1503–1564. Fürst, König, Kaiser. München, 2003.
17. Kohler A. Karl V, Ferdinand I und das Reich. Bemerkungen zur Politik der habsburgischen Brüder // Europäische Herrscher. Ihre Rolle bei der Gestaltung von Politik und Gesellschaft vom 16. Bis zum 18. Jahrhundert / Hrsg. Von G. Vogler. Weimar, 1988. S. 58–70.
18. Lanzinner M. Friedenssicherung und politische Einheit des Reiches unter Kaiser Maximilian II. (1564–1576). Göttingen, 1993.
19. Luttenberger A. Kurfürsten, Kaiser, Reich. Politische Führung und Friedenssicherung unter Ferdinand I. und Maximilian II. Mainz, 1994.
20. Lutz H. Christianitas afflicta. Europa, das Reich und die päpstliche Politik in Niedergang der Hegemonie Kaiser Karls V. (1552–1556). Göttingen, 1964.
21. Lutz H. Karl V. Biographische Probleme // Biographie und Geschichtswissenschaft. Aufsätze zur Theorie und Praxis biographischer Arbeit / Hrsg. Von G. Klingenstein et al. Wien, 1979. S. 151–182.
