От милиционеров к ментам

От милиционеров к ментам

Посвящается моей половинке, которая всегда

За моей спиной, но не прячется, а прикрывает ее,

Белле Романовне!

Все рассказы написаны на основе реальных событий, участником которых был лично я или мои товарищи. Изменены только фамилии действующих лиц и места событий.

Рассказы о советской милиции

  Советская милиция – это был период социализма, а теперь мы живем при капитализме, разные общественно-политические формации и совершенно разный менталитет вырабатывается у сотрудников. Сравнивать, есть что.

  Менты",– ведь это оскорбительная  кличка, жаргон "урок". Но с "легкой" руки Кивинова, быстро вошла в повседневную жизнь. Теперь даже сами полицейские себя так называют.

  Что же отличало Советскую милицию?  Это отсутствие коррупции в том понимании, которая имеется в настоящее время. Деньги в милиции, тогда не добывали. У нас была заработная плата, вполне приличная, можно было прокормить семью, съездить раз в год в отпуск, купить телевизор и холодильник, т.е. нормальный прожиточный минимум был обеспечен.  Это, конечно, не значит, что не было взяточничества. Было, но оно не имело такого массового характера, как теперь. В Закавказье, Средней Азии, вполне возможно, имело место, но там по-другому оценивали работу в милиции. Я имею ввиду на бытовом уровне.

  Но могу  с уверенностью утверждать, что в Питере такого не было. Партийные власти несомненно имели полное влияние на правоохранительные органы, в том числе и на суды, но это носило единичный, а не массовый характер. Я беру только период своей работы, начиная с 70-х годов. Речь не идет о Сталинском, да и Хрущевском периоде.

  Следующей отличительной чертой, был менталитет сотрудников. Люди шли работать в милицию, чтобы помогать и защищать граждан от преступников. Честь, совесть – у большинства сотрудников, было основой жизни. И следует отметить, что население, в своей массе, доверяли милиции и всегда обращались к ней за помощью.

Что же отличает нынешнее поколение сотрудников: жажда наживы, у кого какая автомашина, какая квартира и так далее.

  Следующее черта – эта мера ответственности: в Советский период, сотрудник отвечал самостоятельно, за то, что ему поручалось. Теперь – нынешние сотрудники не хотят ни за что отвечать и главное, что это их вполне устраивает. Начальник сказал, он выполнил. Прав начальник или нет, сотрудника не волнует. Следователь привлекает человека к уголовной ответственности, даже не зная обстоятельств дела, его это просто не интересует. Ему сказали допросить – он это и делает. Судье дают указание – привлечь человека к уголовной ответственности, он (она) безропотно все выполняет. Есть, конечно, случаи неповиновения, но такие долго не работают.

  Для объективности следует отметить, что социалистический и капиталистический периоды значительно отличаются. Такого вала преступности в социалистический период не было, но и отношение сотрудников правоохранительных органов, к данному явлению было не такое.

  После раздела Советского Союза, развала всей экономики, активно стали возникать бандформирования: начались разборки, так называемые «стрелки», захваты людей и пр.. В этот период времени, милиция стояла как бы в стороне: расследовала преступления, если попадались бандиты, то их привлекали к уголовной ответственности.

Приблизительно, до 1995 года в милиции нормально и главное, регулярно, выплачивали зарплату. Был установлен специальный коэффициент на зарплату, при повышении минимального прожиточного минимума, автоматически повышалась и зарплата. Если учесть, что зарплату платили вовремя и без задержек, что имело место на многих фирмах и предприятиях, то станет ясно, почему люди хотели и шли работать в милицию. Проблем с кадрами, не было. Как мне помнится, последнее повышение зарплаты, для работников милиции, было в 1995 году, затем коэффициент отменили и зарплату, фактически заморозили на несколько лет. Года два-три люди терпеливо ждали, когда же на них обратят внимание, но никому до этого дела не было: бизнес делили, переделили, захватывали и пере захватывали. Кто повыше находился в руководстве, пристраивали своих родных и жен, на «теплые» места, с тем чтобы свои зарплаты выделялись им на мелкие нужды. Вот тут и начал меняться менталитет у сотрудников милиции: тем более, что соблазнов было очень много, наши бумажные, вернее «денежные» мешки, решили от бандитского беспредела, перейти к правовому беспределу. Переходить стали к решению экономических вопросов через милицию, следствие, арбитраж и суды. Именно туда и пошли деньги наших толстосумов.

