Восточно-западная улица. Происхождение терминов ГЕНОЦИД и ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Через пару недель я отправился в Норидж – в первый раз; за ним последовали другие. Доктор Кодлинг очень хотела принять участие в поисках, поскольку и она сама, и другие члены общины впервые услышали ту историю, с которой я к ним обратился, и были в восторге от того, что появился сын «спасенной еврейки». Меня очень тепло приняли пастор и доктор Кодлинг, которая привела на нашу встречу Эрика, одного из самых старых членов конгрегации. Эрик помнил мисс Тилни, «красивую молодую женщину с мелодичным голосом». Он заговорил об этом чуть шутливо:

– Обычно же считается, что миссионерки некрасивые, так? – И поинтересовался, вышла ли она в итоге замуж (никаких документов на этот счет не нашлось).

Эрик припомнил, как мисс Тилни в воскресной школе рассказывала детям об Африке, об экзотических, неведомых краях.

– У нас висела карта Британской империи, но мы понятия не имели об африканских культурах и народе, о том же исламе, – пояснил Эрик. – Все знания об Африке мы получили от нее благодаря фотографиям, которые она привезла с собой, картинам, которые она рисовала.

По его словам, особенно «страстно» мисс Тилни говорила об Алжире. То было в середине 1930-х.

Доктор Кодлинг проводила меня в архив Суррейской часовни, хранящийся в городском архиве Нориджа{236}. Полдня мы перерывали огромный массив документов в поисках следов деятельности мисс Тилни. И многое отыскалось: она вела интенсивную переписку. А также – проницательный и владеющий языком наблюдатель – писала короткие статьи в различные евангелические журналы. Если Европа смирилась с фашизмом и антисемитизмом, то мисс Тилни избрала другой путь. Архивные материалы ясно указывали, что она жила в Париже весной 1939 года, когда в этот город приехал Леон.

С февраля 1903 года, то есть с десяти лет, Элси состояла в Суррейской общине, а в 1920 году отправилась с миссией в Алжир и Тунис и проработала там более десяти лет. В ноябре 1927 года мисс Тилни жила в городке Набул на средиземноморском побережье Туниса и работала вместе с мадам Гамати. Она описывала визиты в еврейские дома и то, как ее «великолепно» принимали{237}, когда она пыталась спасти евреев и привести их к Иисусу (об успехах на этом поприще не сообщается). Летом 1929 года она присутствовала на летней конференции Северо-Африканской миссии в Борнмуте. Кто-то сделал групповой снимок, на котором мисс Тилни держит на руках малыша, – одна из очень немногих ее фотографий, какие мне довелось увидеть{238}.

В 1930-х годах она посвятила свои усилия евреям, присоединившись к миссии Милдмей. Прощальный адрес от Суррейской часовни начинался девизом из послания апостола Павла, которым руководствовалась эта деятельность: «Прежде всего иудеев»[12]. Мисс Тилни постоянно общалась с настоятелем часовни Дэвидом Пэнтоном и вдохновлялась его статьями в издаваемой им газете «Заря» (The Dawn). Весьма вероятно, что она прочла и отклик Пэнтона на статью в «Таймс» 25 июля 1933 года по поводу речи Гитлера (эту речь, скорее всего, читал и Лаутерпахт в Криклвуде) – ту самую статью, в заголовок которой была вынесена цитата «Сражаясь против евреев, я выполняю работу Господа». Пэнтон осудил «антисемитское неистовство» фюрера как иррациональное и безумное, как ненависть «чисто расовую и фанатическую», безо всяких религиозных оснований. Взгляды Гитлера «никак не соотносятся с характером или поведением конкретных евреев», писал Пэнтон. Статья, видимо, нашла отклик у мисс Тилни, жившей тогда в Тунисе, на острове Джерба. Год спустя, весной 1934 года, она переехала во Францию и занялась новой деятельностью – «миссией среди еврейского народа в Париже»{239}.

