От милиционеров к ментам

Трудно себе даже представить, что было бы, если такое сделали сейчас. Но тогда это было возможно. Да и вообще народ был более сознательным – я помню, как в Союз, и в том числе в Ленинград, приезжал в первый раз президент США. Дали команду: собрать всех валютных проституток и бомжей в отделение милиции и там держать. Сутки они сидели, и никто не возмущался, понимали, что политическая обстановка того требовала – не зря, что называется, по утрам политинформацию проводили.

В общем, привели мы народ в отделение милиции и разбрелись по кабинетам, начали опрос. Кто таких ребят знает, кто видел с девушкой и т.д. Так мы работали три ночи подряд. Наконец, на третью ночь, когда мы потеряли почти всякую надежду хоть на какой-нибудь положительный результат, наткнулись на одного парня, который заявил, что знает одного из парней.

Тут же мы установили, кто он, где живет – и выехали на задержание. Когда появились у него дома, то сразу же поняли, что попали "в цвет": он нас ждал. Дальше уже пошла техника: допросы, опознание. Он раскололся, рассказал, с кем был, и дал подробные показания. Оказалось, что двое других парней работают на Ленинградском адмиралтейском объединении (ЛАО). Едем мы вместе с потерпевшей и по фотографиям производим опознание. Тут же в цехе их и задерживаем. Оказалось, что вовремя: они уже знали, что их ищут, собирались уволиться и уехать в деревню. Все были задержаны, признались в изнасиловании. И тут приходят результаты судебно-медицинской экспертизы. Оказалось, что, после изнасилования тремя парнями, девушка Екатерина осталась девушкой, такое вот у нее строение.

Халатность

Говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Особенно для меня это актуально сейчас, когда, по прошествии десяти лет после ухода на пенсию, я очутился под следствием… Но это со мной не в первый раз. И мое первое столкновение с советским правосудием показывает, насколько в нем было много формализма.

Дело было где-то летом 1980 года. Я тогда работал старшим группы дознания Октябрьского РОВД Ленинграда. В то время отделов дознания как таковых не было: роль дознавателей выполняли участковые инспектора и инспектора уголовного розыска, назначенные приказом начальника отдела. Ну а для руководства ими назначался старший. Вот этим самым старшим и был я.

В одной из коммунальных квартир района, а их тогда было процентов 80-90, проживали два бывших милиционера Первого отделения милиции: Николай и Петр.

Раньше они работали вместе, вместе же получили комнаты в одной квартире – и отношения между ними были хорошие. Потом их пути-дорожки по работе разошлись, но совместное проживание, разумеется, осталось. Оба они были женаты. Николай, когда женился, переехал жить к жене, а Петр остался в своей комнате. Комната Николая пустовала, и Петра это очень устраивало, ведь фактически у него получалась отдельная квартира: комнат-то всего две и было.

Время шло, и у Николая где-то в деревне подрос племянник. И вот в один прекрасный день он приехал к своему дяде – учиться в ПТУ.

Разумеется, имея отдельную комнату в коммунальной квартире, Николай туда и поселил своего племянника. Однако появление постороннего парня для Петра, уже привыкшего к отдельной квартире, стало очень неприятным сюрпризом. Он начал потихоньку притеснять парня: то посуду за собой не помыл, то в туалете воду не спустил, то не там встал, то не там сел… Парень приехал из села, привык старших слушаться, но все же не вытерпел и пожаловался дяде: так, мол, и так, душит меня Петр, не дает проходу в квартире. Николай, естественно, разозлился и приехал поговорить с Петром.

Разговор между ними был сложный: каждый отстаивал свою сторону. Петр доказывал, что парень ведет себя плохо и его надо наказать, Николай – что Петр почем зря его обижает. Разругались они окончательно и разошлись, каждый будучи убежденным в своей правоте. Через некоторое время между Петром и племянником Николая произошел конфликт, и Петр, будучи крепким и здоровым мужиком, избил парня, при этом выбив ему несколько зубов.

Узнав обо всем случившемся, Николай не стал прибегать к самосуду, а подал заявление в милицию о привлечении Петра к уголовной ответственности. Вот это заявление передали на рассмотрение в группу дознания, то есть в мою группу, для проверки. Поручил я этот материал Антонине. Девушка она была добросовестная и грамотная, пришла к нам после окончания Высшей школы милиции (теперь это уже университет МВД). Антонина добросовестно всех опросила, выяснила суть произошедшего и, для решения вопроса о возбуждении уголовного дела, направила материалы на судебно-медицинскую экспертизу. В зависимости от итогов этой экспертизы, а именно выводов о степени тяжести полученных парнем телесных повреждений, и необходимо было решать: передавать материалы в следствие, если средняя степень тяжести, или направлять заявителя в суд – если легкая степень тяжести (возбуждать уголовное дело при нанесении телесных повреждений легкой степени имел право только суд или прокурор).

В нашем случае проведение освидетельствования затянулось, так как пострадавший долгое время лечился. Антонина, как положено, написала рапорт на имя начальника отдела, что необходимо продлить рассмотрение материала до получения заключения эксперта. Парень лечился около двух месяцев, и дали заключение, что полученные им повреждения относятся к средней тяжести и что надо начинать следствие. Туда мы материал и направили. Начальник следствия нам материал вернул, с указанием, чтобы мы возбудили уголовное дело, а уж потом его и передали: так тогда делали, чтобы уменьшить нагрузку на следователей.

Антонина, получив обратно материал, возбудила уголовное дело, провела необходимые следственные действия и вернула уголовное дело в следствие. Все это заняло около двух месяцев, еще два месяца шло расследование, а потом направили в суд для рассмотрения. Все было проведено грамотно, и про дело это мы практически забыли: рядовое дело, никаких проблем.

