Куплю любовницу для мужа

— Да, конечно, Настя! Где скажете, там и лягу! Мне все равно, — незамедлительно соглашается она.

Это самая бредовая и ужасная ночь в моей жизни. Заснуть, я конечно, не могу. В комнате дочери спит любовница моего мужа, которую я сама привела в дом. Да, я этого не планировала. Все должно было быть по-другому. Но почему я раньше не вспомнила о том, что если хочешь рассмешить бога, то расскажи ему о своих планах? Гордей спит беспокойным сном, тяжело дышит и мечется по кровати во сне. Вдруг он вскрикивает и вскакивает на ноги. Одним прыжком. Прямо с постели на ковер.

— Ты что? — вскакиваю следом.

— Да кошмар приснился, — глухо отвечает он. — Ужасы какие-то. Ты спи, Настюш, пойду воды попью.

— Стакан с водой на тумбочке возле тебя. Я его каждую ночь туда ставлю.

— Холодной хочу, — бормочет Гордей, выходя из спальни.

Бросаюсь за ним, припадая ухом к двери. Неужели он к ней пошел? Если к ней, то молчать не буду. Все, хватит! Терпение лопнуло! Он просил ее приютить на несколько дней, я согласилась. Но чтобы изменять мне вот так в наглую? Этого не будет! Шаги Гордея замирают возле двери Белки. Он стоит пару секунд, чего-то выжидая. И эти пару секунд кажутся мне вечностью. Кладу ладонь на ручку двери, собираясь вылететь в коридор. Не дам ему зайти в комнату к этой шавке!

Гордей, наконец, отходит от двери и спускается по лестнице. Приоткрываю дверь и слышу, как внизу хлопает дверца холодильника. Через пару минут Гордей возвращается. Быстро ныряю в постель. Он садится на краешек кровати и жадно пьет холодную минералку прямо из бутылки. Значит, не решился он к ней пойти. Это маленькая победа! Внезапно чувствую, что постель жжет меня хуже крапивы. Ноги покалывает, в груди испуганно мечется сердце. Встаю и набрасываю халат.

— Ты куда, Настюш?

— В сад! Пойду подышу.

— Я с тобой пойду, тоже подышу, — он приподнимается с кровати.

— Нет! Гора, сделай мне одолжение: останься здесь. Хочу побыть одна.

— А раньше ты так любила, когда мы ночью вместе сидели в саду, — в его голосе слышится обида.

— Раньше все было иначе, — сухо бросаю я, направляясь к двери.

Спускаюсь с крыльца и бегу в свою любимую беседку. Гордей построил ее специально для меня. Деревянная, окрашенная в белый цвет, она вся увита плющом. Одну ее стену полностью занимает большой мягкий диван. Бросаюсь на подушки, зарываясь в них лицом, и пытаюсь успокоиться. Меня охватывает такая злость, что хочется укусить кого-то. Хотя почему кого-то? Кусать нужно моего мужа. В первый раз в жизни я злюсь на Гордея. Да так, что не могу с собой справиться. От мысли, что нужно лечь с ним в одну постель, меня обдает кипятком. Господи, неужели я ошиблась? Неужели нужно было просто отпустить его? Батареи кусать, выть, как собака, но дать ему уйти? Ну как же такое возможно, чтобы человек, которого любишь больше всего на свете, так унижал? Так бил по больному? И при этом, чтобы сердце продолжало его любить? Может быть, я извращенка?

Возле входа в беседку мелькает высокий мужской силуэт.

— Гора, я же просила тебя! — утыкаюсь лбом в спинку дивана, чтобы скрыть слезы.

— Это я, — раздается из темноты голос Макса. — Карапузик, можно мне с тобой посидеть? Никак уснуть не могу!

8 глава. Роскошных женщин создают те, кто их не любит

— Давай, — хлопаю по дивану рядом с собой, приглашая Макса сесть.

Он садится рядом и берет меня за руку.

— Ой, холодная какая! Как ледышка! Ты что это?

— Не знаю, Макс. Странное лето в этом году. Холодное очень.

— Холодное лето — первый признак больших перемен в жизни, — шепчет он и вдруг обнимает меня.

— Не нужно, Макс! — делаю попытку отстраниться.