К октябрю 1935 года мисс Тилни прочно обосновалась в Париже. Издаваемые часовней «Записки миссионера» сообщали о статье в другом периодическом издании, «Вера и труд» (Trusting and Toiling), где описывается счастливое спасение мисс Тилни от серьезной опасности: она шла вдоль широкой улицы и ступила с тротуара на проезжую часть – «какой-то джентльмен успел выдернуть ее почти из-под колес автомобиля». Самое интересное – повод для радости и ликования – спаситель оказался «ЕВРЕЕМ!»{240}.

В 1936 году мисс Тилни переехала в парижский дом, принадлежавший Северо-Африканской миссии. Она блестяще владела французским и арабским и посетила парижскую мечеть. Само здание ее не привлекло, ибо в нем проповедовалось «учение, отрицающее Евангелие», однако мисс Тилни угостилась превосходным кускусом и воспользовалась возможностью для тихой молитвы и свидетельства (вручила Евангелие от Луки «искренне обрадовавшемуся» официанту из Туниса). Она описала внутреннее убранство мечети и «экзотическую прелесть цветов, листвы и фонтанов внутреннего залитого солнечным светом двора», но чувствовала «как грустно, грустно», что все здесь «гласит об упорном отрицании нашего Господа»{241}.

1936 и 1937 годы мисс Тилни делила между Парижем и Габесом, где ее работа определялась главным образом эпидемией тифа: она посещала арабов в карантине, ухаживала за «милой и напуганной старой еврейкой», но и в этой беде умела различить светлую сторону, поскольку эпидемия «открыла двери во многие еврейские и мусульманские дома» и миссионерке довелось, например, видеть «еврейского мальчика… усердно читающего Евангелие от Матфея». В Париже она сотрудничала с баптистской церковью на авеню дю Мэн в 14-м округе. «Я имела честь помогать еврейским беженцам из Германии и быть свидетельницей их страданий»{242}, – писала она друзьям в Норидж.

В сентябре 1937 года, снова в Париже, она опрашивала в баптистской церкви еврейских беженцев из Германии и Австрии, помогая дьякону Андре Франклу, парижскому представителю Американского совета миссий к евреям (American Board of Missions to the Jews), – Франкл, внук венгерского раввина, родившийся в 1895 году, крестился и в 1914 году сражался в рядах австро-венгерской армии на Восточном фронте, как и старший брат Леона Эмиль. Мисс Тилни сообщала, что пастор баптистской церкви мсье Венсан «нараспашку открыл свою церковь и свое сердце еврейскому народу». Она выступала на собраниях в пользу евреев, работала с беженцами и участвовала в опросах, которые требовались для определения необходимой помощи{243}. В январе 1939 года, когда Леон приехал в Париж, мисс Тилни по-прежнему работала в баптистской церкви, и, вероятно, там она с ним и познакомилась, когда Леон обратился за поддержкой. О деятельности мисс Тилни время от времени сообщалось в «Вере и труде», там же можно было прочесть о тяжелой ситуации во Львове: «В Польше антисемитские погромщики напали на еврейских студентов Львовского университета»{244}.

Баптистская церковь на авеню дю Мэн стала прибежищем для изгнанников из Австрии и Германии – в их числе были ученые, врачи, многих поддерживала Служба помощи беженцам (Service d’Aide aux Réfugiés). В церкви ежедневно кормили сотни таких бедолаг, как Леон. Собрания в вечер пятницы «были особенно трогательны, поскольку большую часть присутствовавших составляли еврейские изгнанники из Германии, Австрии и Чехословакии»{245}. Семьдесят лет спустя я провел полдня в баптистской церкви с ее нынешним настоятелем Ришаром Желеном. Он поделился архивными материалами, в том числе информацией о частых крещениях евреев, которые надеялись таким образом уберечься от надвигающейся опасности. В архиве сохранилось много сведений о помощи, которую церковь оказывала еврейским беженцам и их детям, и несколько книг, описывающих славный труд Анри Венсана. Я не нашел упоминаний Леона или мисс Тилни, но несколько фотографий еврейских беженцев из Австрии и Германии произвели на меня сильное впечатление. На одной из них в преддверии храма сидела группа людей, «испытывающих трудности и ждущих, чтобы их приняли»{246}. Я представил себе в этом помещении Леона – безденежного, притихшего, одинокого в Париже.