Прошло где-то около года. Неожиданно меня вызывают в следствие городской прокуратуры. Толком по телефону следователь мне ничего не сказал: «Приезжайте, я все объясню», – вот и весь разговор. Что делать – пришлось ехать. Пришел я к нему, и он – на удивление молодой и зеленый, хотя обычно в то время в следствии работали настоящие «зубры», – мне пересказывает настоящую жизненную трагедию.

Оказывается, Петр, участник нашего уже полузабытого дела, решил отомстить Николаю – за повестку в суд. Николай жил, как мы знаем, в отдельной квартире на Петроградской стороне, и адрес ее был известен Петру. Взял он с собой штык, который хранил дома, и направился туда – видно, заклинило его серьезно. Дело было под вечер. Когда Петр позвонил в квартиру, двери ему открыла двенадцатилетняя дочка Николая. Дома больше никого не было. Петр зашел в квартиру, убил девочку штыком и сам спрятался за шкаф, в прихожей – стал ждать Николая. Когда Николай пришел домой, Петр набросился на него и попытался ударить. Однако Николай оказался крепче, выбил штык у Петра из рук, и они начали бороться. Петр понял, что ему не одолеть Николая, вырвался и убежал. Бегал он недолго: его быстро задержали, осудили и посадили за убийство, дали 14 лет лишения свободы. Обжалуя решение суда, в своей жалобе на имя Генерального прокурора СССР, Петр написал, что к решению так разрешить конфликт с Николаем, его привела волокита по материалу уголовного дела в отношении избиения парня. Волокита, конечно, со стороны работников милиции.

Рассматривая жалобу, один из замов Генерального наложил на нее резолюцию: «Возбудить уголовное дело в отношении работников милиции и о результатах рассмотрения дела – доложить».

Вот такая нам на голову резолюция… В качестве разъяснения для читателя – рассмотрение такого дела возможно только в суде.

Допросил меня подробно следователь и говорит: «Ну что, готовьтесь к предъявлению обвинения». Я так и опешил. Спрашиваю его – мол, а как вы видите связь между тем, что мы делали, и совершенным убийством? А он указывает мне на резолюцию и говорит: «Связи нет, но есть резолюция, где указано черным по белому, что докладывать надо о результатах рассмотрения дела, а это возможно только в суде.».

Расследовали это дело около шести месяцев. Я заработал на нем язву и отлежал месяц в больнице. Я понимал, что резолюция есть резолюция и следователю кого-то надо привлекать к уголовной ответственности, чтобы отчитаться перед начальством. И наплевать, виноват ты или нет, это уже никого не волнует, отдадут под суд и осудят. Все прямо как сейчас, видно, корни одни и те же.

Однако мне повезло: вмешалось руководство, доложили прокурору города, и как-то обошлось – прокурор принял решение о прекращении уголовного дела из-за отсутствия состава преступления. Нас всех, кто был причастен к этому делу, подвергли дисциплинарным наказаниям, хотя волокиты по этому делу не было – как и вины нашей.

Вот такие – то дела.

Герой

Дело было осенью 1971 года. Я только что прошел курсы молодого бойца, вернее, молодого милиционера. Изучали мы уголовное, гражданское право, приказы и инструкции МВД, проходили физическую подготовку – в общем, я был готов к выполнению своих служебных обязанностей.

В то время на территории, подопечной отделению милиции, выставляли 10-11 постов в ночную смену. Тогда никаких раций у нас не было, и посты выставлялись так, чтобы, в случае необходимости, на помощь могли прибежать по свистку с соседних постов. А услышит сосед или нет – это уж как повезет. Звонить по телефону мы могли только из штабов ДНД (добровольных народных дружин), где размещались и участковые инспектора. Они по вечерам патрулировали по району вместе с дружинниками, которые в случае необходимости выполняли роль понятых – у нас милиции всегда не доверяли, и требовалось «подтверждение общественности», хотя чаще всего это была чистая формальность.

В тот день я заступал на пост в ночную смену в районе Покровки. Так называется район в конце Садовой улицы, часть Лермонтовского проспекта, между Фонтанкой и Мойкой. Пост достаточно большой, пока обойдешь – так и час времени пройдет. Покровка местом была неспокойным: проживало там много ранее судимых, воры имели в этом районе свои «хазы», или просто квартиры, где они прятались. Жили здесь и скупщики краденного. Поэтому, когда нас инструктировали, обращали особое внимание на постоянную бдительность и напоминали, чтобы мы не спали в штабе ДНД. Командир отделения в течение ночи обходил посты и появлялся один-два раза на каждом.

Обходя свой пост, я обратил внимание на группу молодых парней. Стояли они недалеко от угла Лермонтовского проспекта и Садовой улицы, как будто окружив кого-то. Я решил подойти поближе и понаблюдать. Парни были чем-то увлечены и не обращали внимания на окружающих, да на улице никого и не было: около двух часов ночи, будни, народ уже спал. Подойдя поближе, я увидел, что они окружили пьяного мужика и его обыскивали. Мужик был здорово поддавший и слабо от них отбивался, упрашивая, чтобы они его не трогали, так как у него ничего нет. Парней было пятеро, лет по 18-20, все выпившие. Они смеялись и шарили у него по карманам. Что мне было делать? Я один, а их пятеро. Пока побегу вызывать помощь, пока прибегут, тут уже никого не будет. И тогда я решился. Вытащил пистолет и, тихонько подойдя сзади, каркнул: «Стоять, руки за голову! Малейшее сопротивление – буду стрелять!». Видно, у меня был достаточно грозный вид, да и решимость действий, так что они все дрогнули, безоговорочно подняли руки, и я повел их в штаб ДНД, прихватив с собой потерпевшего. Ребята были здорово напуганы, видно было, что это не грабители и не хулиганы, а домашние мальчики, которые решили немного развлечься, ограбив пьяного мужичка.

Из штаба я позвонил в отделение милиции, и, узнав, сколько у меня задержанных и за что, оттуда тут же примчались, забрали всех, а я остался дежурить.

