От милиционеров к ментам

Прошло полгода. Однажды вечером, около 20 часов, раздается звонок в квартиру. Открывает дверь Татьяна, а там Федор, собственной персоной, веселый и уже поддавший, с бутылкой водки и закуской. «Можно к тебе?», – спрашивает. «Заходи, коль пришел», – отвечает Татьяна. Заходят они к ней в комнату, а Федор, как ни в чем не бывало, обнимает ее, целует. Татьяна молчит и ждет, что Федор скажет. А он: «Давай выпьем». Сели они за стол, выпили. Татьяна только слегка пригубила, пил в основном Федор. Затем он полез к ней. Завалил на кровать, удовлетворил свои потребности и заснул. Тут ее такая злость взяла: что же это такое, что она, проститутка какая-то, что ли, почему он с ней так поступает. Пошла на кухню, взяла нож большой и подошла к Федору. Тот крепко спал, вывалив свое хозяйство наружу. Взяла она, чик ножом – и отрезала, и нет органа больше, в руках он у нее. Кровь хлынула, проснулся Федор, кричать стал. Перевязала Татьяна его, как могла, и вызвала скорую помощь, а следом и милицию.

Спросил я Татьяну: «Не жалеешь о том, что сделала?». «Нет, – отвечает она, – я себя уважаю». Среди нашего "подконтрольного контингента" были и те, кто вселял настоящее уважение.

Свитки

Если память мне не изменяет, было это осенью 1974 года. Работал я инспектором уголовного розыска Первого отделения милиции. Работали мы тогда по так называемому зональному методу, по нему за каждым опером закреплялась определенная территория. Конечно, это не означало, что если совершено серьезное преступление, то ты один и крутишься, тут подключаются все. Но если «мелочевка», то тогда уже сам бегаешь. За мной была закреплена территория за Крюковым каналом.

На моей территории располагалась синагога. Время было такое, что евреев только-только начали выпускать в Израиль и другие страны, и поехали они, первые переселенцы. В один из дней в отделение милиции поступила заявка, что в синагоге совершена кража. Выехал я на место происшествия. Встретил меня раввин, провел в синагогу и пояснил, что у них хранятся в синагоге свитки, по которым читают молитвы. Сегодня они обнаружили, что несколько свитков похищены. Я осмотрел место происшествия, но ничего существенного не обнаружил. Подходы к месту хранения этих самых свитков были абсолютно свободные. Вечером кто угодно мог подойти, взять свитки и уйти незамеченным, так как бывали часто моменты, когда в зале людей не было. Для решения вопроса о возбуждении уголовного дела в первую очередь имела значение стоимость похищенного. Естественно, я и поинтересовался этим. В ответ на такой запрос раввин мне ответил, что свитки стоимости не имеют – так как они бесценны. На мой второй вопрос о том, кто их мог похитить, раввин ответил, что любой, кто уезжает в Израиль, так как там они воистину дороже всего на свете: речь идет о духовной культуре целого народа.

Я все зафиксировал в заявлении и поехал докладывать руководству. Я думал, что в данном случае будет возбуждено уголовное дело, так как контроль за всеми религиозными заведениями осуществляло КГБ. Но, к моему удивлению, мое руководство к данному происшествию отнеслось прохладно: возбуждать уголовное дело не стали, а мне посоветовали самому поискать. Что значит самому, если нет уголовного дела? Стал я выяснять, кто в последнее время посещал синагогу: были туристы из США, приезжали евреи из Тбилиси. Послал я сообщения на таможню, в надежде, что при пересечении границы попадутся похитители, но никаких данных оттуда так и не поступило. У меня было серьезное подозрение, что их увезли в Тбилиси, а уже оттуда в Израиль. Но без уголовного дела перекрыть всю границу Советского Союза было практически невозможно. Прошел месяц, и я получил команду отказать в возбуждении уголовного дела, так как цену свитков установить невозможно. Бред, да и только! Так и ушли бесценные и неоцененные свитки неизвестно куда.

В принципе, такой бардак был не только в синагоге. В этот же период времени я столкнулся с кражей в Мариинском театре оперы и балета. Выезжал я туда по заявке РУВД: из кабинета главного режиссера пропали часы. Стали мы устанавливать их стоимость и выяснили, что по бухгалтерии они не числятся, да и вообще театральный реквизит нигде не зафиксирован. Часы, по описаниям, являлись раритетом и в то время оценивались на черном рынке в десять тысяч долларов США. А некоторые их реквизиты, например, шпаги, были и вовсе с настоящими бриллиантами. Все это валялось под ногами, нигде не числилось. В возбуждении уголовного дела тогда тоже отказали, раз похищенное не имеет стоимости по бухгалтерии, и только внесли представление на имя руководства театра о необходимости проведения инвентаризации театрального реквизита.