15 июля 1939 года «Вера и труд» сообщает, что мисс Тилни работает в Париже. Неделю спустя она, подвергаясь некоторому риску, отправилась в Вену, чтобы на Западном вокзале забрать маленького ребенка. Она встретилась с Ритой, и та доверила ей свою годовалую дочку. От мамы я знаю, что, как рассказывали в семье, Рита пришла на вокзал вместе с сестрой Леона Лаурой – та привела своего единственного ребенка, одиннадцатилетнюю Герту, которая тоже должна была отправиться в Париж с мисс Тилни. В последний момент Лаура отказалась отпустить дочь, не смогла с ней расстаться. Решение понятное и все же трагическое: в октябре 1941 года Герта вместе с матерью была депортирована в гетто Лицманштадта (Лодзи). Несколько месяцев спустя обе они были убиты.

Мисс Тилни вернулась в Париж только с одним ребенком. На Восточном вокзале ее встретил Леон. Не знаю, как он благодарил ее, не знаю, виделись ли они еще хоть раз. Она записала свое имя и адрес на клочке бумаги, отдала ему, и они разъехались – каждый в свой район Парижа.

53

На этом я мог бы закончить поиски мисс Тилни, но хотелось выяснить, что было дальше и почему она сделала это, чем вдохновлялись ее дела милосердия. Она находилась в Париже и месяц спустя, когда началась война, работала в Северо-Африканской миссии и надеялась получить французское удостоверение личности (carte d’identité), что позволило бы ей остаться во Франции. Охват ее работы был широк, она всячески старалась помочь «своим еврейским подопечным»{247}, с которыми у нее сложились близкие отношения. Часто мисс Тилни ездила в Гавр и другие французские порты – пожелать счастливого пути своим «подопечным», отправляющимся в Америку.

В июне 1940 года немецкая армия вошла в Париж. Мисс Тилни оказалась отрезана от внешнего мира на несколько месяцев. Молчание встревожило ее друзей, заметки «Веры и труда» призывали молиться за мисс Тилни и за тех, «чья участь нынче горше прежнего»{248}. Часовня взялась собирать фонд ей в помощь, огромную сумму в десять фунтов, но деньги прибыли только через год, а до тех пор мисс Тилни выручала лишь поддержка американского посольства. В сентябре 1940 года она наконец сообщила, что была больна, выздоравливает, радуется солнечным дням, разгребает долги и «постоянно думает о родных и друзьях, особенно с Суррей-роуд»{249}.

Члены общины так встревожились, что обратились к лорду Галифаксу, министру иностранных дел, но безрезультатно. Архив скупо сообщает, что лорд Галифакс «свидетельствует всем свое почтение, но более ничего сделать не может»{250}. И снова молчание. Находившиеся во Франции граждане вражеских стран были интернированы; в начале 1941 года мисс Тилни, как и сотни других британских женщин, отправили в военные бараки Безансона. В мае ее перевели во Фронтшталаг 121 в Виттеле, курортном городе восточной Франции, и поселили в превращенном в тюрьму «Гранд-отеле» (теперь он входит в сеть «Клаб Мед»). Там она провела четыре года{251}.

В феврале 1942 года англичане и немцы пытались договориться об обмене пленными, но из этого ничего не вышло. Суррейская часовня отправила мисс Тилни еще два фунта на лечение зубов, а в начале 1943 года пришли тревожные известия: она страдала от недоедания. Сама она писала коротко, в основном о том, как «напряженно ждет наступления мира»{252}. В третью годовщину ее заключения начались новые, грозные события. До тех пор две с половиной тысячи иностранок находились в десяти зданиях отеля, отделенных от курорта трехметровой оградой с колючей проволокой поверху. В основном это были женщины из Великобритании, Канады и Соединенных Штатов, но в апреле 1943 года прибыла группа из четырехсот евреев – в нее входили и женщины, и мужчины, и дети{253}. По большей части их отправили сюда из варшавского гетто, поскольку у них были паспорта южноамериканских стран. Эти люди рассказывали чудовищные истории о массовых убийствах. Мисс Тилни, работавшая в комендатуре своего лагеря с анкетами и архивами, услышала от вновь прибывших, что комендант Ландхаузер получил от Алоиза Бруннера и Адольфа Эйхмана приказ собрать всех удерживаемых в Виттеле варшавских евреев и депортировать их на восток. Их паспорта отныне считались поддельными{254}.