После смены, утром, приехал начальник отделения милиции и стал подводить итоги. Я, конечно, ожидал похвалы – по крайней мере, за задержание и решительные действия. Как в сказке говорится: «Одним махом – пятерых».

Начальником отделения милиции в то время был Буряков Павел Михайлович, воевал в Великую Отечественную, потом в Прибалтике воевал с бандитами, так называемыми «лесными братьями». Видел много чего, имел большой опыт борьбы с преступностью и к своим сотрудникам относился уважительно, независимо от их и своей должности. К нему, соответственно, было такое же отношение. В дальнейшем, в своей службе, я всегда ориентировался на его работу.

Но вернемся же к нашей истории. Подвел начальник отделения итоги работы за ночную смену, а про мое задержание ничего не сказал. Только когда всех отпустил, обратился: «А вы зайдите ко мне». Я шел за ним в кабинет и думал, что он хочет отметить меня лично, наверное, премию даст.

Зашел я в кабинет и, как положено, доложил. Так и так, прибыл по вашему приказанию. И тут уважаемый мной Павел Михайлович обращается ко мне с нецензурной бранью. Что, мол, ты делаешь, такой-этакий, с ума сошел, что ли?! Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? Как смеешь ты, один, задерживать пятерых? Я опешил, но все же пытался как-то оправдываться, что человека грабили ведь, а пока я бы бегал, все бы скрылись. А он мне: «Тебе повезло, что сопляки были, а нарвался бы ты на настоящих бандитов, то лежал бы там, и оружие они бы с собой забрали».

В общем, навалял он мне «под завязку». На всю жизнь я запомнил, что геройство надо тоже с головой проявлять.

Лопушок

Лето 1972 года было в самом разгаре, стояли белые ночи, погода чудесная. Люди толпами высыпали на набережную, любовались разводкой мостов. На Адмиралтейской набережной, у памятника Петру Первому, было очень удобно наблюдать за подъемом моста Лейтенанта Шмидта и Дворцового моста. Где-то после трех часов ночи мосты обычно сводились, и народ постепенно начинал разбредаться по домам и гостиницам. Около пяти часов на улицах было уже пусто: одни уже легли спать, а другие еще не встали.

В одну из таких ночей я дежурил у гостиницы «Астория». Это одна из старейших гостиниц Ленинграда, она находится в центе города, и там всегда выставлялся пост – для поддержания порядка. Проживали в гостинице в то время в основном иностранцы. Вечерами людей было много, и мы дежурили у гостиницы, а под утро, когда уже все расходятся, начинали обходить прилегающую территорию.

В ту ночь вместе со мной дежурил Алексей. Вообще часов пять утра – особенно тяжелое время для дежурства: только присядешь и сразу же можешь отключиться. Пошли мы патрулировать по Почтамтской улице, примыкающей к Исаакиевской площади. Около одного из домов мы обратили внимание, что в машине находятся двое пацанят, лет по 12-14. Один сидел за рулем, а второй рядом с ним, и они болтали между собой. Увидев нас, они никакого беспокойства не проявили. Мы подошли к ним, и я спросил: «Ребята, а что вы здесь делаете?» Один из них ответил: «Ждем папу, сейчас на дачу поедем».Выражение лица у пацанят было совершено спокойным, никаких эмоций. Решили мы все-таки подождать, так, на всякий случай убедиться, что все в порядке. Ждем минут 10-15, а папы все нет. Спрашиваю я пацанов: «А где папа?». «Не знаю, – отвечают, – чего-то там застрял». «Ладно, пойдем за папой» – говорю я. Выходит один из автомашины, и мы с ним заходим в парадную, ведет он меня на последний этаж. Подхожу к дверям, звоню – никакой реакции. Звоню опять, никто не отвечает. Опять позвонил, опять молчание… Спрашиваю пацана: «Так где же твои родители?» Отвечает: «Не знаю, может, что-то случилось». «Ладно, – говорю я, – пойдем в милицию, а там и разберемся». Пошли мы вниз и только выходим из парадной, этот пацаненок кричит второму: «Беги!». И рванули они в разные стороны. Второй пацаненок, пока мы по дому ходили, вышел из машины и стоял рядом с Алексеем. Форма одежды у нас в тот период была наподобие армейской: пиджак, галифе и сапоги. Как рванули пацанята, мы за ними. Они налегке, в тапочках, а мы в сапогах и с пистолетами. Квартала два пробежал я за ним и выдохся, а он во двор заскочил – и был таков. Возвращаюсь я назад, а там уже стоит Алексей, тоже не догнал.

До дежурили мы до конца смены и все удивлялись – как пацанята себя так спокойно вели и выдержку какую проявили. Вот так мы «лопухами» и остались.

Анжелика

Дело было летом 1972 года, в разгаре белые ночи, стояла чудесная погода. Я, молодой,

здоровый, уже поступивший в университет на вечернее отделение юридического факультета, стоял у гостиницы «Астория», на посту. Это особенный пост, так как проживали здесь, в основном, иностранцы. Поэтому этот пост находился в поле зрения наших «старших братьев», и уделяли ему особое внимание: следили, кто появляется из гражданских, контролировали и валютных проституток.

В то время, как известно, контакты с иностранцами были чуть ли не криминалом и строго пресекались: советские граждане не должны были соблазняться западными безделушками и западным образом жизни. Поэтому простые ленинградцы старались у "Астории" особенно не появляться, зато валютные проститутки, понятно, с удовольствием там крутились. Среди них было много симпатичных девчонок, которые даже имели высшее образование, но "красивая жизнь" их почему-то постоянно манила. Среди туристов-иностранцев они пользовались большим спросом, многие выходили замуж – в большинстве случаев за финнов, они очень любили наших девушек – и уезжали. Будучи замужем, они приезжали к нам уже в качестве туристов, подчас окруженные целой свитой, и любили дарить подарки постовым милиционерам, которых знали в лицо – за постоянные задержания в их "прошлой жизни".