— Я тебя просто погрею, — улыбается он и еще крепче сжимает меня в объятиях.

Замираю в его руках. Двигаться не хочется. Думать тоже. По телу разливается блаженное тепло. Он растирает мои плечи. Его ладонь спускается на мою грудь, прикрытую тонким шелком халата, и ныряет под него.

— Перестань, — шепчу я, но вдруг чувствую, что не хочу, чтобы он убирал руку, и сопротивляюсь скорее по привычке.

— Ты вся дрожишь, карапузик! — он прижимается лицом к моей щеке и его мягкие светлые волосы приятно щекочут кожу.

Я неожиданно для самой себя всхлипываю.

— Макс, я как подумаю, что она здесь, в моем доме, так…

— Знаю, моя красавица! Знаю! — он распахивает мой халат и целует плечи.

Его губы, горячие и нетерпеливые, заставляют меня дрожать, но уже не от холода.

— Что ты делаешь, Макс?

— Спасаю тебя! — он кладет меня на диван и ложится сверху.

— Нет, ты с ума сошел! Гордей здесь, рядом! Перестань! — пытаюсь выскользнуть из-под него, но он прижимает меня бедрами к дивану.

— И его любовница тоже здесь. Потому что ты сдалась и позволила ей проникнуть в твой дом!

— У меня не было выбора.

— Был! Нужно было послать ее к черту вместе с Гордеем. А ты сплоховала. И теперь ты — жертва, карапузик. Страшный черт тебя крепко ухватил, разодрал твое сердце и из него течет клюквенный сок. Беда в том, что он слишком похож на настоящую кровь. И ты задыхаешься. А я хочу, чтобы ты была победительницей!

— Но почему? Тебе-то какая разница?

— Большая. Я… тебя люблю, Настя!

— Что? Глупости! Перестань! Ты не можешь меня любить! Я страше. Я вся измотана. Я загнанная лошадь, Макс!

— А мне такие и нравятся. Меня на радостных писюх не тянет, и никогда не тянуло. И потом я не дам тебя загнать. Я сделаю из тебя королеву с высоко поднятой головой! Ты такая потрясающая! Не могу я смотреть на это… как ты съеживаешься, словно побитый щенок, — он задирает мой халат и его рука нащупывает мои трусики. — Ты обязана быть счастлива. А вы, женщины, не можете быть счастливыми просто так. Вы становитесь счастливыми только назло тем, кто вас не ценит. Твой муж не понимает, какое сокровище держит в руках. Пошли его к черту и начни жить полной жизнью! Покажи ему, что он потерял!

— Не смей сейчас говорить о Гордее, когда ты прикасаешься ко мне!

— А я посмею! Потому что я ему страшно благодарен!

— Что за бред ты несешь, Макс? За что ты ему благодарен?

— За то, что он потерял лучшую женщину в своей жизни, Настя! За то, что не умеет тебя ценить! Потому что роскошных женщин создают именно те, кто их не любит! Если бы муж тебя любил, ты не стала бы королевой в изгнании!

— Хватит! — с силой отталкиваю его и падаю на пол. — Я тебе не верю, слышишь? Я вообще больше никому не верю! Оставь меня в покое! — бью кулаками по его плечам и груди. — Оставь! Оставь! — слезы душат меня, не давая говорить. — Оставь, — с трудом выдавливаю из себя, продолжая колотить Макса.

— Вот молодец! Давай! — он через голову стаскивает футболку и подставляет мне обнаженную грудь. — Бей меня! Ты, наконец, разозлилась! Умница! Хватит быть тряпкой! Ты не котенок, ты — тигрица! Посмотри на себя! Ты ведь королева, но твои глаза — как крик! Ну бей же!

Я изо всех сил бью кулаками по его груди и вдруг чувствую, как где-то внутри оглушительно лопается тонкая струна терпения. И огромный камень боли, висящий на ней, с грохотом падает в пропасть. Мне становится так легко, как никогда в жизни. Но следом за легкостью меня охватывает волна такой веселой злости!