В январе 1944 года комендант Ландхаузер перевел варшавских евреев из отеля «Провиданс» в отель «Бо Сит», отделенный от основной территории. Это вызвало в лагере большие волнения. В марте первая группа варшавских евреев, 169 человек, была погружена в поезд{255} (транспорт № 72), направлявшийся в Аушвиц. В этой группе находился и поэт Ицхак Кацнельсон; он спрятал бутылку с последними своими стихотворениями на территории лагеря, и впоследствии они были найдены. Одно из стихотворений получило широкую известность – «Песнь об убиенном еврейском народе»{256}.

Нельзя сказать, что сопротивление вовсе отсутствовало. Несколько варшавских евреев совершили самоубийство с помощью яда или выпрыгнув из окон верхних этажей отеля. Другие пытались бежать, в том числе юный Саша Кравец, обратившийся за помощью к своей учительнице английского языка мисс Тилни. Об этом я узнал из книги «Софка: автобиография принцессы», которую написала другая заключенная того же лагеря, Софка Скипвит (счастливое совпадение: она оказалась двоюродной бабушкой моего лондонского соседа). В этой книге рассказывается об исчезновении Саши Кравца незадолго до отправки поезда в Аушвиц: «Мы подозревали, что к этому была причастна мисс Тилни, средних лет женщина, работавшая в комендатуре и очень любившая Сашу»{257}.

Софка Скипвит угадала. Мисс Тилни прятала Сашу Кравца более полугода, до 18 сентября 1944 года, когда явились американские войска. «Только после освобождения лагеря выяснилось, что все это время он жил у нее в ванной», – писала Софка{258}. Другой заключенный сообщил брату мисс Тилни Альберту, что его сестра «о себе заботилась в последнюю очередь», что она сохранила отобранные паспорта и «с огромным риском для себя… шестнадцать недель прятала молодого еврея, приговоренного к отправке в лагерь уничтожения в Польше. Кто-то из заключенных выдал ее немцам, но, к счастью, обвинил в укрывательстве девушки – обвинение, которое она могла опровергнуть»{259}. Другой заключенный сказал Альберту, что спасение Саши Кравца было одним из «наиболее отважных деяний в пору этой войны», что ему не доводилось видеть женщину «столь храбрую, усердно работающую и не щадящую себя в добрых делах». Мисс Тилни, подытожил он, «едва ли не самый смелый человек, кого я видел в жизни»{260}.

После освобождения мисс Тилни еще долго оставалась в Виттеле: сначала она сотрудничала с Шестой армией США, затем получила должность «секретаря и администратора»{261} отеля «Эрмитаж», где разместилась база отдыха Седьмой армии США (и там ее тоже признавали умным и добросовестным, верным своему долгу и думающим сотрудником). Затем она вернулась в Париж, в баптистскую церковь на авеню дю Мэн, привезла из имущества других заключенных то, что удалось сберечь. И наконец мисс Тилни уехала с миссией в Южную Африку и провела там большую часть 1950-х годов. Выйдя на пенсию, она перебралась во Флориду в Коконат-Гроув, поближе к брату Фреду (еще один колоритный персонаж: в 1955 году судья в Майами вынес ему приговор за «мошенничество с помощью почты» и запретил дальнейшую продажу «напитка бодибилдера» под маркой ViBeIon, состоявшего из пивных дрожжей с овощным ароматом).

– Здесь, в Коконат-Гроув, они держались вместе, – пояснила Джермейн Тилни. – Доктор Тилни, мистер Атлас и Элси.