Постепенно между постовыми милиционерами и валютными проститутками сложилось взаимопонимание: девушки не должны были нарушать общественный порядок, приставать самим к иностранцам, болтаться пьяными по гостинице, а милиционеры – обращать на них особое внимание. Если же девчонки нарушали установленный порядок – их наказывали, обычно привлекали к административной ответственности за мелкое хулиганство – то есть арестовывали на десять суток. В то время за мелкое хулиганство, включая и нецензурную брань в общественном месте (сейчас надо было бы каждого второго привлекать), полагался арест аж до 15 суток.

Так вот, будучи на таком посту в одну из ночей, я обходил территорию у гостиницы. Времени было около пяти часов утра, народ почти весь уже разошелся. И тут я обратил внимание на одну парочку: девушка сидела на коленях у мужчины и подпрыгивала. Вокруг никого не было. Я спокойно направился к ним посмотреть, что там происходит. Подошел вплотную, и что же я вижу: прямо в центре города, на скамейке, совокупляются, так сказать! Я подал голос – что это, мол, вы тут делаете. А они ноль внимания, никаких эмоций, я имею ввиду в отношении меня – слишком углубились в эмоции собственные. Она знай себе – прыгает и прыгает. Я возмутился, подошел к ним и снял девушку с колен мужчины, нечего им прыгать в общественном месте, да еще и в присутствии представителей власти. Оба они были здорово пьяны и вообще никак на присутствие милиционера не реагировали. У мужчины я потребовал документы, он с большим трудом, наконец, сообразил, кто с ним разговаривает, и предъявил паспорт. Оказалось, что он финн и проживает в этой самой гостинице. Я велел ему идти спать, а девушку повел в штаб ДНД – оформлять задержание. Она была абсолютно никакая, спокойно встала и пошла со мной, взяв меня под руку – по всей видимости, посчитала, что гулянка продолжается. Я, довольный, что не надо тащить, иду рядом. Прошли так мы под ручку метров, наверное, 100, и тут она стала приходить в себя. Посмотрела на меня внимательно и как завопит: «Мент, ах ты мент поганый!» и с кулаками на меня набросилась. Оставшиеся 100 метров до штаба ДНД я тащил ее полчаса, такое бурное неповиновение она мне оказывала. Мое общество, когда она поняла, кто я, ей явно пришлось не по вкусу, но что уж тут поделаешь – "такова се ля ви".

В штабе ДНД девушка уже пришла в себя окончательно, признала свою ошибку, стала просить прощения и предлагать бесплатные сексуальные услуги. Хотя девушка и была весьма симпатичной, но ее предложения меня не прельстили, и был оформлен протокол. Анжелика, так звали девушку, получила семь суток административного ареста за мелкое хулиганство и оказание неповиновения работнику милиции.

К слову вспомнилась одна байка, передаваемая их поколения в поколения сотрудниками милиции:

дело также было летом, в дежурную часть Первого отделения милиции поступило заявление, что на памятнике Петру Первому, под конем, сношаются парень с девушкой. Тогда у нас в СССР секса не было, посему немедленно выехал наряд милиции. И действительно, под конем задержали парочку – оба трезвые, муж и жена. Их доставили в отделение, где выяснили, что они только что закончили один из вузов Ленинграда и направлены на работу куда-то на Север, а перед отъездом решили зачать ребенка в каком-нибудь историческом месте и выбрали для этого именно Медный Всадник.

Посмеялись все в отделении и их отпустили, нельзя же, право, такое историческое событие ломать.

Изнасилование

    Лето 1975 года. Я дежурил по отделению милиции. С утра никого не было, и я надеялся, что может так и все дежурство проскочит. Когда вернулся с обеда, под дверью сидели две молодые женщины. По виду – обычные работяги. Так и оказалось, обе работали на Ленинградском Адмиралтейском объединении, малярами. Одна из них, увидев меня, стала вести себя весьма агрессивно и заявила: «Что же это происходит, уже милиция насилует на улице. Немедленно постройте всех милиционеров». Я пригласил их пройти в кабинет и объяснить, что все это означает, что произошло и почему такие заявления. Надежда, так звали крикливую даму, опять завелась и стала кричать, что милиция насилует на улице. Наконец, мне удалось ее успокоить и выяснить, что ее подругу, Наталью, вчера, вечером, 8 сотрудников милиции изнасиловали. Тогда я попросил Надежду помолчать, а Наталье подробно рассказать, что же все-таки произошло.

   Наталья, как я уже говорил, работала на ЛАО, была замужем и был у нее ребенок 8 лет. На работе она познакомилась с неким Федором и договорилась встретиться с ним после работы, вместе провести время.  Ну, уж очень понравился ей Федор, бывает такое. Семейная жизнь стала пресной, и захотелось чего-то особенного. В общем, адреналина не хватало. Работу они закончили в 17 часов, встретились на проходной, пошли в магазин, купили бутылочку вина и закуски и направились в дом, находящийся на капитальном ремонте, на Дровяной улице, недалеко от площади Репина. В то время не было гостиниц, где можно было снять номер на несколько часов, не было столь много кафе и ресторанов, а те, что были, цены весьма кусались. Выпить любителей было много, но все предпочитали парадные, на подоконнике, или в садике на скамейке. Но здесь необходимо было бдительность не терять, милиция могла поймать и оштрафовать за распитие спиртных напитков в общественном месте. Были, конечно, в то время столовые, но в них распивать спиртные напитки было не положено, персонал могли оштрафовать, и они следили за порядком. Поэтому работяги пристраивались везде, где только можно было: особенно около пивных ларьков, их по городу много было. Там было пиво, закуска, а водку собой приносили. Ведь водка без пива, это напрасно выброшенные деньги. Ну да ладно, это все мелочи.