  Именно в этот период и сами сотрудники стали искать свой «бизнес»: «крышевать», входить в соучредители фирм, если не напрямую, то через родственников, помогать решать вопросы. Эта позиция осталась на многие годы и тянется до сих пор.

  Какой же выход из данной ситуации: прежде всего это, конечно, достойная зарплата, чтобы было, что терять. Далее: нужна коренная реорганизация МВД, следствия, суда, прокуратуры. Но не такая, какая прошла в МВД, от перемены мест, т.е. названия, сумма не поменяется. Работа МВД по всем линиям, в том числе и кадровая, завалена. Тем, кто фактически привел к этому в МВД, поручили ее реформировать. Им это надо?  Нет, конечно! Их все устраивало все эти годы, и будет устраивать дальше, только не трогайте. Менять надо кадры, это прежде всего, с такими далеко не уедешь. Всех выгнать нельзя, но коренную чистку делать необходимо.

  По некоторым опубликованным  данным, в милиции насчитывалось 1 400 000 сотрудников, это до 20% сокращения. В Советском Союзе, с учетом наличия 15 союзных республик, их было 800 000 человек. Это ведь о чем-то говорит. Слишком много служб, которые только контролируют, пишут доклады, рисуют картинки. Нужны ли они вообще, да еще и в таком количестве. Реформа, если проводится, должна быть реформой, а не ее обозначением. От перемены названия, суть не поменяется. Как говорится: «Хоть чушкой назови, только в печь не сажай». Реформа проведена явно не подготовленной и поверхностной, не затрагивая существа вопроса.

  Мои рассказы основы на реальных событиях, по рассказам самих героев, я стремился показать отношение сотрудника милиции в те далекие времена и сейчас, как теперь говорят, его менталитет. Насколько мне это удалось, судить читателю.

Милиционер

Я, гражданин Советского Союза!  Это потому, что родился я сразу же после войны в гор. Ташкенте, Узбекистане. Детство и юность прошли в гор. Каменец-Подольском, на Украине. А сознательную жизнь прожил в Ленинграде, России. Вот и получается – Советский Союз. Не так уж плохо было, когда в мире и дружбе жили разные народы.

   В семье я был третьим ребенком самым маленьким, а следовательно, и самым любимым. Двое моих братьев были значительно старше меня: один на 8 лет, второй на 11 лет.

   После войны на Украине был голод, хотя отец работал директором швейной фабрики, еды в семье не хватало и мать меня кормила грудью до полутора лет.  Видно поэтому, у нас, мужчин,  такие слабости к женским прелестям проявляются.

   Рос я слабым и болезненным ребенком, часто сверстники обижали, и драться я не умел, и не любил. Может поэтому, во мне так развилось чувство к справедливости. Так и в России было, кого больше всех угнетали, тот больше всех и участвовал в революции. Я мечтал стать сильным и смелым, помогать бедным и несчастным. Поэтому, как только я начал читать, а читать я начал рано, книги поглощались мной с запоем. Телевизора, тогда ведь не было. Вместе с героями книг я плавал в «Наутилусе», воевал в Африке, путешествовал на Северный полюс и участвовал в революции. Да, тогда для нас, участники революции были героями, которые боролись за освобождение народов от гнета капиталистов. Это сейчас они уже не герои, но тогда, мы все по-другому воспринимали.