Мисс Тилни умерла в 1974 году, ее бумаги пропали. Я не смог даже отыскать ее могилу и обратился к специалисту по некрологам из «Майами Геральд». Та сумела установить, что мисс Тилни была кремирована и ее прах был развеян над заливом Бискейн, на атлантическом побережье Южной Флориды.

По всей видимости, она так никому и не рассказала о поездке в Вену или о своей деятельности в Виттеле – ни в Суррейской общине, ни родственникам во Флориде.

54

Мало кто из упоминавшихся Софкой заключенных еще был жив, но мне удалось разыскать Шулу Троман, художницу девяноста лет. В Виттеле она провела три года, до освобождения в 1944-м, а теперь жила в бретонской деревеньке Плумильо, поблизости от Атлантического океана. Мы договорились о встрече в Париже, в округе Марэ, в «У Марианны» – ее любимом ресторане на улице Розье. Дама явилась в ярко-красном костюме, на лице сияла улыбка, энергия била из нее фонтаном. Восхищение и любовь с первого взгляда – вот что я ощутил при виде Шулы, и это впечатление сохранилось навсегда.

В Виттель она попала в результате канцелярской ошибки. Живя во французской деревне, она подала заявление на carte d’identité, и местный чиновник, увидев в свидетельстве о рождении Британскую Палестину (отец Шулы перебрался туда из Варшавы в 1923 году), записал девушку британской подданной, а Шула не стала его разубеждать. Впоследствии она вынуждена была надеть желтую звезду, и случайно доставшееся Шуле британское гражданство спасло ей жизнь, когда немцы схватили ее в Париже.

Весной 1941 года ее отправили в Виттель, разместили на шестом этаже «Гранд-отеля».

– Большой номер с видом во двор, практически люкс, с ванной, – жизнерадостно вспоминала она.

Да и в целом пребывание в лагере было не так уж страшно, хотя случались трудные времена, особенно когда в 1943 году прибыли евреи из варшавского гетто с их «немыслимыми» историями. Шула училась рисованию у молодого лихого англичанина Морли Тромана, влюбилась в него, после освобождения они поженились. Шула вошла в тот литературный и политический круг, где находились и Софка Скипвит, и ближайшая ее подруга Пенелопа (Лопи) Брирли.

Моя собеседница показала свою совместную фотографию с Лопи, на обороте была строка из стихотворения Шарля Вильдрака. Une vie sans rien de commun avec la mort, «У жизни нет ничего общего со смертью», – надписала Пенелопа.

Порой они ставили озорные спектакли, на которых бывала и мисс Тилни, – в том числе «Вечер восточной песни».

– Это было чудесно, – вспоминала Шула, глаза ее разгорелись. – В первом ряду сидели почетные гости, в самом центре – комендант Ландхаузер, по бокам – гестаповцы. Мы не предоставили им либретто, они понятия не имели, что мы поем. Одна песня им особенно понравилась, там были слова: «Да здравствует народ Израиля! Израиль будет жить вечно!» Мы пели на иврите, и они не могли ничего понять. Весь первый ряд встал, аплодировал нам, кричал «браво», на бис вызывал. Это было так здорово.

Она расхохоталась.

– Мы распевали во весь голос, они аплодировали изо всех сил. А еще веселее стало, когда они выяснили-таки слова. И на будущее нам запретили спектакли!

Шула с симпатией говорила и о Ландхаузере, хозяине отеля, который был назначен комендантом лагеря. В Первую мировую войну он попал в плен и оказался в Англии.

– Он хорошо относился к английским заключенным, все равно, христиане они были или евреи, – пояснила Шула. – Когда нас освободили, он вручил мне свою визитку и звал в гости.

Почти сразу Шула обратила внимание на странную англичанку, старую деву – ее имя она произносила как «мисс Тилней», – к ней она относилась настороженно.

– Мисс Тилни работала в комендатуре с документами и личными делами интернированных; я ее боялась, подозревала в чем-то.