Выводов из случившегося никто так и не сделал, всех, видно, это устраивало.

Тунеядка

Шел 1978 или 1979 год, а вместе с ним шла и подготовка к Олимпийским играм 1980 года в Москве. По этому поводу в Советском Союзе в самом разгаре была борьба с тунеядцами и бомжами: стояла задача очистить от них город, чтобы не позорили государство перед иностранцами. В уголовном кодексе РСФСР имелись статьи 209 и 198. Согласно статье 209 УК РСФСР, человек имел право не работать не более трех месяцев. Если он жил за счет родных или каких-либо средств, которые не были узаконены, он признавался лицом, живущим на нетрудовые доходы. В данном случае, если он попадался в поле зрения милиции, его вызывали в отдел, где начальник официально предупреждал о необходимости прекращения паразитического образа жизни и обязывал трудоустроиться в месячный срок.

За всеми, кому оформлялось официальное предостережение, велся жесткий учет участковыми инспекторами милиции. Лица, которые были подвергнуты предупреждению, регулярно подвергались проверке в течение года и, если они не трудоустраивались, то

привлекались к уголовной ответственности. Надо отметить, что одним из основных показателей в работе участкового инспектора было число лиц, привлеченных им к уголовной ответственности.

В то время я работал уже старшим группы дознания управления милиции. Группа состояла из шести человек, откомандированных из различных служб и приказом начальника назначенных исполняющими обязанности дознавателя. Все материалы проверки по дознанию направлялись мне, я проверял их оформление и после этого поручал уже дознавателю.

В один из дней участковый инспектор Соловьев Николай приводит ко мне женщину с оформленным материалом по тунеядству. На вид женщине было лет 40-45, одета скромно, но чисто, явно не имеет никакого отношения к опустившимся людям. Знакомлюсь я с материалом и затем провожу беседу. Выясняется, что она работала в школе библиотекарем, была не замужем и проживала одна. Директор школы якобы стал проявлять к ней повышенный интерес на сексуальной почве. Ей это не понравилось, и между ними начались конфликты. В некоторый момент директор ужесточил контроль за ней, что привело, в конце концов, к увольнению за прогулы. Она, назовем ее Петрова Нина Ивановна, с этим решением не согласилась и обратилась в суд. Суд признал увольнение правомерным. Она прошла все судебные инстанции, вплоть до Верховного Суда РСФСР. Все инстанции признали увольнение законным и оставили решение районного суда в силе. Видно, директор хорошо проконсультировался с юристом и по вопросу увольнения действовал грамотно.

Я спрашиваю Нину Ивановну: «А почему вы не устроитесь в другое учебное заведение?». На что она мне отвечает, что все равно считает свое увольнение незаконным и просит, чтобы я ей помог восстановиться на работе. Честно говоря, я даже растерялся. Объясняю ей, что решение Верховного Суда никто не сможет отменить и что ей надо искать какой-нибудь другой выход из создавшейся ситуации. Стал я выяснять основной вопрос для милиции вопрос – на какие средства она существует. Нина Ивановна пояснила, что она консультирует частных лиц по подготовке к экзаменам, за это ей и платят. Если бы такая информация подтвердилась, ее доходы считались бы трудовыми. Получив все ответы, отнес объяснение начальнику, а потом поручил участковому инспектору провести дополнительную проверку и опросить лиц, которые ей оплачивали консультации.

Прошел еще месяц, и участковый инспектор Соловьев опять приводит Петрову Н.И. с материалом. Оказывается, она не может назвать лиц, которые ей платили, или привести их в отделение, чтобы те подтвердили ее показания. И опять она стала настаивать на том, что я обязан отменить решение Верховного Суда и восстановить ее на работе. Я понял, что с ней бесполезно разговаривать, и передал материалы для возбуждения уголовного дела дознавателю Глухову Петру. Как он мне потом докладывал, он неоднократно предлагал Петровой трудоустроиться, чтобы можно было прекратить уголовное дело, но она категорически отказывалась, требуя восстановления на работе. Делать было нечего, и мы закончили дознание по уголовному делу и направили его в суд для рассмотрения. В суде ее позиция не изменилась. Судья также неоднократно предлагала ей трудоустроиться: личность Петровой явно ни для кого никак не вязалась с обликом тунеядки. Но поведение Петровой было неординарным, пошли оскорбления, и судья осудила ее на один год лишения свободы, это был максимум по данной статье.