  Вот только бабушка меня все останавливала, говорила, что надо верить в бога. А что я тогда понимал? Время было совсем иным. Это теперь молодежь мечтает о «бабках», машинах и квартирах. Мы же мечтали быть капитанами дальнего плавания, летчиками, космонавтами, изобретателями, но никак не официантами, продавцами и спекулянтами. Было такое слова, в советское время, сейчас они называются бизнесменами. В общем, по идейным соображениям, мне по душе больше социализм, чем капитализм, с его «звериным оскалом», как раньше писали. Согласитесь, ведь что-то в этом есть в действительности.

   Я мечтал о многих  профессиях, зачитывался книгами о майоре Пронине, сотруднике КГБ,  книгами  Льва Шейнина, о следователях, поэтому хотел быть и следователем, но не милиционером. Уважение к милиции было, но не настолько, чтобы эта профессия привлекала.

  Возраст подходил и возникал вопрос об армии. Братья старшие к тому времени уже давно отслужили, поженились и проживали отдельно. Родители у меня были, к тому времени, уже преклонного возраста и мне можно было отказаться от призыва, в связи с необходимостью оказания помощи родителям. Но я не хотел быть «маменькин сынком», так тогда это называлось, и выбрал армию. Как говорится, пошел «исполнять священный долг перед Родиной». Не плохо ведь звучит.

   Было у меня среднетехническое образование, поэтому призвали в технические войска. Сейчас они называются космическими. Это были сверхсекретные части, разбросанные по всему Союзу, они управляли космическими спутниками, как военными, так и гражданскими. Я же служил под

Симферополем. На третьем году службы, познакомился я с девушкой, настоящей украинской красавицей, Лилей. Высокая, чернобровая, с копной волос на голове, большой и красивой грудью, в общем, красивая девушка. Каждый выходной, а тогда я уже был сержантом, «дедом», я проводил в городе, в увольнении, я мог себе такое позволить.

   Лиля работала секретарем, в отделении милиции, хотела поступать  в юридический институт. Я тоже хотел учиться, но еще не решил, куда и зачем. Метался в поисках. По специальности, после окончания техникума, я был электрик, но работа на заводе меня не прельщала. Когда меня демобилизовали, Лиля предложила мне остаться в Симферополе, пойти работать в милицию, постовым, а потом вместе поступать в Одесский юридический институт. На ее предложение, я просто рассмеялся и спросил у нее, как она представляет себе, меня в форме милиционера. Вот такие дела.

   Я вернулся  домой, к родителям, пошел работать на завод и стал думать, куда пойти учиться. Приятель мой, Виктор, стал готовиться поступать в юридический институт, чтобы стать следователем прокуратуры. В общем, склонил меня тоже, так как я сам не знал, чего хочу. Он получил рекомендацию из прокуратуры, там работала его жена, и поехал поступать в Харьковский юридический институт, а я поехал в Воронеж. На Украине поступать не захотел, да и рекомендации мне никто не давал, и украинский язык, я не очень – то знал, чтобы на нем учиться. Родителям не нравилась моя идея, они рассчитывали, что я буду жить с ними, но мешать мне не стали. Мне же хотелось, как теперь говорят, экстрима. Что ж, я его получил и получаю по жизни вполне, даже сейчас, находясь в камере «Матросской Тишины», в возрасте 64 лет. Экстрим – так по полной.

    Вернемся, однако, к своим баранам. Я решил, что буду поступать на юридический факультет и стану следователем. В Воронеже я провалился на первом же экзамене, сочинении. Вернулся назад и с удвоенной силой стал опять готовиться. На этот раз, я уже выбрал Ленинград. Город Герой, город истории России и Революции, манил к себе своей славой, своим величием. Но опять я срезался на сочинении. Ошибки, ошибки и еще раз ошибки. Передо мной возник вопрос, как у Гамлета: «Что делать?»   Домой возвращаться я не хотел, скучно там было. И тут приятель, у которого я остановился, познакомил меня с экспертом райотдела милиции. Услышав мою историю, он и предложил мне идти работать в милицию. Объяснил мне, что при поступлении в университет, я буду пользоваться льготами, могу получить комнату в коммунальной квартире, если женюсь, в советское время их предоставляли милиционерам, а по окончанию университета, могу работать следователем МВД, что фактически то же самое, что и следователь прокуратуры, только другая категория дел.