Когда-то в хореографическом училище мне дали главную партию в выпускном спектакле "Жизель". Это был скандал! Ведь роль получила Золушка, а не дочки из богатых семей. Все девочки мне завидовали. Я тщательно проверяла пуанты, стулья, на которые садилась, даже прожекторы, стоящие за кулисами. Я понимала, что мне жестоко отомстят. За спиной шептались, что я получила эту роль, потому что у меня любовь с Аристархом, мать которого занимает огромный пост в Минкульте. Они не знали, что его мать ненавидит меня лютой ненавистью и никакого отношения не имеет к моему успеху.

И за два дня до спектакля, перед генеральной репетицией, ко мне пришли заклятые подруги и начали наперебой хвалить и желать успеха. И я так расчувствовалась, что забыла проверить пуанты. Когда я надела их, ноги пронзила страшнейшая боль. Туфли были набиты толченым стеклом. И те, кто пять минут назад хвалили меня, не могли скрыть радость. Они не просто натолкали стекла в пуанты, они еще и отвлекли меня, чтобы я уж точно разрезала себе ноги.

Они стояли напротив меня и улыбались. И я встала на окровавленные ноги, улыбаясь. И от моей улыбки они стушевались и быстро выскочили из гримерки. Я посмотрела на себя в зеркало. Такие улыбки, как у меня тогда, бывают у злых клоунов в фильмах ужасов. Я пошла на сцену и отработала полный спектакль. И от шока уже даже не чувствовала боли. И ног тоже. Потому что внутри клокотала веселая яростная злость. Оттого, что мои соперницы перешли границу дозволенного, а я победила их зависть, свою боль и свой страх. Я победила всех!

Долгие годы я эту злость не чувствовала. И вот она вернулась. Нахлынула, как летняя гроза, вымывая из сердца не просто боль, а мою рабскую привязанность к мужу. Мою собачью верность, которая никому не нужна. Да, я сама предложила открытый брак. Но даже в таком рискованном эксперименте должна быть граница дозволенного. Гордей ее перешел. И теперь у меня развязаны руки. Посмотрим, чем это закончится.

Делаю шаг к Максу, поднимаюсь на цыпочки и приникаю к его губам.

— Помоги мне! — шепчу я.

— С радостью! — он подхватывает меня на руки, садится на диван и усаживает меня на колени.

Приподнимается, расстегивая брюки, и дальше я все забываю. Только чувствую радостный жар внутри себя. Слушаю свое истосковавшееся без мужской ласки тело, которое покачивается на его крепких бедрах.

— Я люблю тебя, — шепчет Макс, лихорадочно целуя мои губы и плечи. — Мы теперь вместе. Сегодня же объявим Гордею, что мы — пара. Пусть он знает и все остальные тоже! Пусть весь мир завидует, какая у меня королева! Молчи, Настя, ничего не говори! Королевы не отвечают на признания, лишь молча принимают любовь подданных.

Он прав. Так и поступаю. Молчу, принимая его любовь. Его тело, которое так чертовски удивительно, что я в жизни своей не думала, что так вообще бывает. Ты здесь, Гордей. Ты рядом, но мне не стыдно. И мне больше не больно. Теперь все будет по-другому. Еще не знаю как, но будет. Я подумаю об этом потом. А сейчас я хочу просто ловить ритм мужского тела и сливаться с ним в пульсирующем счастье. Мне хорошо. Я это заслужила. Макс вскакивает, держа меня на весу, кладет на диван и я тону в его объятьях. Все мысли полностью вылетают из головы. Только одна остается: пусть это не заканчивается никогда!

Гордей

Гордея разбудил умопомрачительный запах свежих оладий. Он встал, наскоро умылся, побрился и быстро оделся, стараясь не шуметь. Настя еще спала. Так тихо и спокойно, что Гордей даже забеспокоился. Он наклонился над женой и прислушался. Она размеренно и спокойно дышала. Наверное, приняла убойную дозу успокоительных. Гордей причесался и спустился вниз. Макс уже сидел в кухне, за столом. Тата суетилась возле плиты. На сковороде шипели оладьи.

— Доброе утро! — промычал Макс с набитым ртом.

— Доброе, — буркнул Гордей, усаживаясь напротив него.

— Доброе утро! — пропела Татя, ставя перед Гордеем тарелку, наполненную пышными, ровными, красивыми, как на картинках в интернете, оладьями.