Минуло несколько лет, и я уже забыл про это дело, как вдруг дело возвращается опять к нам на дополнительное дознание: по решению Пленума Верховного Суда, приговор районного суда был отменен по чисто формальным обстоятельствам, якобы не было установлено, на какие средства Петрова проживала на тот момент. Выяснилось, что несколько месяцев назад Петрова с транспарантом «В СССР нет правосудия» вышла на Красную площадь, где и была задержана. Подняли ее уголовное дело и, несмотря на то, что все надзорные инстанции ранее признавали приговор суда законным и обоснованным, решили его отменить. Статья про тунеядство явно противоречила международному праву, и, чтобы не будоражить международные организации, партийные органы приняли такое решение и дали соответствующую команду.

Вызывает меня к себе заместитель прокурора района Шишлов Анатолий Митрофанович и говорит: «Бери дело и прекращай за отсутствием состава преступления». Я прочитал решение Пленума Верховного Суда, прихожу к Анатолию Митрофановичу опять и говорю: «Нигде нет указания на то, что мы обязаны прекратить уголовное дело из-за отсутствия состава преступления, да что мы должны его прекращать». Он стал меня убеждать в том, что есть негласное указание руководства. Тогда я попросил дать мне письменные указания и заверил его, что, если мне эти указания дадут, тут же все выполню, хотя с этим и не согласен. Но это не понравилось ему, себя подставлять он не захотел и оставил дело у себя. Затем лично вынес постановление о прекращении уголовного дела из-за отсутствия состава преступления. Видно, весомые были указания, хоть и устные.

БОМЖ и З

или лицо без определенного места жительства и занятий

В период с 1975 по 1982 год я работал в отделе дознания Октябрьского РУВД Ленинграда – вначале дознавателем, а затем и старшим группы дознания. Мы в основном расследовали дела по хулиганству, тунеядству, нарушениям правил административного надзора – это была такая профилактическая статья, она применялась в отношении лиц, ранее неоднократно судимых за тяжкие преступления. Согласно данным правилам, эти лица обязаны были с определенного времени, допустим, с 21 часа и до 7 часов утра, не выходить из своей квартиры. В случае нарушения этих правил дважды, они подвергались административному наказанию, а на третий раз – уже уголовному. Поэтому статья была серьезная и по-настоящему профилактическая.

Ну а основной статьей, которой мы занимались, была статья 198 УК РСФСР – нарушение паспортных правил. Статья считалась также профилактической, так она вела борьбу с лицами без определенного места жительства и занятий, то есть, фактически, бродягами. В данном случае порядок был схожим с административными правилами: до привлечения к уголовной ответственности гражданин подвергался дважды административному наказанию, после чего ему предоставлялось трое суток для выезда из города. Если по истечении указанного срока его задерживали, то он уже привлекался к уголовному наказанию – можно было получить до года лишения свободы. Часто под эту статью попадали приезжие, которым ехать некуда было или у которых совсем не было желания возвращаться домой. Много было и тех, кто просто опустился из-за постоянного пьянства… К слову, пили эти люди обычно все, что содержало спирт: одеколон, лекарственные препараты, денатурат, различные красители. Со временем их лица приобретали цвет этих субстанций – он варьировался от синего до коричневого.

Много под эту статью попадало и ранее судимых, тех, кто возвращался после отбытия срока в родной город, но прописаться им было некуда. Находясь в таком "безвоздушном пространстве", они опять становились на путь совершения преступлений. Конечно, у каждого была своя судьба и в ней свои сложности. Некоторых было очень жалко, потому что они никакой опасности для общества не представляли. Их мы старались отпускать по различным формальным обстоятельствам, не привлекать за бродяжничество, но, увы, редко кто из них пользовался лишним шансом для возвращения к нормальной жизни. Наверное, этой нормальной жизни они себе просто не представляли.

По этому поводу помню случай, как одному ранее судимому, назовем его Иванов, после долгих мытарств после освобождения из мест лишения свободы, исполком предоставил комнату в коммунальной квартире. Ну и стала эта квартира кошмаром для всех соседей: превратилась его комната в притон для всех бомжей микрорайона – грязь, вонь, в места общего пользования невозможно зайти. Спустя какое-то время, с большим трудом, остальным жильцам через суд удалось его выселить – уже, конечно. без предоставления другого жилья, и опять он оказался на улице – уже, получается, отчасти по своей воле.

Но мне запомнилась больше всего судьба одного бомжа, назовем его Новиков Иван Петрович. Когда я его допрашивал, после задержания за бродяжничество, он еще сохранил явные следы интеллигентности: одет был чисто и, видно, регулярно умывался, запаха от него не было, следил он за собой. Мы с ним разговорились, и он рассказал мне о своей судьбе.