Это была женщина без возраста, седая, «очень тощая», «ушедшая в себя»; она держалась в стороне и была глубоко религиозной. Шула считала ее rétrécie – «напряженной, зажатой» – и думала, не служит ли англичанка доносчицей. Шулу это особенно беспокоило, потому что она рассчитывала скрыть свое еврейское происхождение. Но внезапно летом 1941 года ее отношения с мисс Тилни изменились:

– Я шла по коридору, а навстречу мне – мисс Тилни. Я занервничала, потому что знала, что она работала в комендатуре, и не хотела с ней иметь дело. И чем ближе она подходила, тем сильнее я нервничала. Но тут случилось нечто очень странное: подойдя ко мне, она упала на колени, схватила меня за руку и поцеловала ее. Я застыла, estomaquée – совершенно ошеломленная, – не зная, как поступить, что сказать. Мисс Тилни произнесла: «Я знаю, вы из того народа, который спасет мир, вы из народа избранного».

Шула (справа) и Лопи Брирли. Виттель. 1943

Шула поглядела на меня – мы сидели друг напротив друга за ресторанным столиком.

– Вы понимаете, как она меня напугала? Вот она я, – пояснила Шула, – надеюсь, что никто не узнает мой секрет, что на самом деле я еврейка, а не англичанка. Вы можете себе представить, как это было опасно, какие последствия могло иметь?

Она боялась, что ее переведут в разряд лиц без гражданства, а это означало депортацию в лагерь.

– А дальше мисс Тилни сказала: «Не бойтесь, я буду о вас заботиться. Я все сделаю, чтобы вас защитить». Это было так странно. Для всех остальных быть евреем казалось несчастьем, и только мисс Тилни считала это особой привилегией.

Помолчав, Шула подытожила:

– Она противостояла тем временам.

С тех пор мисс Тилни присматривала за молодой женщиной. А после освобождения Шула узнала, как англичанка спасла Сашу Кравца.

– Мы стояли во дворе отеля, свободные, растерянные, как бы на ничейной земле, под контролем англичан. Моя подруга Кролик (Мадлен Штейнберг) так горевала, когда евреев увезли в другой лагерь, а оттуда в Аушвиц. Мы думали, что забрали и Сашу. И вдруг, полгода спустя, он среди нас во дворе – очень бледный, измученный, полубезумный. Он вел себя как одурманенный наркотиками, но он был жив, спасся благодаря мисс Тилни. Потом мы узнали, как она это сделала: велела ему предупредить ее, когда будут отправлять евреев. И он подал знак, а она вызвала его к себе, и он явился, переодетый женщиной.

Шула помолчала и тихо добавила:

– Вот что сделала мисс Тилни.

И заплакала, приговаривая: «Une femme remarquable»[13]. Слова ее были едва слышны.

55

Розамунда Кодлинг из Суррейской часовни организовала мне встречу еще с одним членом общины, тоже помнившим мисс Тилни. Грейс Уэзерли приближалась к девяноста годам и поначалу отказывалась общаться со мной, потому что не доверяла юристам. Но в итоге ее удалось уговорить, и мы встретились после утренней воскресной службы. Она выделялась в толпе: сильные черты изборожденного морщинами лица, яркие блестящие глаза, чудесные снежно-белые волосы.

Да, она помнила мисс Тилни, как та приходила к ним в воскресную школу в начале 1930-х, когда приезжала из Африки.

– Я лучше помню ее брата, хотя Берт мне нравился намного меньше, – решительно заявила Грейс. – Совсем не такой сильный характер, как у сестры; порой он терялся.

Мои вопросы помогли расшевелить ее память.

– В 1935 году я сидела рядом с ней, – взволнованно, стараясь быть как можно точнее, сообщила Грейс. – Она была абсолютно бесстрашна и любила детей, вот что ею двигало.

Помолчав, она добавила:

– Вот что движет нами.

Улыбка осветила ее лицо.

– Когда я была подростком, я не то чтобы поклонялась ей – это неверное слово, – но восхищалась ею, ее бесстрашием.

Грейс слышала в общине разговоры о деятельности мисс Тилни, различные слухи.

– Говорили, она спасает еврейских детей.

