Помоги проекту - поделись книгой:
– Слишком далеко – потому что эту концепцию трудно применить на практике?
– Да, именно. Мой отец был очень прагматичным человеком и беспокоился, захотят ли судьи иметь дело с такими вопросами, ведь суд не может решить все мыслимые проблемы.
Опасался ли его отец, что акцент на права групп отвлекает внимание от прав личности?
– Да, этот фактор тоже следует учитывать, – согласился Эли. Он сослался на седьмое издание «Международного права» Оппенгейма, вышедшее после войны: концепция геноцида в нем оценивается весьма невысоко. Эта концепция содержит множество «прорех, натяжек и вероятных рисков»: по мнению Лаутерпахта, она означала «отход» от защиты прав индивидуума.
В конце 1944 года Лаутерпахт сдал вычитанную корректуру своей книги о правах личности. К тому времени Леон поселился с женой и дочерью в освобожденном Париже, а Эли вернулся в Кембридж. Каждая из этих семей – точнее, то, что от них осталось, – воссоединилась.
46
В феврале 1945 года Черчилль, Рузвельт и Сталин встретились в Крыму, в Ялте, и приняли ряд важных решений. Европа будет разделена. Львов, который Красная армия освободила от немцев, останется в Украине под властью Советов, а не вернется в Польшу, как того хотели американцы{211}. Вождей Рейха признали преступниками и договорились предать их суду.
Три месяца спустя сражения в Европе закончились. 2 мая Гарри Трумэн, ставший президентом после смерти Рузвельта, поставил Роберта Джексона во главе команды обвинителей на суде над главными немецкими военными преступниками. Несколько недель спустя, 26 июня, в Сан-Франциско был подписан Устав Организации Объединенных Наций: правительства вошедших в ООН стран брали на себя новое обязательство – соблюдать «основные права человека», уважать «достоинство и ценность человеческой личности»{212}.
В июне издательство Колумбийского университета опубликовало книгу Лаутерпахта о Международной декларации прав человека{213}. В поддержку своей веры в новое международное законодательство он цитирует клятву Черчилля «вернуть на престол права человека», поместить в средоточие международного правового порядка защиту индивидуальной личности. В предисловии Лаутерпахт заявляет: главная цель – положить конец «всемогуществу государства». Отклики были в основном позитивными: «Убедительно – проницательно – захватывающе – богатство идей – прагматичное и реалистичное сочетание юридической теории с политическим знанием». Но нашлись и критики, усомнившиеся в том, что отныне «законы Джима Кроу и лагеря уничтожения» перестанут быть предметом исключительно национальной юрисдикции. Раздавались голоса, называвшие идеи Лаутерпахта опасными; кое-кто видел в них возвращение к давно забытым концепциям XVII века. «Лаутерпахт – отголосок прошлого, а не пророк будущего»{214}, – порой говорили и так.
Предлагаемый в книге проект Декларации подавался как «радикальное изменение международного права». Прецедентами, на которые можно было бы опереться, Лаутерпахт почти не располагал, за исключением довольно скромных попыток французского Института международного права (
Создавая хартию ООН и думая о воплощении идей, изложенных в его книге, Лаутерпахт, естественно, приветствовал саму идею трибуналов по военным преступлениям и назначение Джексона главным прокурором. Американский судья обратился к нему за помощью. Они встретились в Лондоне 1 июля{215}, и началась работа над черновиком соглашения по созданию первого международного трибунала для суда над лидерами Германии. Но даже тогда, хотя Лемберг уже год как был освобожден из-под власти немцев, Лаутерпахт еще не имел сведений о судьбе своей семьи.
В конце июля, теплым воскресным вечером, Джексон выехал из отеля «Кларидж» в Мэйфере и направился в Кембридж на встречу с Лаутерпахтом. Джексону требовался ученый совет для разрешения проблем, стоявших перед союзниками; особенно это касалось обвинений, которые могут быть предъявлены подсудимым. Подобного прецедента в юридической практике не было, и в этом вопросе существовали «упорные и глубокие» разногласия между Советами и французами{216}.
По нескольким вопросам удалось достичь соглашения между державами-победительницами. Трибунал получает юрисдикцию над лицами, а не государствами, и подсудимым не будет позволено прикрываться авторитетом государства. Назначалось восемь судей, по два от каждой страны – главный и его заместитель. Также американцы, англичане, французы и Советский Союз назначали по одному прокурору.