У Новикова было два высших образования, он закончил экономический, а затем и юридический факультет Ленинградского университета имени Жданова. Что замечательно, юридический факультет он закончил с отличием и, как один из лучших студентов, был направлен на работу в Ленгорисполком, в юридический отдел. В это же время он женился, у него родилась дочка, исполком предоставил ему отдельную двухкомнатную квартиру. С женой отношения были отличные, жизнь складывалась, перспективы были для профессионального роста: на работе он себя хорошо зарекомендовал, вскоре стал заместителем начальника отдела, а когда начальника отдела повысили, назначили Новикова начальником.

Согласно своему статусу, Новиков обязан был бывать на различных презентациях, как говорится, появляться в обществе. Сейчас бы сказали – тусоваться и заводить нужные для дальнейшей карьеры знакомства. Столы на этих презентациях всегда накрывались по первому классу, несмотря на то, что в магазинах ничего не было: там было все и, конечно, выпивка – коньяки, водка, вино самых различных марок. Вот здесь-то мой герой и дрогнул: вначале выпивал понемногу, а потом понравилось – он уже не ждал приглашения на презентацию, а стал набиваться туда сам, искать, куда бы еще сходить. Жена стала замечать, что Новиков приходит домой слишком часто выпивший, и дома начались скандалы – какой же жене такое понравится. Но Иван Петрович уже вошел во вкус этой жизни, и остановиться не было сил. Его поведение стало привлекать внимание руководства, сделали несколько замечаний, предупреждений. На высокой должности его терпеть больше не стали, перевели сначала просто в юристы. Но Новиков уже просто мечтал о презентациях, а довольствовался обычно стаканом где-нибудь в закусочной или подворотне. Поэтому долго и в юристах не задержался, выгнали. Затем он работал на многих должностях, и каждая новая должность была ниже предыдущей: начинал с юриста на заводе, а закончил подсобным рабочим в магазине. Жена долго терпела, предлагала лечиться, умоляла, но именно в этом вопросе Иван Петрович проявлял невероятную стойкость, ничего не мог с собой поделать – да и не хотел. Тогда жена подала на развод и заявила, что надо разменять квартиру, так как проживать с ним вместе она больше не намерена. Тогда он решил сам уйти и оставить квартиру жене с дочкой. Вначале он снимал комнаты, а когда не смог уже устроиться на очередную работу, стал жить в подвалах. Выписали его из квартиры заочно. Вскоре он был задержан и осужден в первый раз.

Когда мы с ним встретились, он уже четыре раза отбывал наказание как БОМЖиЗ. На мой вопрос о том, как же он думает дальше жить, ответил, что не знает, но сам подняться уже не сможет, разве что найдет какую-нибудь добрую душу, которая ему поможет – он имел в виду женщину. «А как же жена?» – спросил я. Новиков ответил, что приходил домой, стоял под окнами, наблюдал за женой и дочкой, но подойти к ним не захотел: стыдно было в таком виде показаться. Гордость еще осталась, а силы воли изменить свою судьбу – нет.

Чем закончилась история его жизни, я не знаю, я ему дал шанс еще раз попробовать. Очень хотелось бы верить, что он нашел ту добрую душу, которая помогла ему встать на ноги.

Клеветник

Время было где-то в конце 70-х, может быть – в начале 80-х годов. Работал я старшим группы дознания Октябрьского РУВД Ленинграда. В один из дней вызывает меня к себе заместитель прокурора района Шишлов Анатолий Митрофанович и вручает уголовное дело со словами: «Посмотри вот дело, потом получишь инструкции». Знакомлюсь с делом: возбуждено прокурором района по ст.130 УК РСФСР – клевета. Дела такого рода обычно возбуждались в порядке частного обвинения с обращением прямо в суд – то есть если на вас клевещут, то вы сами обращаетесь в суд, там возбуждают уголовное дело и его рассматривают. Но, если вдруг клевета вызывала общественный резонанс, прокурор был вправе сам возбудить уголовное дело и поручить расследование кому он посчитает нужным: следствию или дознанию. В данном случае мне «очень повезло», прокурор посчитал возможным поручить расследование дознанию. Меня это не очень обрадовало, особенно после того, что я прочитал.

Жил один человек, обычный советский инженер. Работал он в одном из НИИ. Женат не был, наверное, вследствие своего характера. Проживал в коммунальной квартире, где занимал одну комнату. Никого не трогал, нигде не выступал и про него никто не знал. В общем, жил да был себе Иванов Иван Иванович.