   Наши герои, Наталья и Федор пришли в пустующий дом, забрались на третий этаж и расположились в одной из комнат.  Попивали вино, закусывали, беседовали и стали культурно проводить себе время. На какой стадии их застали неожиданные гости, история об этом умалчивает. Но вдруг в комнату ворвались 8 мужчин и один их них предъявил какую-то красную книжицу и потребовал документы. Осмотрев пропуска на завод, он заявил, что за распитие спиртных напитков в неположенном месте, их следует наказать. Но у них просто нет времени, этим заниматься, так как они находятся на оперативном задании, поэтому предложили Федору просто убраться, а Наталья пусть остается с ними, будет понятой. Федор быстро смотался и без зазрения совести  оставил свою подругу на съедение.

   Кампания расположилась в этой же комнате, вытащили пару бутылок водки, закуску и выпили. Самый главный их них подошел к окну, посмотрел напротив и велел одному из мужчин вести наблюдение за квартирой, напротив. Сам же подошел к Наталье и предложил ей пройти в соседнюю комнату.  Там, угрожая избиением, ее изнасиловал. Как я понял, с ее слов, она особенно не сопротивлялась, так как рассчитывала, что после этого ее отпустят. Шума она поднимать не хотела, боялась, что работники милиции, она их так восприняла, сообщат ее мужу, где и с кем ее задержали. Однако, после изнасилования, мужчина позвал второго, тут она попыталась сопротивляться, но получила несколько раз по лицу и больше не дергалась, только упрашивала, что бы ее больше не трогали.  Но мужички, приняв на «грудь» решили все проверить свои мужские достоинства. Бегая периодически за спиртным, они развлекались с Натальей около 4-5 часов.

   Приняв такое заявление, я сразу же доложил руководству. Дело предстояло серьезное, так как подозрения падали на работников милиции. Мне было ясно, что это не работники милиции, но, чтобы как-то успокоить потерпевшую и ее подругу, решили построить всех сотрудников и дать ей возможность посмотреть и убедиться, что таковых среди нас нет. Кто-то под видом сотрудников милиции, совершил данное преступление. В данном случае, сразу же вызвали следователя прокуратуры и возбудили уголовное дело, а сами приступили к оперативной работе. В течение недели мы шерстили этот микрорайон, каждый вечер проверяли все злачные места и притоны, всех подняли на «уши». Местный криминалитет выражал крайнее неудовольствие и грозился самому расправиться с подонками, которые подрывали авторитет советской милиции. И тут нам поступило сообщение, что такой факт действительно имел место, и Василий хвастался тем, как отлично провел время.

   Дальше уже было делом техники: установили мы этого Василия, задержали его и следом всех остальных любителей сладкого. Их действительно было 8 человек, полу опустившиеся люмпен-пролетариат. Начали мы всех опрашивать, подключили следователя для опознания, задержания и т.д. Все признались, что действительно насиловали, развлекались и вопросов, вроде де бы не возникало. Но тут, при опознании одного из задержанных, назовем его Василием, Наталья заявляет, что он ее не насиловал, хотя в этой кампании присутствовал. Сам Василий факт изнасилования признал. Пришлось опять вплотную подключиться, и разбираться в чем дело. И тут выяснилось, что Василий был последним, кто насиловал Наталью, но вел себя очень корректно, ее не бил.  После изнасилования, проводил ее домой и там, на чердаке, у своей квартиры, она добровольно ему еще раз отдалась, поэтому и считает, что с его стороны изнасилования не было. «Джентльмен», да и только.

    Ну, разве поймешь, после этого жен.

Баня

На территории Первого отделения милиции, располагавшегося по адресу набережная реки Мойки, дом 60, была когда-то баня, куда многие горожане любили ходить мыться. Сейчас ее, по-моему, уже нет. Дело было летом 1975 года. Я работал инспектором уголовного розыска уже четвертый год и считался опытным сотрудником. Борьба за показатели отделения, шедшая в масштабах всего Советского Союза, велась серьезная. Но различные преступления, совершаемые изо дня в день, никак не укладывались в нужные рамки, у преступлений ведь не было общего руководства и руководящей партии… Поэтому их количество не торопилось снижаться. Вся эта обстановка очень нервировала наше начальство и особенно, как ни смешно, доводила эта самая баня: ведь почти каждый день оттуда привозили потерпевших – то без кошелька с документами, то без одежды. Кто-то из преступников повадился ходить туда на заработки, и нам надо было что-то предпринимать. Но наш непосредственный начальник, Александр Локтев, заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску – тогда так эта должность называлась – решил все по-своему, чтобы было ему проще и меньше хлопот: если у заявителя пропадают документы, то необходимо брать заявление об их утрате и направлять по месту выдачи этих самых документов. Если же похищены вещи – отвозить бесплатно домой, чтобы не было нареканий на бездушное отношение к людям, и, как обычно, ссылаться на загрузку по тяжким преступлениям. Эти сказки и теперь в милиции-полиции рассказывают заявителям, чтобы у них совесть взыграла и не приставали по пустякам к несчастным загруженным, перегруженным операм и следователям. И тогда, и сейчас это делается с одной целью – чтобы не регистрировать в журнале происшествий преступление, не портить статистику.

В то же время необходимо отметить, что Главк делал вид, что они борются с сокрытием преступлений и всячески преследуют нарушителей-милиционеров. Поэтому попасть в эту мясорубку и переделку было крайне нежелательно.

Так вот, в один из дней я был дежурным опером по отделению милиции. Где-то около 23 часов из дежурной части пришел мужчина и заявил, что у него похитили костюм, в котором были документы, пока он мылся в бане. Лично мне очень не нравилась идея Локтева уже описанным выше методом решать подобные проблемы, но начальник есть начальник, а в тот день он к тому же был на месте, тоже дежурил. Я пошел и доложил ему о поступившем заявлении. Получил, как и ожидалось, команду принять заявление о пропаже документов и отвезти потерпевшего домой, что мной и было исполнено. После дежурства, которое по обыкновению при отсутствии ЧП завершалось в полночь, я уехал домой.