   И вот, без всяких связей и протеже, я обратился в Октябрьский отдел милиции. Постовых всегда и везде не хватало. Хотя руководство все время обещает, что как повысят зарплату, то в милицию на поступление, будет очередь «людей в шляпах», стоять. В то время фраза: «люди в шляпах», означало, имеющие высшее образование. Но не очень они видно шли. Хотя надо признать,

наличие среднетехнического образования, мне помешало.  Не хотели брать на должность милиционера. В милиции, в то время не все офицеры, были с таким образованием. В конце концов, мне удалось убедить начальника кадров, что я согласен на должность постового и на большее пока не претендую. Но это было еще не все. В то время, в милицию брали только по набору от коллектива завода или фабрики и через райкомы партии. Поэтому меня направили на Ленинградское Адмиралтейское объединение, которое рекомендовало меня для работы в милицию. У них желающих не было, поэтому они с удовольствием дали рекомендацию, тем самым выполнили разнарядку райкома партии. Им хорошо и мне приятно.

  Так в сентябре 1970 года я попал в милицию и через пару недель уже стоял на посту в качестве стажера в городе-герое Ленинграде. И, между прочим, гордился этим.

Оперуполномоченный

Отработав, на заре своей карьеры, полтора года постовым милиционером, я стал активно продвигаться к своей заветной мечте: работе следователем. Именно для этого поступил в Ленинградский государственный университет им. Жданова, на вечерний факультет. Как я и ожидал, наличие у меня среднетехнического образования и поступление в университет, привлекло внимание руководства к моей персоне. Вызывает меня, как-то заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску капитан милиции Борнев Анатолий Андреевич (а тогда, надо сказать, были отделения милиции, а не отделы, как сейчас, и звания у всех были на порядок ниже. Полковник – это как сейчас генерал, единицы насчитывались, а генерал вообще один на весь город был), и говорит: «Чего тебе на посту стоять, давай в уголовный розыск». Я ему и отвечаю, что я следователем хотел бы быть. «Ничего, – отвечает Анатолий Андреевич, – и следователем поработать успеешь. Поработаешь в розыске, узнаешь, как дела раскрываются, и перейдешь в следствие». Я подумал и согласился, но с одним условием – что дадут возможность учиться на вечернем. На том мы и сошлись.

Все ребята в розыске были, как на подбор: работали с полной отдачей, сутками не отдыхали, домой никого нельзя было выгнать, когда шло раскрытие, – и ведь это добровольно, никто не заставлял. О «бабках» не вспоминали и о взятках или «крышевании» не мечтали: в ходу были другие ценности. Трудно было, интересно было, экстрима всем хватало по полной. И я тоже увлекся, розыск полюбил, на работу каждый день рвался и о другой уже не мечтал..

  Единственное, что давило – это раскрываемость преступлений. Показатели. Оказалось, что главное в жизни милиции – это именно они. Я быстро понял, что, к сожалению, качество работы розыска и показатели совсем не обязательно взаимосвязаны. Ведь показатели – это некие цифры, а они имеют свойство регулироваться, причем искусственно. Но, чтобы понять эту истину, мне уже потребовалось какое-то время.

  Представьте: шла упорная, тяжелая каждодневная борьба за показатели. И выражалась она, прежде всего, в том, что не все заявки граждан регистрировались в книге происшествий – ведь далеко не все преступления можно раскрыть! В то время, согласно приказа министра МВД, при обращении граждан в отделение милиции, дежурный по отделению, был обязан заполнить в журнале соответствующие графы, выдать заявителю корешок заявления и вызвать оперативника. Однако приказ приказом, а действительность была совсем другая: дежурный, после общения с заявителем, сразу же вызывал инспектора уголовного розыска (теперь это оперуполномоченный), тот принимал заявку и докладывал о ней руководству. Руководитель, рассмотрев материал, писал на нем номер, под которым должна регистрироваться заявка, и фамилию исполнителя – инспектора, которому предстояло работать с делом. Вся изюминка процесса заключалась в том, что если руководитель обводил буквы на материале кружком, то дежурный материал регистрировал, если нет – то просто, без регистрации, отдавал его исполнителю. И в данном случае все беды ложились на опера, только он теперь отвечал за все: за отсутствие регистрации, за не возбуждение уголовного дела, за сокрытие преступления от учета – вплоть до уголовной ответственности. Уже приобретя достаточный опыт работы в розыске, и определенный авторитет, я спросил у одного из руководителей, для чего мы прячем преступления, ведь мы обманываем только себя. Он мне ответил: «Это политика партии и правительства, направленная на искоренение преступлений». Получается, что спрятанное преступление все считали несовершенным.