Но вот в один из дней решили местные власти эту квартиру расселить. То ли дом планировали поставить на капитальный ремонт, то ли эта квартира понравилась кому-то из партийных боссов – трудно сказать, но всех стали расселять. Как положено, предоставляли на выбор несколько вариантов: кому отдельные квартиры – это тем, у кого семья большая и стояла на очереди в исполкоме, а кому комнаты, но в других коммунальных квартирах. Все соседи нашего Иванова выбрали себе какую-нибудь жилплощадь и разъехались по новым адресам, а Иванов вообще не захотел выезжать, ему ничего из предложенного не понравилось, зато здесь все устраивало. Уговаривали его долго и упорно, во всех инстанциях, но ничего у них не получилось. Не соглашался Иванов, и все. Плюнули тогда и обратились в суд: решать вопрос о принудительном выселении, ведь видимость демократии и тогда соблюдали.

С судом разговаривать сложно было: предложили Иванову опять несколько вариантов на выбор, он опять не согласился – и будь здоров, получи, что за тебя решили. Стал обжаловать это решение Иванов, но было бесполезно: признали решение законным и обоснованным, и вступило оно в законную силу. Приехали с этим решением, взяли его под белые ручки и вместе со всем имуществом перевезли по новому адресу.

Обиделся очень Иванов Иван Иванович и стал писать всюду жалобы. Вначале писал на суд, но все отвечали, что решение принято законное. Стал он писать в прокуратуру, дошел аж до Генерального прокурора СССР, а ответ тот же. Тогда стал писать в партийные органы – они выше всех тогда были, – но и тут ему не помогли.

Не выдержал Иванов И.И. и стал писать в высшие партийные и государственные инстанции жалобы на партийных и государственных чиновников, не стесняясь при этом в выражениях «по матушке», обвиняя их во всевозможных грехах в очень оскорбительной форме. Так продолжалось где-то около двух лет, и не выдержали нервы у высших чиновников, собрали они всю переписку, вызвали прокурора города, вручили все это ему и сказали: «Примите меры к гражданину, заставьте его соблюдать закон». Так, собственно, и было принято решение о возбуждении уголовного дела, которое лежало передо мной.

«Прочитал?» – спрашивает Анатолий Митрофанович.

«Да», – отвечаю.

«А теперь слушай. Примешь дело к своему производству лично и будешь его вести. Твоя задача – объяснить этому гражданину в очень популярной форме, что так вести себя нельзя, и сделать так, чтобы его эта вся переписка прекратилась. А там уже посмотрим, что со всем этим делать. Ясно?» – спрашивает Анатолий Митрофанович.

«Ясно», – отвечаю.

Пришел к себе, еще раз перечитал все дело. Да, уж очень некорректно выражался Иван Иванович и, надо сказать, не только клеветал, но и действительно оскорблял, еще и в нецензурной форме, руководство города.

Вызвал я его к себе повесткой. Пришел Иван Иванович ко мне вовремя, без лишних напоминаний. Мужчина среднего роста, худощавый, лицо такое неприметное, как говорят, в разведку брать можно – совсем не запоминающееся. На вопросы отвечал тихим голосом, даже не верилось, что он такое мог написать.

Я показываю ему его заявление и спрашиваю: «Вы это писали?».

«Да», – отвечает он.

«А зачем в такой форме написали, вы ведь людей оскорбляете, клевещете на них!», – опять спрашиваю я.

«А зачем они так себя ведут», – отвечает Иванов тихим и спокойным голосом.

И так мы с ним беседовали часа два. И я все пытался понять, нормальный он или нет: вроде бы ведет себя спокойно, не нервничает, не кричит, никакой идеи навязчивой не высказывает. Нормальный, решаю я. Допросил я его подробно, разъяснил, что так делать нельзя, если уж он хочет писать, то нужно это делать без оскорблений, а вообще-то лучше вообще прекратить такую переписку, – и отпустил. Затем я допросил всех его старых и новых соседей – никто ничего странного за ним не замечал. Только новые соседи отметили, что по ночам он все стучит на пишущей машинке, подумали, что шпион какой-то, раз все записывает. Заверил я их, что Иванов не шпион и доверять ему государственные тайны вполне можно. Проверил его еще по медицине: на учете нигде не состоял. Назначил я тогда для полной очистки совести судебно-психиатрическую экспертизу, проверили его врачи и дали заключение, что психически здоров,

никаких отклонений нет. Да и так мне было ясно, что человек абсолютно в здравом уме.

И тут меня вновь вызывает Шишлов А.М. и передает новую пачку жалоб Иванова. Тон их не изменился, содержание осталось то же… Спрашивает меня Шилов – мол, что делать будем? Руководство уж очень недовольно, что мы с клеветником никак справиться не можем. Я отвечаю, что есть только один способ проверить как следует его психическое состояние – это поместить его на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу. Там он будет под постоянным наблюдением и тогда можно будет точно определить, нормальный Иванов или нет.