Но на этот раз не тут-то было. Оказалось, что накануне Главком началась негласная проверка нашего отделения. Негласная – это когда никто ничего не знает о проверке. В нашем случае "ревизором из Петербурга, инкогнито" был инспектор контрольно-методического отдела, который, как выяснилось, все записывал, в том числе и всех тех, кто обращался с заявлениями. Вход в отделение тогда был совершенно свободный, ведь никто ничего не взрывал и ни на кого не нападал, а дежурный по отделению, Бойнов Николай Иванович, его проглядел. Словом, прозевали мы его, и все тут.

Утром, как обычно, я приехал на работу к девяти часам, а у меня под дверью уже сидит мужчина в гражданском. Я в кабинет, а он ко мне, «Можно к вам?» – спрашивает. «Заходите», – отвечаю. Он заходит, показывает мне удостоверение инспектора Главка и спрашивает: «Был у вас вчера мужчина с заявлением о краже в бане?» «Был», – отвечаю. А что было делать, уже ясно стало, что дело темное. «А где это заявление?» – спрашивает меня. Ну я отвечаю ему, что по краже вещей у потерпевшего претензий ни к кому нет, просил только помочь в получении документов… . А что мне делать, лучше я, как говорится, выдумать не мог. Инспектор говорит мне «спасибо» и уходит.

Через полчаса прибегает за мной наш начальник Локтев и ведет к себе в кабинет. А там уже находятся начальник отдела Ландышев Эльмир Михайлович и Крякин Георгий Михайлович, его заместитель по уголовному розыску. Ландышев – невысокого роста, пухленький, рыжеватый мужчина, очень любил устраивать "спектакли", где он был режиссером и ведущим артистом, а все остальные выступали зрителями: театр одного актера, словом.

Захожу и докладываю: так, мол, и так, прибыл по вашему приказанию. Смотрю, наливается уже краской Ландышев, бурлить начинает, настраивает себя на нужный уровень. Грозно спрашивает меня, что произошло. Делать уже все равно нечего, и я докладываю все, как было: обратился потерпевший по краже вещей из бани, а принял я заявление по утрате документов. Про то, что сделал я это по указанию Локтева, молчу: думаю, он сам скажет, а Ландышев тем временем все наливается и наливается, становится весь пунцовый и как начнет на меня кричать: «Ты диверсант, разгильдяй ты этакий» – это его самые дружелюбные ко мне слова были, а большинство так вообще – ненормативная лексика. «Что ты делаешь, мы работаем, свой авторитет у людей завоевываем, а ты одним своим поступком все, все отправляешь псу под хвост!». И так он меня в течение часа шерстил вдоль и поперек. Я молчал и поглядывал на Локтева, но тот отводил глаза и тоже помалкивал. После того, как Эльмир весь выдохся, он уже спокойным голосом сказал: «Завтра в девять часов утра все участники данного происшествия, начиная от дежурного и заканчивая руководством, ко мне в кабинет» – и вышел. Локтев молчит, и я молчу, жду, что он скажет. Он молчал-молчал, я тогда взял просто и ушел.

Утром приезжаю на Садовую улицу, где находилось руководство отдела, и поднимаюсь к кабинету Ландышева. Народу там тьма: все руководство отдела и отделений милиции, вся комиссия Главка, в общем – показательный процесс. «Ну, – думаю, – попал». Тут ко мне подходит Локтев и говорит: «Слушай, Александр, возьми все на себя, я тебя век не забуду, будешь после меня заместителем, я тебе гарантирую». «Хорошо, – отвечаю, – но ты иди сейчас и скажи Ландышеву, что это не я, «чудак» такой, все придумал, а ты, а я просто все в точности выполнил, как ты велел. Пусть он знает, кто в этом виноват. А Локтев мне отвечает: «Нет, не пойду. Дураком быть не хочу». Он, значит, не хочет, а я уж точно хочу! Так и разошлись.

Тут всех нас приглашают в кабинет к Ландышеву, и начинается спектакль. «Докладывайте», – говорит Ландышев, обращаясь к инспектору Главка. Тот встает и докладывает, что во время проверки Первого отделения милиции был выявлен мужчина, у которого похитили костюм в бане, ну и дальше вся эта наша история. Затем Ландышев спрашивает, кто был дежурным по отделению милиции. Поднимается Бойнов Н.И. и отвечает: «Я». Тут его Ландышев грозно так спрашивает: «Как вы должны были действовать при получении заявления о краже?». «Я обязан был внести все данные о потерпевшем и совершенном преступлении в книгу происшествий, выдать потерпевшему корешок о регистрации и после этого направить к дежурному инспектору уголовного розыска», – отвечает Бойнов. «Почему не сделали так?», – опять спрашивает Ландышев. Молчит Бойнов, нет ответа. «Ну ладно, садись пока», – говорит Ландышев. «Кто был дежурным инспектором уголовного розыска?», – спрашивает. А голос у него все наливается и наливается силой и мощью, лицо краснеет. «Я», – отвечаю и вскакиваю, чувствую, что сейчас грянет буря. «Докладывайте!», – говорит начальник. Я начинаю докладывать, только заявляю, что после того, как получил заявление о краже, сразу же о нем доложил заместителю начальника отделения милиции Локтеву и получил указание принять заявление только о пропаже документов. Ландышев не сразу понял, о чем я говорю, сценарий-то у него был расписан по-другому. Он переспросил меня, кому и что я докладывал. Я повторил все, как было. В кабинете нависла тишина, даже дышать все перестали, кажется. Затем Ландышев спросил Локтева: так все было или нет? Делать Локтеву было уже нечего, и он признался, что, действительно, все так и было. Да, это была его команда. Опять наступила мертвая тишина. Прошла минута, и Ландышев скомандовал: «Всем разойтись».