   Помню, как-то приезжала к нам делегация из Японии. В дежурной части отдела милиции (сейчас это называется управлением) висели различные графики: количество совершенных преступлений и их раскрытие, в общем, отчетная статистика. Все эти графики производили впечатление на посетителей, особенно если они в работе милиции ничего не понимали. Я находился в дежурной части, когда начальник отдела привел делегацию и стал показывать им эти графики и рассказывать о наших показателях раскрываемости. Тут он и назвал цифру раскрываемости преступлений, и, если мне память не изменяет, она составляла 99,8%. Услышав эту цифру, полицейские из Японии попросили назвать ее еще раз, решив, что они ослышались, а потом, переглянувшись, – рассмеялись. Для любого полицейского было ясно, что таких показателей просто быть не может, ведь мы работаем не в деревне, где все про все и всех знают. Существуют общие объективные и субъективные причины существования преступности, и их не переделать ни при социализме, ни при капитализме. Но в нашей стране в то время это никого не смущало, раз уж партия сказала: надо, все ей ответили: есть. Но хочу отметить, что этот чудный опыт «раскрытия» преступлений используется в полной мере и сейчас, несмотря на то, что партии, руководящей и направляющей, больше, вроде, как бы и нет.

   Можно, сколько угодно играть в реформы МВД, делать вид, что что-то меняется, самим себя реформировать, но пока милиция-полиция работает на статистику, суть идущих процессов не изменится. Я уверен, что правоохранительные органы не должны иметь прямого отношения к статистике. Она должна, лишь бесстрастно фиксировать все, что происходит в действительности, в сфере правонарушений, давая понять, достаточен ли личный состав, хорошо ли он экипирован и как можно повысить эффективность работы милиции.

   В связи с этой самой пресловутой раскрываемостью, у меня произошел как-то интересный случай. В один из дней, я был дежурным по отделению милиции, по линии уголовного розыска. Поступает нам заявка о совершенной квартирной краже в районе Покровки. Машин у нас тогда было мало, и я просто на общественном транспорте добрался до места происшествия (благо, проезд тогда для нас был бесплатный). Картина, вижу, обычная: квартира находилась на первом этаже, и грабитель проник в нее через окно, похитил различные вещи и бытовую технику. Убедившись лично, что имело место преступление, я позвонил дежурному по отделению милиции и попросил прислать следователя с экспертом. Дежурный попросил меня перезвонить и пошел докладывать о событии руководству.  Через какое-то время я перезваниваю дежурному, и мне поступает команда все оформлять самому, пришлют только эксперта. А это значит, что надо самому принять заявление, провести осмотр места происшествия, зафиксировать следы проникновения и обежать соседей – может, кто-то что-то видел. Оформил я материал, приехал обратно в отделение, доложил своему начальнику, он же заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. А он мне и говорит: «Раз ты все оформил, пусть дело у тебя и остается». Получается, что, хоть я и не проявлял инициативу, но все равно был наказан, ведь «земля», на которой произошла кража, была не моя, я обслуживал совсем другую территорию. Но возмущаться в таком случае было бесполезно, надо было искать: главное, чтобы заявители видели, что работаешь, и не побежали бы в прокуратуру. Что делать: пошел «шерстить» по территории – конечно, не один. В этом отношении, мы все дружно работали, независимо от того, чья «земля». Начали проверять: кто из новых жильцов появился, кто чем торгует, кто загулял, ну и так далее. Собираем информацию: кто шепнет на ухо, кто и «стукнет» по старой привычке, а мы все обрабатываем, проверяем.