Подумал Анатолий Митрофанович и согласился. «Выноси постановление, – говорит, – я подпишу». Тогда поместить на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу можно было только с санкции прокурора.

Написал я постановление, утвердил его у прокурора и послал наряд милиции за Ивановым И.И. Прошло недели две, и мне звонят оттуда: «Можете приезжать и забирать своего подопечного вместе с заключением экспертизы». Удивился я, что так быстро провели – обычно не меньше месяца держат. Приехал я на экспертизу, зашел к врачу и спрашиваю: «Как Иванов?». «Нормальный», – отвечает врач. «Так ведь пишет черт знает, что», – говорю я. «Не будет больше писать», – отвечает врач.

Привез я его к себе в отдел, зашли поговорить. Спрашиваю его: «Ну как дела?». «Хорошо», – отвечает Иванов. «Писать жалобы еще будете?» – спрашиваю я. «Нет, – отвечает Иванов, – я все понял».

Отпустил я его, и действительно – ни одной жалобы Иванов больше не написал. Видно, уж больно убедительно выглядели пациенты стационарной судебно-психиатрической экспертизы.

А уголовное дело я потом прекратил, так как Иванов потерял свою общественную опасность.

Форточник

   В тот период времени я работал инспектором уголовного розыска 1 отделения милиции Октябрьского района Ленинграда, шел 1974 год. Основным показателем работы уголовного розыска тогда, как, впрочем, и сейчас, была раскрываемость преступлений, раскрываемость подавай – и точка. Только в то время, в отличие от нынешнего, раскрываемость преступлений обязана была быть 99.9%. А понятно, что единственный способ достичь таких результатов – это сокрытие совершенных преступлений, другого метода не дано. Но все же и скрыть можно далеко не все: скажем, серийные преступления, например, квартирные кражи, совершенные одним способом, или хищение с причинением значительного ущерба. Сокрытие таких происшествий, вполне может обернуться привлечением к уголовной ответственности уже милицейских руководителей.

   Поэтому, когда осенью 1974 года начались еженедельные квартирные кражи через форточки на территории нашего района, стало совершенно не до  шуток. Была создана оперативно-следственная группа, весь район встал на "уши", все опера сбились с ног, рыская по району. Они проверили весь подучетный элемент, всех ранее судимых за аналогичные преступления – особенно тех, кто только что освободился из мест лишения свободы. Подключили всех своих «барабанов» – то есть тех, кто предоставляет оперативную информацию – а результатов по-прежнему никаких. Обратили мы внимание, что все кражи совершаются только на территории 1 отделения милиции, все проникновения в квартиру происходят через форточку на первом этаже. Если же кража, что несколько раз имело место, была совершена на втором этаже, то в этом случае, обязательно имелся подход к окну. Мы прикинули, что, судя по размерам форточки, преступник был небольшого роста и худенький… Кражи совершались регулярно, повторю, раз в неделю, и стало их быстро, порядка четырнадцати – что для района полнейший завал. Руководство рвало и метало, мы были все в трансе, никакой информации для раскрытия, что удивительно: вещи ведь грабителям куда-то надо было сбывать!

   Опять мы все вместе проанализировали все совершенные кражи и тут обратили внимание, что похищенные предметы носят своеобразный характер: например, в квартире есть очень дорогая шуба, а похищают приемник или магнитофон, крадут конфеты и всякие безделушки, которые могут привлечь внимание разве что подростков.

   У нас в отделении был инспектор уголовного розыска по работе с подростками, Ванин Володя. Работа эта очень специфическая, требует большой выдержки и терпения. Володя любил свою работу, по-настоящему, и с удовольствием возился с пацанами, часами беседовал с ними. Поэтому, когда возникла версия, что из квартир воруют подростки, главная нагрузка, легла на него. Мы все ему помогали – задерживали подростков по всему району и доставляли их в отделение, а он с ними уже работал, проводил так называемые разведопросы.

   После одной  из таких бесед, приходит Володя и говорит, что в районе появился какой-то малыш, сорит деньгами, дарит дорогие подарки, в частности, одной девочке подарил магнитофон. Нашли мы, конечно, эту девочку, изъяли магнитофон – и все пошло-поехало: оказался этот магнитофон похищенным из одной квартиры.  Нашли мы и этого мальчика. Зовут Николай, мама работает буфетчицей и, практически, целый день дома не бывает – ну, пацан, и предоставлен сам себе. На учете в милиции он не состоял и ранее в кражах замечен не был – что нормально, ведь ему и было-то всего 12 лет.