Тем не менее оставались разногласия в процедурных вопросах. Кто будет допрашивать обвиняемых: судьи, как это принято во французском суде, или прокуроры, как в англо-американской традиции? Самым сложным оказался вопрос о списке предъявляемых обвинений, главным образом о формулировках статьи 6 Статута Международного военного трибунала – основного инструмента нарождающегося международного суда.
Советский Союз настаивал на трех обвинениях: агрессия, злодеяния против гражданских лиц в ходе агрессии и нарушение законов войны. Американцы к этим трем обвинениям добавляли еще два{217}: ведение незаконной войны и принадлежность к преступной организации – СС или гестапо. Джексон обратился к Лаутерпахту за помощью в поиске решения. Он опасался, что советские требования будут поддержаны французами. Джексон только что возвратился из Германии, где в том числе осматривал личные помещения Гитлера, а консервативная партия во главе с Черчиллем тем временем проиграла выборы лейбористам, которые проявляли симпатию к французам и Советскому Союзу. Джексон теперь беспокоился и о том, как бы новое британское правительство не оказалось на стороне Советского Союза. Вернувшись в Лондон 28 июля, он получил от англичан новые предложения по ведению суда – к вящему беспокойству Джексона, эти предложения были предварительно одобрены французами{218}.
Такие проблемы тревожили Джексона на следующий день на пути в Кембридж. Его спутниками были сын Билл, два секретаря и состоявший в штате американской миссии юрист. Джексон пригласил Лаутерпахта на ланч в «красивом старом деревенском кабачке» – возможно, в Гранчестере, – а затем оба направились на Кранмер-роуд. Был теплый летний день, они уселись в саду, на свежескошенном газоне, «гладком как теннисный корт, очень коротком»{219}. К радости Лаутерпахта, гости обратили внимание на окутывавший сад сладостный аромат. Пока они беседовали, из соседнего сада забрел чей-то ребенок, Рахиль подала чай и кофе. Подавался ли бисквитный торт «Виктория» из «Фицбиллиз» – об этом история умалчивает.
Джексон изложил свои проблемы. Французы и англичане уже высказались в пользу советского проекта, нужно было найти наилучший способ сформулировать эти обвинения. Лаутерпахт предложил в первую очередь внести формулировки обвинения в сам текст Статута – это указывало бы на готовность к сотрудничеству и помогло бы в плодотворной работе над законом.
Термин «агрессия» он советовал заменить словосочетанием «преступления против мира», а нарушения законов войны именовать «военными преступлениями»{220}. Такие формулировки помогли бы широкой аудитории понять, за какие именно действия судят обвиняемых, и это способствовало бы широкой поддержке и укреплению легитимности процесса. Джексон охотно согласился с этим предложением.
Далее Лаутерпахт предложил ввести в международное право новый термин, охватывающий злодеяния в отношении гражданских лиц. Именно по этому вопросу советские и американские юристы разделились, и именно тут у Лаутерпахта имелся личный интерес, хотя и не высказанный вслух. Теперь он мог выразить заветную свою мысль: нельзя ли назвать злодеяния, совершенные над гражданскими лицами (как отдельными людьми), «преступлениями против человечества»?
Аналогичная формулировка применялась в 1915 году, когда британцы и американцы обличали акции турецкого правительства против армян, но та декларация не имела юридически обязательной силы. Термин также встречался в трудах Комиссии объединенных наций по военным преступлениям{221}, но опять же без юридически обязательной силы. Джексону понравилась эта идея – она казалась практичной и открывала возможность продвинуться в подготовке обвинения. Он обещал подумать.
Позднее Джексон со всей своей свитой посетил Тринити-колледж, заглянул в огромную библиотеку, названную в честь Кристофера Рена, прогулялся в закрытых для посторонних садах колледжа. Деревья ему особенно понравились. А Кэтрин Файт, одна из юристов в этой группе, была очарована «задворками» и мостиками через реку Кем: «Самое прекрасное, что я видела в Англии»{222}, – писала она матери.
47
Вернувшись в Лондон, Джексон 31 июля разослал отредактированную версию Статута. Он использовал идеи Лаутерпахта и включил в текст новые определения. Так черным по белому впервые в истории были упомянуты как подсудные деяния «преступления против человечества». «Мы должны добавить эти слова, чтобы стало ясно: мы не оставим без разбирательства преследования евреев и других как в Германии, так и за ее пределами, как до начала войны, так и после ее объявления», – пояснил Джексон коллегам{223}.