Подробностей Грейс не знала: никто из детей в часовне так и не появился.

– Это было во время войны, она была за границей, там от евреев хотели избавиться. Она была бесстрашна, увидела этих несчастных детей и стала их спасать. Она совершила настоящий подвиг, рисковала собственной жизнью.

Мы оба сидели задумавшись.

– И вот вы приехали к нам! – просияла Грейс. – Я думаю, дело не только в том, что это были еврейские дети, – добавила она. – А в том, что Гитлер натворил бед. Ею двигало человеческое сострадание. Ведь христианин должен приходить на помощь любому, кто окажется в беде.

Она мысленно вернулась в прошлое и к собственной истории.

– С какими опасностями довелось столкнуться мне? – спросила она вслух. – Ничего особенного. Меня бы не схватило гестапо. А она могла потерять всё – в любой момент могла лишиться жизни.

Грейс знала, что мисс Тилни оказалась в лагере.

– Не знаю, как это случилось, – продолжала она, – но, конечно же, она подложила свинью Гитлеру на континенте, спасая тех, кого он хотел умертвить.

Она гордилась знакомством с мисс Тилни, с женщиной, которой «посчастливилось остаться в живых». И, завершая наш разговор, Грейс сказала:

– Она была милосердна, умна, щедра душой.

Пауза.

– Уж и подложила она ему свинью!

Грейс искренне радовалась, что я добрался до ее общины.

– Как прекрасно, что вы нас нашли, как прекрасно, что вы увидели свет!

56

– Тебя не интересовало, чем вдохновлялась мисс Тилни? – спросил я маму.

– Разве это что-то меняет? – возразила она.

Но мне все же хотелось понять, почему мисс Тилни это делала: поехала в Вену забирать еврейскую девочку; прятала Сашу Кравца, рискуя собственной жизнью.

Некоторые подсказки я получил от Грейс Уэзерли и ее единоверцев, а потому вновь обратился за ответом к Розамунде Кодлинг из Суррейской часовни.

– Это очень деликатный вопрос, – сказала она, и все же ответ у нее был, причем конкретный и связанный с истолкованием текста. – Причина в великой любви мисс Тилни – любви во Христе – к еврейскому народу.

Я попросил пояснить.

– Мне кажется, она буквально понимала послание апостола Павла к Римлянам.

Розамунда открыла это прославленное послание и указала строки, которые, по-видимому, спасли жизнь моей матери, а значит, а мне. Вместе мы перечитали Римлянам 1:16: «Я не стыжусь Радостной Вести, ведь она – сила Божия, спасающая всех верующих, прежде всего иудеев, а потом и язычников»[14].

Розамунда указала мне и другой стих, Римлянам 10:1: «Братия! Желание моего сердца и молитва к Богу об Израиле во спасение».

Она была уверена, что именно эти строки побудили мисс Тилни принять на себя миссию к еврейскому народу, «обратить его ко Христу». Я понимал, почему она колебалась, прежде чем высказала эту мысль, – опасалась, что меня заденет религиозная мотивация. Но Розамунда напрасно беспокоилась.

Том Чэпмен поддержал мое расследование. Он считал, что мисс Тилни руководствовалась человеческим милосердием в сочетании с сильной верой, которую разделяли и другие прихожане Суррейской часовни, в эту формулу: «Прежде всего иудеев». Предшественник Чэпмена Дэвид Пэнтон истолковывал послание буквально, видел в нем призыв сочувствовать евреям и не забывать об их ключевой роли в осуществлении Божьего замысла. По словам Тома, это прямая противоположность нацистскому кредо.

– Павел утверждает, – пояснил Том, – что христианскую веру в Бога можно доказать, проявив сочувствие к еврейскому народу.

Когда мисс Тилни поехала в Вену за еврейским младенцем, надеялась ли она, что ребенок вырастет христианином? Неловкий вопрос.

– Она прославляла еврейский народ, она хотела делать добро страдающим – всем, – ответил Том, – и это сочеталось с богословским убеждением, которое обостряло ее чувствительность именно к еврейской катастрофе.