   Привезли его в отделение милиции, и все собрались посмотреть на него – кто же это нас так мучил, все это время (в том, что это был он, мы уже, практически, не сомневались). А мальчик был ростом где-то 110 см, с лицом херувима и ангельскими глазами, голубыми и чистыми-чистыми – просто ангелочек, да и только.

   Стал Володя с ним беседовать, да он и недолго упирался, сразу признался, что действительно воровал из квартир, брал там все, что ему нравилось, складывал в подвале своего дома, а оттуда брал, когда хотел. Поехали мы в этот подвал, изъяли все вещи, вернее, то, что от них осталось: Николай наш жадным не был и много раздал (нам потом пришлось все это собирать, но это уже детали). Подключился следователь, все найденное закрепили в качестве доказательств, а все дела прекратили, потому что Николай не достиг возраста, с которого наступает уголовная ответственность.

   Успокоились мы и вернулись к своим будням, однако, как оказалось, совершено напрасно: опять поступает заявка о совершении квартирной кражи и опять – через форточку. Вытаскиваем Колю, и он опять признается, что – да, кражу совершил, вещи нам опять выдал. Ну, поговорили мы с ним, пригрозили, что, если будет продолжать воровать, отправим его в спецПТУ, было такое заведение для малолетних преступников. Но это мы, на самом деле, только пугали его, потому что могли мы туда его отправить, только по достижении 14 лет.

   Теперь появилась уже настоящая головная боль, у Володи. Ничего с Николаем не помогало: мать била, мы угрожали, запугивали, а Коля периодически совершал себе кражи. Стал Володя вытаскивать его к себе раз в неделю и беседовать. Если Коля совершал кражи за этот период времени, он признавался, выдавал вещи или деньги – все, что к тому времени оставалось. Один раз он признался, что совершил кражу и похитил где-то около 1500 рублей. В то время, это была значительная сумма, средняя зарплата советского служащего, инженера составляла 120 рублей. Рассказал Николай, где совершил кражу. Вызвали мы потерпевших и спрашиваем: «Деньги у вас пропали?». «Да, – отвечают, – пропало 1500 рублей, но больше – ничего». В милицию с заявлением они обращаться не стали, так как никаких следов взлома не было, и жена стала подозревать мужа, а муж – жену, что каждый, якобы, взял на свои нужды. Отношения между

ними обострились, дело дошло чуть ли не до развода. Деньги мы им вернули, правда, не все, а только те, что Коля израсходовать не успел. Но зато мы сохранили целую советскую семью!

   Так мы мучились с Николаем два года, пока ему не исполнилось 14 лет. Отправили его в спецПТУ и только тогда все успокоились, а кражи прекратились.

   Прошло лет десять. За этот период про Колю я ничего не слышал и не сталкивался с ним, слава Богу.

   Как-то раз, вместе с участковым инспектором я находился в штабе ДНД, контролировал работу: был я тогда уже заместителем начальника отделения милиции. Заходит к нам в это время мужик, ростом где-то под 190 см., плечи как у борца, а физиономия – ну точно, бандит! Встретишь ночью – все отдашь, даже не спрашивая, что надо.

   Состоял этот мужик под административным надзором, как особо опасный рецидивист, ранее неоднократно судимый, хотя было ему всего 24 года.  Удивился я, что такой молодой, а уже особо опасный. Тут участковый инспектор и спрашивает меня: «А вы что, его не узнали?». ««Да нет», – говорю, – не знаю я его». «Да как же не знаете, это же тот самый Коля, который в форточки лазал».

   Ничего не скажешь, жизнь полна неутешительных неожиданностей.

Налетчик

  Было это где-то в 1973 году. Работал я тогда инспектором уголовного розыска 1 отделения милиции Ленинграда. К моим основным обязанностям – зонального – мне дали еще и дополнительные: требовалось завести учетные записи на всех наркоманов в районе. Тогда у нас компьютеров не было, поэтому я завел журнал и картотеку, где регистрировались все лица, задержанные за употребление наркотиков. В то время наркомания не была так распространена: границы Советского Союза были на крепком замке, и поставок наркотиков из Афганистана или из какой-нибудь другой страны не было (во всяком случае, если они и были, то не в таких объемах). Задерживали с коноплей, маком, очень редко с героином или кокаином. Местные наркоманы приобретали лекарства по рецептам, содержащие наркотические вещества, и из них готовили себе «борматуху». Рецепты для покупки добывали у знакомых врачей или подделывали, а некоторые лекарства, содержащие наркотические вещества, вообще были в свободной продаже – например, кодеин с содой. Очень помогало при кашле – обычным гражданам, конечно.

   А наркоманы, покупая эти лекарства, выпаривали соответствующие вещества и получали чистый наркотик, который разбавляли и кололи себе. Некоторые не выдерживали такой длительной череды операций и глотали пачками «колеса», так они их называли, и балдели. Как только сердце выдерживало – совершенно непонятно.