Эта формулировка расширяла действие международного права. Она означала, что в суде будут рассматриваться действия Германии против ее собственных граждан (в том числе против евреев), совершенные до начала войны. Изгнание Леона из Рейха в ноябре 1938 года и все, что случилось с миллионами других людей до сентября 1939 года, попадало в эту рубрику. Отныне государство лишалось возможности обращаться со своими подданными как вздумается.
2 августа представители союзных держав собрались в надежде достичь окончательного компромисса. Сэр Хартли Шоукросс, новый британский прокурор, любитель потрепать оппонентам перья (а также «самый красивый из британских политиков»{224}), явился вместе со своим предшественником Дэвидом Максвеллом Файфом, чье присутствие требовалось для сохранения преемственности. Обсуждение статьи 6 с поправками Лаутерпахта вызвало ожесточенные споры и было отложено на конец заседания. Советский генерал Иона Никитченко выступал решительно против и требовал устранить эти пункты, поскольку они «усложняют дело». Его заместитель профессор Арон Трайнин «с теоретической точки зрения» одобрил эти формулировки, но все же считал их расплывчатыми. Нет, их следует убрать. Джексон упорно против этого возражал. Он считал такую классификацию полезной. Эти определения, предложенные выдающимся знатоком международного права, чье имя он отказался называть, «удобны». Они помогут общественности осознать разницу между теми и иными типами преступлений. А трибунал нуждается в общественной поддержке.
Советские представители уступили и согласились с тем, что преступления против человечества войдут в международное право и эта формулировка будет нацелена на защиту отдельных людей. Неделю спустя, 8 августа, был принят, подписан и опубликован окончательный текст. Исторический момент. Статья 6(с) наделяла трибунал властью судить отдельных лиц за преступления против человечества, а именно:
Этот параграф следует читать очень внимательно. В особенности обратите внимание на точку с запятой после слов «до или во время войны», которая еще вызовет проблемы. Лаутерпахт признавал, что формулировка чрезвычайно широка, однако не думал, что злодеяния, совершенные до войны, смогут ускользнуть из-под юрисдикции трибунала. «Статья 6(с) этого соглашения – о преступлениях против человечества – несомненное нововведение», – пояснял Лаутерпахт британскому Министерству иностранных дел, но это осознанное нововведение, созидающее новую «и фундаментальную часть международного права». Отныне международное право утверждалось не только в качестве права, действующего между государствами, но и как «закон человечества». Преступающие его, в том числе руководители государства, не могли рассчитывать на иммунитет перед лицом «возмущенной совести мира»{226}.
Шоукросс пригласил Лаутерпахта в новое британское Управление по военным преступлениям, сменившее Комиссию Макнейра, и просил поучаствовать в подготовке процесса, помочь в подборе аргументов и формулировок. Лаутерпахт согласился. Несколько дней спустя он получил записку от Джексона с благодарностью за оказанное в Кембридже гостеприимство и «скрупулезный меморандум». Хотя не все ваши идеи удалось осуществить, писал Джексон, «каждая из них помогала нам прояснить собственную позицию». Джексон выражал надежду на дальнейшее сотрудничество: «Я еще не раз побываю в Лондоне и увижусь с вами»{227}.
Статья 6 Нюрнбергского статута была огромным профессиональным и интеллектуальным достижением, но вряд ли могла дать личное утешение. Уже четыре года – ни слова из Лемберга и Жолквы. «Отец почти ничего не говорит, – объясняла Рахиль сыну, – он не любит проявлять свои чувства»{228}.
48
Через несколько дней после того, как Статут был принят, кто-то обнаружил небольшое расхождение в переводах – ту самую проблему точки с запятой. Из-за нее в русском переводе получился несколько иной смысл, чем во французском переводе и английском оригинале. Поспешно было выработано соглашение: английскую и французскую версию привели в соответствие с русской. Это было сделано 6 октября{229}, когда точка с запятой во всех версиях была заменена просто запятой.