Спектакль о публичной казни был отменен ввиду необходимости замены обреченного.

Естественно, после случившегося я уже не мог рассчитывать на карьеру при данном руководстве. Чем все это обошлось Локтеву, я не знаю, во всяком случае про выговор – не слышал. К тому времени я был уже достаточно опытным сотрудником и не боялся новой работы и, если бы на меня Локтев начал давить, я бы просто перевелся в другое подразделение. Но он затаился, делал вид, что ничего не произошло. Через пару месяцев вызывает меня к себе заместитель начальника отдела по уголовному розыску Крякин Георгий Михайлович и предлагает перейти на работу в группу дознания отдела. «Тебе, – говорит он, – с Локтевым все равно не работать, не забудет он тебе, что ты его подставил». Да я и сам это хорошо понимал, поэтому сразу же и согласился. Так

завершилась моя карьера в уголовном розыске и начался новый этап в моей милицейской судьбе.

Сапоги

Шла осень 1987 года. Работал я в то время старшим следователем Куйбышевского РУВД Ленинграда. Вызывает меня как-то раз к себе начальник следственного отдела Петренко Андрей Валентинович и дает дело. «Дело, – говорит он, – на окончание. Двое обвиняемых, один в изоляторе, второй, несовершеннолетний, на подписке. Перепредъявляй обвинение и направляй в суд". Спрашиваю: «А почему дело отдаете, раз там уже делать нечего, кто вел, тот пусть и заканчивает». «Много дел у него, – отвечает, – а у тебя на окончание ничего нет».

Очень уж я не любил брать чужие дела, потому что в каждом деле есть так называемые подводные камни, которые, если их не знаешь, могут привести к тому, что в суде все пойдет наперекосяк. Но тут делать было нечего, у меня действительно в том месяце не было дел на окончание. Взял я это дело и пошел к Валере Санееву, который вел его до меня. Спрашиваю его: «Как дело?». «Да, ничего, все в порядке, особенно делать нечего. Перепредъяви обвинение и направляй дело в суд». Пошел я читать дело. Вроде бы, и вправду, ничего особенного: так называемый «кидок», который в то время был распространенным явлением в городе. Объясняю. Импортные вещи в советское время были проблемой, в магазине, в свободной продаже, их не было. Хорошие сапоги купить так просто было совершенно невозможно. Поэтому предприимчивые ребята стояли около Гостиного двора и предлагали покупателям импортные сапоги в коробке. Люди мерили, проверяли, все ли в порядке, затем наступало время расчета, и тут под каким-либо предлогом продавцы отвлекали внимание своих клиентов – и происходила подмена коробки. Потерпевший, придя домой, открывал коробку и обнаруживал там кирпичи, бумагу или просто старые сапоги.

Так было и в этот раз. Но в данном случае потерпевшая сразу же побежала в милицию, написала заявление и вместе с сотрудником стала патрулировать район у Гостиного двора. Обычно после удачно проведенной операции преступники скрывались, и некоторое время в этом районе не появлялись. Но на этот раз один из них, назовем его Николай, обнаглел и, рассчитывая, что в тот же день потерпевшая точно не появится, продолжал болтаться у Гостиного, где и был ею опознан и задержан милицией. Было возбуждено уголовное дело, Николай, ранее судимый за аналогичное преступление, признался во всем содеянном, но своего сообщника не выдал, заявил, что тот – просто случайный знакомый, и где он проживает – неизвестно. Через несколько дней потерпевшая, энергичная женщина, продолжая патрулировать у Гостиного двора, опознала и второго. Им оказался несовершеннолетний Андрей. Опознание уже проводить не стали, так как он был опознан ею на улице, провели очную ставку, на которой потерпевшая заявила, что опознает второго мошенника и категорически утверждает, что это он. В ответ парень утверждал, что видит эту женщину в первый раз и никого не обманывал. Андрея арестовывать не стали, так как ему было 17 лет, и отпустили под подписку о невыезде. Был по этому поводу допрошен Николай, проведено опознание Андрея, и Николай подтвердил, что Андрей действительно его подельник. Вопросов вроде бы не возникало.

Я вызвал к себе Андрея, чтобы познакомиться с ним и выяснить, почему он отрицает свою вину, если потерпевшая его опознала, и Николай подтвердил, что тот действительно совершил вместе с ним преступление. Андрей мне сразу понравился, не скрою: парень вел себя спокойно, был уверен в своей правоте. Он заявил, что не знает, почему его опознали. Где он был в момент совершения преступления, он просто не помнит, но никакого преступления не совершал и вообще-то это дело следствия – расследовать и выяснять, кто действительно совершил преступление.

Честно говоря, такое поведение обвиняемого меня озадачило: бывает, что человек не признает своей вины, но все же видно, что выкручивается, рассчитывает, что в суде вину не докажем. Но в этом случае было ясно, что дело в суде пройдет без сучка и задоринки, раз потерпевшая и соучастник признают участие Андрея, и парень будет осужден.

Но слова Андрея о том, что он не совершал преступления и что, мол, это не его дело – искать настоящего преступника, меня задели.

Я поехал к Николаю в изолятор. Беседа у нас была долгой и серьезной, длилась она около пяти часов. В конце концов, он признался, что Андрей не имеет никакого отношения к данному преступлению, а участвовал вместе с Николаем в афере его приятель Анатолий, который проживает в области.

Получив такие данные, я отправил оперов для задержания Анатолия и дал им приметы сапог. Опера съездили удачно, Анатолий был задержан, и у него находились похищенные сапоги. Теперь, уже повторно, прошло опознание, и потерпевшая опознала Анатолия. Андрей и Анатолий действительно были похожи друг на друга. Тем более что Анатолий выполнял вспомогательную роль: подавал коробки с сапогами и подменивал их, поэтому потерпевшая особого внимания на него и не обращала. Затем я провел "опознание сапог", очные ставки между участниками, и дело было закончено.