   Чистые наркотики можно было найти только в больнице, поликлинике и, конечно, у врачей скорой помощи. И в это самое время начались в городе разбойные нападения на врачей скорой помощи. Обычно следовал вызов в какую-нибудь квартиру, но в парадной дома, врача поджидал налетчик: врач по квартирам ходил один, с чемоданчиком, в котором находились лекарства. Налетчик, под угрозой применения ножа, забирал «наркоту» и скрывался. Оружие он ни разу не использовал, потому что врачи безропотно отдавали требуемое. И правильно делали – другого выхода у них объективно не было. Нападения происходили в центре города и после каждого следующего нападения учащались. Видно было, что налетчик серьезно «подсел» на дозу и ему ее требовалось все больше и больше. Врачи стали бояться выезжать на квартиры, требовали сопровождения работников милиции, но выезжать на все вызовы со «скорой», милиция просто не могла. Скоро эти происшествия стали приобретать большой общественный резонанс, и поэтому была создана оперативно-следственная группа с участием сотрудников Главка и территориальных отделений. Так как я занимался контролем и учетом наркоманов, то меня и включили в эту группу. Подняли мы все учеты и составили список лиц, подлежащих проверке – тогда это оказалось порядка двух-трех тысяч человек – и началась поголовная проверка каждого: как ведет себя, где был в момент совершения преступлений, ну и так далее.

   Постепенно круг лиц стал сужаться. При тщательной проверке всех подозреваемых вышли мы на некого Трофимова Сергея. Он длительное время нигде не работал, правда, ранее не был судим, жил на средства родителей, достаточно обеспеченных, был из интеллигентной семьи. Состоял на учете, так как был замечен в употреблении лекарственных препаратов. Кстати, на учет ставил его я, и проживал он в нашем районе.

   Круг возле Трофимова стал сжиматься,  все больше доказательств указывало на его причастность к совершению этих преступлений. И тут мы, чуть не совершили грубую ошибку, и вот как это было. Мы за ним стали вести постоянное наблюдение и решили брать его в момент совершения преступления, с поличным, так сказать, чтобы не было потом никаких проблем на следствии. Но вдруг кому-то из руководства понадобилось срочно уточнить его приметы, во что он одет. Я попался под руку и получил команду выйти на Театральную площадь, где Трофимов находился в тот момент, и все выяснить. О том, что я ставил его на учет и он меня знает в лицо, я не помнил. Приехал я на Театральную площадь, покрутился вокруг него, все запомнил и уехал. Но он-то меня сразу же узнал и, конечно, насторожился. Хорошо еще, что я там недолго крутился. Он успокоился, осмотрелся, тщательно проверил, нет ли за ним слежки, и только после этого вызвал скорую помощь. Пошел он на преступление, так как действительно был уже «на дозе» и не мог долгое время терпеть.

   Взяли его в момент совершения преступления, он во всем сразу же признался и заявил, что, если бы не был в таком крайнем состоянии, ни за что бы не пошел в этот раз на совершение преступления, потому что заметил мою слежку. Меня чуть не наказали, но обошлось: победителей не судят.

Грабеж в метро

5 июля 1975 года, раннее утро. У кассира метрополитена на площади Мира (так тогда называлась Сенная площадь в Ленинграде) Катюши Масловой заканчивалась смена. Все было как обычно: со всех станций метро к ней в кассу собирали деньги, всегда набегала сумма больше ста тысяч рублей. По тем временам это были очень большие деньги: к примеру, автомашина «Волга», самая крутая, как сейчас бы сказали, стоила около девяти тысяч рублей. Катюша баулила – то есть раскладывала по огромным мешкам – деньги и готовилась к приезду инкассаторов. Они приезжали ровно в пять часов.

Без двух минут пять к кассе подошел инкассатор с сумкой и протянул ее Кате, поздоровался. Раньше кассирша его, вроде бы, не видела, но не удивилась, потому что инкассаторы довольно часто менялись. Катюша спросила, почему он один, на что парень спокойно ответил, что второй остался на улице покурить. Вел он себя очень спокойно и уверенно. Катюша отдала деньги, и парень ушел. Буквально через две минуты в кассу опять постучали. За окошком стояли двое инкассаторов, которые обычно и приезжали. Катюша очень испугалась, стала бледная, как стенка, и спрашивает: «В чем дело?». Те удивились и отвечают ей: «Ну как же, мы за деньгами». И тут-то она поняла, что произошло. С большим трудом смогла объяснить, что деньги только-только отдала. Инкассаторы выбежали на улицу, но парня уже и след простыл.