  Тут в поле нашего зрения  и попал один паренек. Назовем его Николаем. Загулял парень, без работы болтается, пьет. Живет один в коммунальной квартире. Соседи подтвердили, что видели, как пьяный Николай тащил домой вещи. Пришли мы к нему в гости, а у него еще и барахло, и бытовая техника в комнате лежат. Сверили все – наша техника, та самая, из квартиры. Николай признался, делать было нечего, рассказал, куда остальные вещи продал. Собрали, оформили мы все, как следует.  И я, гордый, доложил руководству: так и так, раскрыл преступление, и не просто преступление, а квартирную кражу, давайте следователя, возбуждать уголовное дело надо. Как-то странно, посмотрел на меня наш руководитель Лукин Александр Иванович и говорит: «Бери-ка материал и иди докладывать начальнику отдела». Я так и обалдел, с чего это вдруг? А Лукин мне и объясняет, что выезд следователя возможен только с личного указания начальника отдела. Делать нечего, я материал в руки и вперед.

  Приезжаю на Садовую – там находился кабинет начальника отдела и следствие. В то время начальником у нас был Ландышев Эльмир Михайлович: невысокого роста, плотный, рыжеватый. Хитрый до ужаса, но своих сотрудников в обиду не давал.  Знал, кому что на самом деле надо и как решать свои и чужие проблемы, и его очень уважали. Дважды лично от министра получал внеочередные звания: подполковника и полковника.

Вот ему я и докладываю, что была совершена квартирная кража два месяца назад. В результате оперативно-розыскных мероприятий мы раскрыли преступление, преступник задержан, вещи изъяты, необходим следователь для возбуждения уголовного дела. Тут Эльмир Михайлович мне и говорит: «Почему ты приходишь через два месяца с этим материалом? Где ты все это время был? Почему материал своевременно не был зарегистрирован? Почему следователь не был вызван сразу на место происшествия?».  От этих разных «почему», я совсем растерялся. Отвечаю, что, мол, не я все эти вопросы решаю, я только опер, я выехал на место происшествия, по указанию руководства все оформил, раскрыл преступление, а дальше все это не от меня зависело – и не ко мне вопросы

  Выслушал Ландышев меня и, вроде бы, смягчился. Говорит мне: «Прошло два месяца, а мы тут возбудим уголовное дело, чем я объяснять буду прокуратуре, что своевременно не

зарегистрировали и не возбудили его? Тебя же таскать будут, это раз. Второе: вот видишь схему?», – и показывает на стену. Встает из-за стола и подводит меня к таблице раскрываемости преступлений, которая висит у него на стене в кабинете. «В этом году уже совершено восемь квартирных краж, а прошло только полгода. В прошлом году их было 14. Значит, за оставшиеся полгода мы можем возбудить только шесть таких дел, иначе будет рост. А мы с тобой, этого допустить не должны. А если будет совершена серия краж, их ведь не спрячешь. Все понял?».

Я, конечно, понял. «Бери, – говорит, – свой материал и иди с ним куда хочешь, делай с ним что хочешь». Я и пошел, преисполненный сутью государственной политики раскрываемости преступлений и недопущения роста их количества.

  Ну а с тем материалом что? Да ничего особенного – я сам выступил и следователем, и судьей. Вернул все вещи потерпевшим и приобщил Николая к гуманным методам борьбы с преступностью.

Екатерина

Дело было летом 1975 года. В Ленинграде начались белые ночи. Погода стояла хорошая, и по ночам на набережной Невы скапливались толпы людей. Приходили группами и поодиночке, пьяные и трезвые. По дороге на набережную и на самой набережной возникали разнообразные разборки и драки.

Милиции в эти дни особенно доставалось, дежурили в авральном порядке, усиленные наряды выставлялись на наиболее уязвимых и опасных участках. Но, тем не менее, преступления совершались.