Последствия такого решения были немаловажны. Точка с запятой указывала, что преступления против человечества, совершенные до начала войны, также подпадают под юрисдикцию трибунала, а заменившая ее запятая предполагала иное прочтение: довоенные события выводились из-под юрисдикции трибунала. Если преступления против человечества увязываются исключительно с войной, то за прежние действия наказание не предусматривается. Соответствовало ли это намерению законодателя и таков ли в самом деле смысл статьи – предстояло решать судьям.
Через несколько дней после исчезновения точки с запятой Шоукросс пожаловался Лаутерпахту еще на одну проблему: как сформулировать обвинения против конкретных подсудимых. Союзникам «с огромным трудом» давалось составление обвинительного акта, и текст этот «никак не удовлетворял» Шоукросса: «Некоторые пункты в нем едва ли выдержат суд истории, да и внимательный юридический анализ не пройдут». Возможно, Шоукросс подразумевал внезапное появление в обвинительном акте нового термина «геноцид». Его добавили в последний момент по настоянию американцев и вопреки упорному сопротивлению англичан. Лаутерпахт этого не допустил бы. «Выжмем все, что сможем, из этого не слишком удачного документа»{230}, – призывал Шоукросс Лаутерпахта.
Процесс должен был начаться в нюрнбергском Дворце правосудия в ноябре 1945 года. Союзники выявили двадцать четыре главных обвиняемых, включая Германа Геринга (вице-канцлера при Гитлере), Альберта Шпеера (министра вооружений и оборонной промышленности) и Мартина Бормана (личного секретаря фюрера).
Седьмое имя в этом списке, вероятно, привлекло внимание Лаутерпахта: Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, территории, включавшей Лемберг и Жолкву.
«Если бы вы смогли присутствовать на первых заседаниях, – писал Шоукросс Лаутерпахту, – вы бы нам существенно помогли». Работа не оплачивалась, но издержки обещали компенсировать.
И Лаутерпахт вновь принял приглашение.
III. Мисс Тилни из Нориджа
49
– Кто такая мисс Тилни? – спросил я маму.
– Понятия не имею, – без особого интереса сказала она.
Потом уточнила:
– Думаю, это она привезла меня из Вены в Париж летом 1939 года.
И утверждала, что больше ничего не знает. Про мисс Тилни ей сказал Леон спустя много лет после этой поездки: «Pas important». Не важно.
Насколько я мог понять, мисс Тилни забрала годовалую Рут у ее матери. Передача ребенка с рук на руки состоялась на Западном вокзале в Вене. Рита попрощалась с дочкой, мисс Тилни с младенцем отправились в Париж. Какая тяжелая минута для матери! На Восточном вокзале Парижа малышку встретил отец. Мисс Тилни оставила ему свой адрес, записанный карандашом на обрывке бумаги.
– Получается, она спасла твою жизнь?
Мама кивнула.
– И ты не пыталась выяснить, кто она, повидать ее, выяснить что-то еще, поблагодарить?
– Нет.
– Ты не хотела узнать, почему она это сделала?
– Нет.
50
Способ, которым моя мать в год и три дня от роду выбралась из оккупированной немцами Вены, был, конечно, таинственным и странным. Я понимал, почему она предпочитает об этом не вспоминать.
Уже не осталось живых свидетелей, знающих подробности этой истории, и я располагал немногими «уликами». Сохранился паспорт, выданный моей матери в декабре 1938 года, – три выцветшие визы, в том числе свастики. Одна печать, 4 мая 1939 года, разрешала однократный выезд из Вены с правом возвращения. Два с половиной месяца спустя, 22 июля, в австрийском городе Фельдкирх на границе со Швейцарией (к востоку от Цюриха) поставлена выездная виза. Въездная виза,
Рита осталась в Вене. Это обстоятельство всегда тревожило мою мать и вызывало вопросы о причинах, по которым Рита решила – если это был ее выбор – отпустить крошечную дочь одну в Париж. Безвыходность или осознанное решение? Ответ «безвыходность» казался привлекательнее.
Кроме паспорта оставался лишь один след – пожелтевший клочок бумаги, так терпеливо дожидавшийся меня в бумагах Леона. Сложенный пополам листок размером не более двух квадратных дюймов, на одной стороне которого карандашом были уверенно выведены слова: «Мисс Э. М. Тилни, “Менука”, Блю-белл-роуд, Норидж,
Два года эта желтая полоска бумаги висела над моим рабочим столом. Время от времени я на нее поглядывал, гадая, где и кем это было написано и что побудило мисс Тилни предпринять столь опасное путешествие – если она действительно его совершила. Раз Леон хранил этот клочок до конца жизни, шесть десятилетий, за этим могло скрываться что-то для меня существенное.