Как воспринял это Андрей? Как нормальное явление: следствие во всем разобралось. Мне он заявил: «Я ведь говорил, что не виноват». И все. Даже спасибо не сказал.

Но так и должно быть, конечно, за что ему мне спасибо говорить – он ведь не виноват.

Самбист

В одну из летних ночей 1975 года в Ленинграде я дежурил по отделению милиции в качестве инспектора уголовного розыска. Когда по отделению все шло спокойно и не было никаких происшествий, мы обязаны были проверять несение службы постовыми милиционерами. Но так как я мог понадобиться в любую минуту, мне выделили автомашину с водителем, и мы поехали проверять посты. Уже возвращаясь в отделение милиции, на улице Союза Связи, была такая улица в Ленинграде, мы увидели, что навстречу нам едет мотоциклист. Погода была хорошая, времени около четырех часов утра, видимость – отличная. Мотоциклист, увидев милицейскую машину, круто развернулся и помчался прочь от нас. Мы заподозрили, что это угонщик, и помчались за ним. Стал он водить нас по разным улицам, но видно было, что города он не знает: машина у нас была такая, что от нее убежать можно было легко, тем более на мотоцикле, а парень никак не мог от нас оторваться. Только заскочит в какой-нибудь переулок, а там выхода нет, ну он назад. Так мы его все время и догоняли. Таким образом загнали мы его на площадь Репина, оттуда в переулок, где, на наше счастье, была вырыта большая яма. Парень туда вместе со своим мотоциклом и угодил. На наше удивление, он не стал убегать, как обычно это делают угонщики, а остался стоять около мотоцикла. Мы с водителем выскочили и набросились на парня, давай ему руки крутить, сажать в машину. Водитель был мужик здоровый, лет сорока, да и я не слабенький, как говорят, в самом расцвете лет.

Парень был на вид лет 25-27, среднего роста, крепко сбитый и хорошо накачанный, в спортивном костюме.

Мы и так к нему, и так, пытаемся хоть какие-то приемы применить, которым нас когда-то обучали, а он стоит себе, как Аполлон, и только отмахивается от нас и просит: «Только мотоцикл не бросайте, только мотоцикл не бросайте». Водитель, я вижу, уже озверел и готов ему по голове дать, чтобы тот отключился. Возились мы с ним минут тридцать, но все бесполезно, выдохлись. «Ладно, – говорю я водителю, – он ведь не бежит, погоди». И спрашиваю у парня: «В отделение пойдешь?». «Пойду, – отвечает, – только с мотоциклом».

Помогли мы ему вытащить из ямы мотоцикл и покатили их обоих в отделение. Вернее, он мотоцикл покатил, а мы сзади на машине ехали.

В отделении уже выяснили, что Петр, так звали парня, является мастером спорта по самбо, проживает в небольшом городке и приехал в Ленинград покупать мотоцикл. Деньги копил несколько лет и, наконец, сбылась его мечта: он купил себе железного коня. Все документы у него были в порядке. Я и спрашиваю его: «Чего же ты убегал, ведь у тебя документы есть!». «Испугался милиции», – отвечает. А зря, ведь советская милиция была не полицией и ничего ни у кого не отбирала.

Наши водители помогли Петру отремонтировать мотоцикл, так как он не заводился после полета в яму, и поехал Петр к себе на родину, а мы долго вспоминали этот случай и смеялись, как безуспешно и старательно пытались его скрутить. Самбист – против такого не попрешь.

Месть

Это было в 1975 году, работал я в то время в Первом отделении милиции Ленинграда инспектором уголовного розыска.

По роду своей работы мы обязаны были знать свой подучетный контингент, в том числе и ранее судимых. Поэтому, когда они возвращались домой после отбытия наказания и прописывались у себя дома, были обязаны явиться в уголовный розыск, где на них заполняли карточки и ставили их на учет.

В один из дней ко мне в кабинет постучалась миловидная девушка небольшого роста и спрашивает: «Можно к вам?». «Конечно, заходите. В чем проблема?» – отвечаю я. Она протягивает мне копию приговора и говорит: «Вот, я на учет пришла встать». Я удивился, настолько весь ее облик не вязался с судимостью. «Присаживайтесь», – отвечаю и принимаюсь читать приговор.

Татьяна, так звали эту девушку, пять лет назад в своей квартире причинила своему знакомому тяжкие телесные повреждения, выразившиеся конкретно в том, что она отрезала ему детородный орган. Полностью. И точка. За это варварство ей дали наказание в виде восьми лет лишения свободы, и вот она спустя пять лет досрочно освободилась. Глядя на эту маленькую скромную девушку, абсолютно мне не верилось, что она на такое способна, и поэтому я начал ее расспрашивать. Она, конечно, долго отнекивалась, но в конце концов мне удалось ее разговорить – разве мы не опера! И вот что она мне рассказала.

Проживала Татьяна на улице Союза Печатников, в коммунальной квартире, где занимала одну комнату. Родителей у нее уже не было, работала она машинисткой в строительном тресте. Где-то года за три до происшествия познакомилась она с одним парнем, звали его Федором. Работал Федор на заводе слесарем, был спокойный, тихий, ей пришелся по душе, и стали они встречаться. Татьяна полюбила Федора, и он переехал к ней жить, и все дело шло к женитьбе, но тут Татьяна заприметила, что Федор стал приходить домой выпивший. Особого внимания она на это не обращала и не пилила его, хотя это ей и не нравилось. Но время шло, и Федор стал вообще пропадать где-то по ночам. На вопросы о том, где он был, отвечал, что загулял с приятелями. А тут неожиданно пропал вообще. Нет его день, два, неделю. Пошла Татьяна на завод и выяснила, что Федор жив-здоров, работает. Не стала она вызывать его, чтобы поговорить, просто развернулась и ушла. Гордость имела: что делать – разлюбил так разлюбил, переборола себя, стала дальше себе поживать.