В одну из ночей на Синем мосту, кстати, и самом широком в Ленинграде, нашли труп молодого человека с ножевым ранением. Свидетели показали, что была драка между парнями, потом все разбежались, а он один остался лежать.

В то время убийство было настоящим ЧП для города, совсем не как сейчас. Сразу же подключался Первый отдел Главка, так называемый «убойный». Там работали лучшие опера города, одни «зубры». В Первом отделении милиции был создан штаб по раскрытию преступления на Синем мосту, и возглавлял его начальник отдела Илюшкин Петр Иванович, в то время – легенда уголовного розыска Ленинграда. Со всех районных отделов милиции города были присланы вспомогательные силы, человек 40, и началась обычная процедура: обход территории для выявления свидетелей, проверка так называемого "подучетного элемента" – ранее судимых, проверка связей погибшего и т.д. Учитывая, что преступление было совершено на нашей территории, включили, конечно, и нас – оперов отделения и меня в том числе.

Распределял все задания и отслеживал их исполнение Мелехин Дима. Ему понравилось, как я работал на предыдущих делах, и он, так сказать, приблизил меня к себе. Конечно, я был горд этим, но за это приходилось расплачиваться: каждый вечер подведение итогов заканчивалось… выпивкой. Вообще-то я не очень отношусь к этому делу, а тут еще и каждый день, тяжело мне приходилось (пусть и звучит это, как шутка). Да и жена заметила, ворчать стала – мол, что это за новости такие, мало того, что приходишь черт знает когда, так еще и поддавший. Но работа есть работа, надо держать марку. Дима предложил как-то перейти работать в их отдел, но я честно признался, что не смогу выдержать столь напряженный "график". Дима согласился со мной, что это существенный недостаток, и на этом все разговоры закончились.

Сам Дима был заводной мужик, если где-то случалось какое-то ЧП, он обязательно подключался и помогал организацией. Я у него многому научился.

Так вот, раскрытием убийства на мосту мы занимались, но и от дежурства по отделению нас никто не освобождал. Дима часто оставался со мной дежурить, за компанию. В одно из моих дежурств, рано утром приходит девушка, назовем ее Екатерина, и заявляет, что ночью она познакомилась с тремя парнями в Сашкином саду, они гуляли по городу, а под утро парни завели ее в одну из пустующих квартир у Исаакиевского собора (тогда еще такие были) и по очереди ее изнасиловали. Катерине было 17 лет, изнасилование несовершеннолетней было уже ЧП, поэтому дело уголовное возбудили сразу. Таким образом, оказалось у нас на руках два уголовных дела – убийство парня на мосту и изнасилование Екатерины.

К делу сразу подключился Дима и предложил организовать в течение трех дней ночную облаву: надо было все-таки уточнить, кто бывает в Сашкином саду постоянно (по показаниям потерпевшей, у ее обидчиков в Сашкином саду были знакомые, и по поведению ребят было видно, что они там – не в первый раз), и провести опрос. С его помощью нам дали людей и ночью мы начали облаву.

Представьте себе: Ленинград, белые ночи, масса народу – и облава. Решили сконцентрироваться именно на Сашкином саду. По показаниям потерпевшей, именно там они гуляли и у ее обидчиков в Сашкином саду были знакомые, да и по поведению ребят было видно, что они там – не в первый раз.

Имена преступников Екатерина знала, и мы предположили, что мысли об изнасиловании у них возникли только под утро – поэтому имена эти настоящие, они их от нее не скрывали. Собрались мы в отделении около полуночи, нас было человек десять. Вышли все в Сашкин сад и решили задерживать у памятника. Окружили людей на территории и стали им объяснять, что совершено серьезное преступление, необходимо пройти в отделение милиции, где мы со всеми познакомимся и потом всех отпустим – нам необходима помощь. Народ в то время у нас был сознательный, никто не сопротивлялся, не возмущался, не буянил. Построились в колонну и направились в отделение.