Норидж находится в ста милях к северо-востоку от Лондона, за Кембриджем, около Норфолк-Бродс. Дома под названием «Менука» – название явно английское, среднего класса – я не сумел отыскать.
Паспорт Рут Бухгольц. 1938
Я обратился к телефонному справочнику Нориджа и к переписи населения начала ХХ века. К моему удивлению, нашлось пять женщин по фамилии Тилни с инициалами Э. М. Двух можно было сразу списать со счетов в силу их возраста: Эдна Тилни тогда была слишком молода (родилась в 1924 году), а Эдит Тилни – слишком стара (родилась в 1866-м). Оставалось три варианта:
1. Э. М. Тилни, родилась в 1915 году в соседней деревне Блофилд.
2. Элси М. Тилни, родилась в 1893 году, в общенациональной переписи 1901 года указан возраст семь лет, проживала с родителями на Глостер-стрит, 95, Норидж.
3. Эдит М. В. Тилни, без даты рождения, в 1940 году вышла замуж за мистера Хилла.
В телефонном справочнике значилась Э. М. Тилни в Блофилде. Если это она, то ей должно было сравняться 95 лет. Я несколько раз набирал номер и наконец сумел поговорить с Десмондом Тилни (у него был чудесный норфолкский акцент).
– Моя сестра Элси Мэй умерла три года назад, – печально сообщил он.
Не ездила ли она в Вену в 1939 году?
– Не знаю, никогда о таком не слышал.
Он обещал поспрашивать и перезвонил через два дня, разочарованный: до войны его сестра не бывала за границей.
Я занялся Элси М. Тилни, 1893 года рождения. Согласно общенациональной переписи, в 1901 году она жила в отдельном доме с отцом Альбертом (продавцом канцтоваров), матерью Ханной и четырьмя братьями и сестрами.
Это имя и дата рождения дважды встретились мне в интернете. 1 января 1960 года женщина с тем же именем и того же возраста сошла в порту Саутгемптон с корабля «Стирлинг Касл» (компания «Юнион Касл»), прибыв из Дурбана в Южной Африке. В корабельной декларации мисс Тилни, Элси Мод, записана как «миссионер», вернувшаяся из Басутоленда. Четырнадцать лет спустя, в октябре 1974 года, женщина с тем же именем и того же возраста умерла в округе Дейд, Флорида.
Сайт, на котором сообщалось о смерти этой женщины, предлагал за шесть долларов узнать ее почтовый индекс. За шесть долларов я получил пять цифр и город: 33134, Майами. Поиски по фамилии и индексу обнаружили еще нескольких Тилни в округе, двое из них умерли в 1974 году – кроме Элси, еще Фредерик (так, согласно переписи 1901 года, звали младшего брата Элси Мод). Найдя в телефонном справочнике Майами еще нескольких Тилни, проживающих в том же районе, я позвонил первой из них, Джермейн.
51
– Да, я знала Элси Тилни, – коротко ответила мне Джермейн. Элси приходилась тетей ее покойному мужу, она была старшей сестрой ее свекра доктора Фредерика Тилни. Со дня ее смерти прошло сорок лет, и Джермейн мало что могла рассказать о «тете Элси», «настоящей леди», которая вошла в их жизнь в середине 1960-х.
Она занималась миссионерской работой с евангельскими христианами, а под старость перебралась во Флориду к брату. «Была тихой, замкнутой, очень правильной». Иногда присутствовала на семейных ужинах, чаще всего по воскресеньям.
Фотографии у Джермейн не было, и она мало что знала о молодости мисс Тилни, только то, что у нее в Норидже тоже был брат, проповедник по имени Альберт, и что она ездила миссионером в отдаленные края земли. «Кажется, в Северную Африку», – прикидывала Джермейн. Как она ни искала, никакой информации о жизни тетушки в военную пору и конкретно о поездке в Австрию не нашла. Тема войны вообще не затрагивалась, поскольку Джермейн имела немецкие корни.
– С самого начала мой муж Роберт собрал всю семью и заявил, что о войне мы говорить не будем, – пояснила Джермейн.
Во время войны ее свекор со свекровью принимали у себя британских солдат, временно находившихся в Майами.