И только тогда Гордей заметил, что стол уже уставлен многочисленными блюдами.

— Неужели это все ты одна и с утра пораньше? — брови Гордея удивленно поползли вверх.

— Да тут и делать нечего, — отмахнулась Тата. — Вот попробуй фритату, — она отрезала большой кусок от высокой, занимавшей всю стеклянную форму, фритаты, в яичной желтизне которой алели помидоры черри и зеленел перец. — Тебе творожную запеканку чем поливать? Медом или вареньем? — она взяла еще одну тарелку, положила на нее кусок запеканки и щедро полила сметаной.

— Мама дорогая! — не удержался Гордей. — Это просто жалко есть, так это красиво выглядит!

— А мне не жалко, — Макс доел оладьи, плюхнул столовую ложку вишневого варенья на огромный кусок запеканки и деловито отломил от него кусок поменьше. — Я не эстет. Я — варвар! Еда вызывает у меня немедленно желание съесть все самому и ни с кем не поделиться!

Гордей бросил на него косой насмешливый взгляд и едко выдавил:

— Ты бы не увлекался углеводами. Нет, я понимаю, что половое воздержание увеличивает аппетит. Еще дедушка Фрейд говорил в свое время, что это как бы сублимация неудовлетворенного сексуального желания. Если женщины под рукой нет, то хоть покушать хорошо.

Челюсти Макса, работающие как ножи блендера, на минуту остановились.

— Ну не знаю. Тебе виднее насчет воздержания, — насмешливо протянул он и снова принялся за еду.

Что значит: тебе виднее насчет воздержания? Гордей поджал губы. Эта странная фразу ему очень не понравилась.

— Да тут на полк солдат хватит, — рассмеялась Тата. — Не жадничай, Макс! Насте я уже отложила отдельно ее порцию. Так что налетайте! Кофе забыла! Вот я дурочка! — она метнулась к кофемашине и наполнила две чашки.

Потом присела на корточки возле плиты, озабоченно всматриваясь в стеклянную дверцу духовки, и прошептала:

— Думаю, можно доставать уже, — она взяла рукавичку-прихватку и извлекла из духовки несколько формочек, над которыми дымились белые ванильные шапочки.

— Это что? — Макс нетерпеливо вытянул шею.

— Это ванильный молочный пудинг, — Тата поставила две формочки на стол перед мужчинами. — А ну пробуйте. Вроде бы я рецепт точно помню, но это такая коварная штука, что не всегда получается.

Гордей поддел ложкой ванильную шапочку пудинга, положил кусочек в рот, закрыл глаза и закатил глаза от удовольствия.

— Сахара достаточно? — деловито поинтересовалась Тата.

— Ой! — промычал с полным ртом Гордей.

— Да? — Макс выжидательно уставился на него.

— Не то слово! — подтвердил Гордей.

— Фух! — облегченно выдохнула Тата. — Вот боюсь я этих европейских рецептов! С ними никогда не знаешь: получится или нет? Такие замороченные, что просто ужас!

— Доброе утро! — Настя вышла на кухню, на ходу завязывая пояс халата.

Она остановилась на пороге и озадаченно посмотрела на уставленный едой стол.

— Это что? — удивленно спросила она.

— Это нас тут с утра балуют. Хорошо, что у меня дома нет такого шеф-повара! Я бы в дверь даже боком не прошел бы! Садись! — Макс поерзал на диванчике, освобождая Насте место. — Вот сюда, да, рядом со мной.

Настя присела рядом с ним.

— Ничего не говори! Просто пробуй! — Макс отрезал кусок запеканки, полил сметаной и вареньем, и придвинул к ней тарелку. — Смотри, какой румяный бочок. Для тебя держал, — он отломил кусочек, поднес вилку к Настиным губам и заставил съесть. — Ну как?

— Ага. Очень! — кивнула она.

— А теперь сразу пудингом заешь. Там ваниль. После вишнево-творожного привкуса это просто кулинарный оргазм. Давай! — он поднес чайную ложку с пудингом к ее губам, и она послушно проглотила кусочек ванильного облачка. Нет, скажи, что это поэзия?

— Марина Цветаева! — рассмеялась Настя.