Джермейн уточнила, что мне известно о брате мисс Тилни Фредерике.
– Ничего, – признался я.
А он прожил интересную жизнь, сказала она. Он приехал в Америку в 1920-х, «стал знаменитым бодибилдером, и это он открыл Чарльза Атласа, он с ним дружил».
Джермейн дала мне ссылку на автобиографию Фреда «Молодость в 73 года и далее»{231}. Я отыскал эту книгу с фотографией Фреда (впоследствии подарил ее маме на 73-летие). В книге описано бедное, тяжелое детство в Норидже с авторитарным отцом (тоже проповедником), а затем многолетняя дружба и совместная работа с Чарльзом Атласом.
Джермейн адресовала меня к своему племяннику Джону. Единственный наш телефонный разговор оборвался то ли случайно, то ли умышленно, этого я не понял. И все же он дал мне бесценный ключ.
– Элси Тилни ненавидела немцев, – внезапно и без всяких пояснений заявил Джон. – Ненавидела их до глубины души.
Что-то случилось во время войны? Подробностей он не помнил.
Вырисовывались лишь общие очертания биографии мисс Тилни: она выросла в семье проповедников, отправилась миссионером в Южную Африку, ненавидела немцев, последние годы прожила в Коконат-Гроув, Майами. Я закинул невод в архивы африканских миссий (архивы оказались более многочисленными и увлекательными, чем я себе представлял) и в итоге вышел на библиотеку Университета Витватерсранда. Там нашлись документы о деятельности мисс Тилни в Южной Африке после войны, а также несколько написанных от руки писем{232}.
Я сравнил почерк с надписью на моем клочке бумаги. Они были идентичны. Евангелический миссионер и мисс Э. М. Тилни с Блю-белл-роуд оказались одной и той же леди. В письмах проступал сильный характер, из них я узнал кое-что о жизни мисс Тилни в Португалии, а до того – во Франции, и потому обратился к французским архивам. Там нашлось еще одно письмо, единственное, от февраля 1942 года, написанное французским офицером некоему Отто Ландхаузеру, коменданту Фронтшталага 121, то есть лагеря для военнопленных в курортном городе Виттель. Речь шла о двадцати восьми интернированных женщинах, которых немцы хотели обменять на соотечественников, находившихся в британском плену. В списке женских имен – «Элси М. Тилни, г. р. 1893»{233}, подданная Великобритании, интернированная немцами в лагерь под Виттелем.
Джермейн ранее говорила мне о брате Элси, Альберте Тилни, и это открывало еще один путь поиска. Альберт, как выяснилось, сотрудничал с Суррейской часовней в Норидже, основанной Робертом Говеттом, выпускником оксфордского колледжа Вустершир. Говетт учредил эту часовню, желая как можно вернее следовать Писанию. Проповедник, по его мнению, должен был обладать тремя качествами: логикой («бесстрашно следовать за мыслью до ее рационального обоснования»), независимостью (отвергнуть «обычные доктрины постреформационного протестантизма») и простотой (применять «прямой и простой язык, который всякий может уразуметь»{234}). Я прочел опубликованную в 1954 году, к столетию часовни, брошюру{235}, в которой упоминалась также и созданная в 1903 году миссионерская группа. Там перечислялись все миссионеры, в том числе та, которая отправилась из Нориджа в Алжир в 1920 году, и прилагалось размытое черно-белое фото. На снимке – целеустремленная молодая женщина, сильные черты лица, волосы зачесаны на лоб, простое элегантное платье. После двух лет поисков я смотрел в лицо мисс Элси Тилни.
Элси Тилни. 1920
52
Суррейская часовня оказалась живой и действующей общиной в самом сердце Нориджа. Я написал по электронной почте ее нынешнему пастырю Тому Чэпмену и уже через час получил ответ: проповедник восхищался «потрясающим исследованием» и выражал надежду, что это действительно «та самая Элси Тилни!». Он переслал мое письмо доктору Розамунде Кодлинг, хранительнице общинного архива. На следующее утро я получил письмо уже от мисс Кодлинг, которая была «практически уверена», что их мисс Тилни и моя – один и тот же человек.
Доктор Кодлинг тут же обнаружила брата мисс Тилни, проповедника Альберта, и сообщила мне про один из его трактатов, «Верующие и их суждение» (
Поделиться книгой: