Дети Лепрозория

— Нойко, — выдохнула она. Он посмотрел ей в глаза.

Ловкие пальцы обхватили горло. Ударом ноги меч отбросило в пень. Колено прилетело в солнце. А согнувшейся от боли ангел остался стоять, уткнувшись носом в живот Кираны, повиснув лишь на ее ладонях. Она насилу подняла Нойко и тихо отчеканила на ухо, пока он пытался хотя бы вздохнуть.

— Ты. Правда. Думаешь. Что я. Без оружия. С тобой. Не справлюсь?! — и отпустила.

Он рухнул ей под ноги, запоздало подтянул колени к груди и тяжело, урывками, выдохнул. Все четыре сложенных крыла дрожали. Охотница переступила через них и села на землю.

— Зачем ты служишь ей? — прохрипел он, когда смог нормально дышать и не морщиться от каждого вдоха.

— Не поняла вопроса, — Кирана мотнула головой, тряхнув короткой челкой.

— Почему ты служишь Изабель? — он привстал на локтях и посмотрел на нее в упор. — Почему?

— Потому что она — императрица, — пожала она плечами. — Это моя работа, Нойко.

Он понимающе кивнул и тут же усмехнулся.

— А если бы она не была императрицей, ты бы ей служила? — спросил он, с удовольствием отметив каверзность вопроса.

Но Кирана ответила просто.

— Я уже служила не императорской семье, а Люцифере. Хватит с меня.

Усмешку смело с лица цесаревича.

— Нет, ты не понимаешь, — он облизнул пересохшие губы, сглотнул. — Пошли со мной. Я ведь император, ты…

— Ты будешь императором, но сейчас ты цесаревич. Беглый четырехкрылый херувим. М-м, мой мальчик? — хмыкнула она и поудобнее села, опершись спиной о пень. Меч лежал в его корнях, но ничуть ей не мешал.

— Но я иду к Люцифере! — бросил цесаревич и улыбнулся, помня из учебников истории о том, как Люцифера, Алиса, Кирана и Лион выиграли войну все вместе. — Люцифера сильнее всех, ты же знаешь, ты же помнишь. Она защитит тебя от императрицы, если ты уйдешь. Она от кого угодно защитит!

— Нойко, милый, — Кирана наклонилась к нему и жалостливо посмотрела в глаза. — Она мертва, понимаешь? Люцифера мертва. И она меня не защитит, она не сможет. Она не такая. Она убила мою сестру, Нойко.

Ее ласковый голос казался излишне слащавым, будто она говорила с маленьким неразумным ребенком и просила его вернуть игрушку. Нойко от негодования вскочил и сжал кулаки.

— Она жива! Я это знаю! Знаю!

— Нойко, она у меня в кабинете стоит кристальной статуей, понимаешь? Она мертва, — Кирана тяжело вздохнула, понимая, что не в силах объяснить юноше, что после такого живыми не становятся. Да и с чего он сбежал тогда, если доказательство ее смерти доступно для него хоть круглые сутки?

— Ты слушаешь меня вообще?! Я найду ее. Я верну ее. Только… — он мигом сник и опустил голову. — Только я не знаю, где. Я не знаю, откуда она родом.

— А зачем это знать? Как вообще связан родной дом и это?

— Я бы вернулся туда, откуда я родом. А во мне ее кровь, значит, она поступила так же.

— Мда-а, — протянула Кирана, но спорить не стала. В какой-то мере логика в этом присутствовала. Люцифера ведь вернулась в свой родной город, когда сбежала. Правда, она уничтожила его при этом, дотла сожгла, убила вассала округа, но технически Нойко в этом попал в точку.

— Я знаю, откуда она, — кивнула Охотница. — Тебе в округ Быка. Это на запад, карту должен помнить наизусть. До получения крыльев она была наследницей клана Лошадей. Но после пожара ее удочерил глава клана Быков. Сейчас его уже нет в живых, — Кирана прикусила язык, чтобы ненароком не сболтнуть, что убила его Люцифера собственными руками. — Но больше ниточек нет. Да и эта весьма сомнительна — город сгорел тринадцать лет назад, сейчас там все отстроили заново.

— Вы были подруги, да? Раз ты все это знаешь? — Нойко сел перед Кираной, подобрав ноги и опустив крылья, и с предвкушением уставился на нее.

— Нет, — хмыкнула она. — Не были. Но что-то я, все же, знаю.

— Кто-то еще знает ее, как ты? Или лучше.

Помедлив, она кивнула.

— Хоорс.

— Это?

— Умер уже, — и снова поморщилась. Бывшему фактотуму Изабель отрубили голову. — Алиса. Лион.

Все не подходили, и Нойко разочарованно поджал губы, как это делала иногда Изабель.

— Но раз из друзей только ты и знаешь мало, то, может, она кого-то любила, нет? Я же должен был откуда-то взяться? — он с надеждой посмотрел оленихе в глаза. И в увидел в отражении усталых оленьих глаз свое отражение — нелепо взъерошенные черные волосы, грязные следы за лице.

— Ну, таких деталей я не знаю, — запнулась она. — Но она любила Хоорса. И у них что-то было с Лионом еще на войне, я не знаю точно.

На ее пожимание плечами он скривился. И в то же время обрадовался. Может, отец был родным.

— Я не знаю, что еще рассказать. Если что-то нужно — спроси конкретнее, — поразмыслив, сказала Кирана.

— Нет, мне хватит и этого, — он довольно улыбнулся и бросился ей на шею, как раньше, в детстве. Уткнулся в плечо, укрыл крыльями. — Спасибо, Кира.

— Пожалуйста, Ной, — она неловко приобняла его, хмыкнув старым именам. Тогда он называл ее не иначе, как «Кила», совсем не выговаривая имя полностью. Теперь же он вырос, и даже его крылья могли укрыть ее вместе с ним. Взрослый безрассудный мальчишка.

— Скажи, Кир, а ты будешь служить ей? — он отпрянул и настороженно, с надеждой, посмотрел ей в глаза.

— Кому? — прошептала она, непонимающе вскинув брови.

— Люцифере. Когда я верну ее. Я ведь сделаю ее своим регентом вместо Изабель.

— Нойко…

— Ты будешь ей служить? — повысил он голос, отстраняясь.

— Но это невозможно, Ной, она же мертва!

— Будешь?! — громче спросил он. — Ответь! Ответь честно!

Кирана опустила глаза, вздохнула, вспоминая сумасбродную ангелицу, буквально полностью состоящую из упорства, воли, силы и безумия. Как вспомнила и то, что раньше была готова отдать за нее жизнь.

— Будешь?! — он стоял над ней, сжимая кулаки, и тяжело дышал. Он верил, что вернет женщину, статуей сторожившую ее кабинет. Верил, что она будет править. Верил, что Киране придется сделать этот выбор. Нет, не верил. Знал.

— Буду.

#3. Со щитом иль на щите

Всполохи огня сгущали тени. Сама тьма леса хищно скалилась, по кругу обходя лагерь. Выжидала, когда добыча уснет крепким сном или хотя бы бросит свою затею. И тогда можно будет накинуться на заячьи тушки, уже успевшие остыть. Можно будет ухать, фыркать и выть над ухом, не давая спать ни часа, ни минуты. Можно будет, дьявольски хохоча, высыпать на голову несчастного тысячи кошмаров.

Берингард медленно поднялся, посильнее укутался в плащ из медвежьей шкуры и отошел в темноту, заслонив спиной огонь. Во мраке лиловые звезды светили ярче. И ярче их всех — звезда Самсавеила на востоке. Если идти строго за ней, то неизбежно попадешь в Райский сад. Так говорили ангелы. Чушь. Но одно было верно — эта звезда указывала дорогу к городу ангелов, к замку императрицы Изабель. Звезда вела в Имагинем Деи. К Берси.

Сверившись с небом, он вернулся к костру, сел на упавшее дерево и принялся дочерчивать круглую карту ножом по земле.

Вроде все было верно — за западе, в краю Осьминогов, бухта. Говорят, солнце всегда садится в море и эту красоту не передать словами. Врут, поди. И про море — воду без конца и края. И про солнце, тающее на горизонте, будто масло на сковороде.

Зато на востоке, тут уж точно без обмана — горы. И стоит только подойти к ним, приблизиться, голову задрать, пытаясь углядеть вершины, как дух захватит. А там, на самом верху, почти в небесах, ангелы. Живут в своем городе, словно муравьи крылатые, посылают своих чудовищ по весне за чужими детьми, вершат дела, судят, Конфитеор треклятый от лепры выдают и думают, что их вера в Самсавеила кого-нибудь спасет.

Раньше было проще. Была Люцифера, и не нужен был никакой Самсавеил, хоть он, будучи богом, и вершил все на свете. Было легче, в «дикую гарпию» хотя бы верилось, она прилетала, по улицам ходила, как обычная женщина, и ничего из-под ее хищного взгляда не могло ускользнуть — где что разрушилось после боев с кошками, где и сколько раненых, больных, изувеченных и искалеченных войной. Ничего от нее нельзя было спрятать. И она казалась настолько живой, взаправдашней, что даже мир вокруг нее был больше похож на сон. Бессмысленный и нелепый.

А потом она исчезла.

Чтобы затем вернуться настоящим адовым проклятием. Чудом, что не дошла до округа Медведя. Чудом. Так недолго и в Самсавеила поверить и его благодать.

Говорят, она обезумела. С кошками спелась, с зачинщиками войны, преступниками, шисаи, с самой Химари, принцесской кошек. Унесла в могилу троих вассалов и едва не перерезала глотку Изабель. Говорят. Лучше бы эта гарпия сделала то, что намеревалась, уж она-то на троне не допустила бы того, что происходит. Она бы закрыла Имагинем Деи, она бы раздала лекарства всем, она бы смогла, победила, справилась. Кто, как не она?! Но она лишь стояла статуей в каждом городе и сторожила покой умерших. Люцифера охраняла мертвых, не живых. И не было ей никакого дела до того, что забирают детей у родителей. Ей было все равно, что люди умирают от лепры. Все равно. Она оставила после себя Изабель, которая, видно, так перепугалась встречи с ней, что разве что перестала сдирать шкуры с диких кошек, да и только. Что-то там упорядочивала у своих охотниц и ангелов, с экономикой разбиралась, ресурсами. И сына завела, будто зверюшку — четырехкрылый мальчишка, цесаревич, наследник. Очередной чей-нибудь детеныш, оторванный от плачущей матери. «Счастливчик», получивший целых четыре крыла, а не два, как все. «Счастливчик», не умерший в стенах Имагинем Деи.

Повезет ли так Берси? Вдруг маленькая косолапая мишка станет четырехкрылой, херувимом? И займет трон, когда вырастет. Вспомнит ли мишка, что когда-то у нее был отец? Или для нее «папой» станет император Лион, ястреб империи, бывший генерал? Будет ли она любить его сильнее родного отца? А что, если станет обычным ангелом? Сбежит ли? Вернется ли в отчий дом? Многие ведь сбегают. Он укроет ее, спрячет свою крылатую мишку ото всех. А если у нее не вырастут крылья? Если она станет бескрылой после Имагинем Деи — охотницей? Вспомнит ли, когда придет в родной край на «охоту»? Будет ли тосковать? А если умрет? Если мишка не выживет? Большинство ведь не выживают. Если она не переживет, что будет тогда? Что будет с ним самим?

— Берси, — бессильно прошептал он одними губами и сжал ладонями виски. — Мишка.

Нет, нельзя допустить этого, нельзя отдать им Берси, нельзя. Они уничтожат ее. Они уничтожат ту, кем она была. Мишка Берси перестанет существовать, и они назовут ее новым именем. Утопят прошлое в ее же криках. Засыплют ее же болью. И она будет звать его по имени, пока не забудет и имя, и его самого.

Он тряхнул головой, закусил палец и несколько раз глубоко вздохнул. Ну уж нет, он вытащит Берси. Хоть из объятий самой Изабель ее придется вызволять! А если нет… Если нет, то он заставит Изабель пожалеть. Что у нее есть дороже сына? Ничего. Значит, будет платить им. Квиты, а дальше жизнь ему уже не нужна. Он закончит то, что не сумела довести до конца Люцифера. Медведь не хуже гарпии.

И с большим остервенением он принялся расчерчивать границы округов. Вот Медвежий край — ровно посередине, что до восточных гор, что до западной гавани — идти одинаково. Несколько месяцев. И медлить никак нельзя, ангелы летают быстро, остается лишь надеться, что мучить мишку они начнут, когда закончится призыв во всех округах. Когда детей для жатвы будет достаточно.

А ему остается лишь преодолеть расстояние. И легче всего пойти по руслу реки. Берингард схематично начертил широкую реку через край Оленя. Она утопала в Хэбиных болотах — логове змей, ящериц и лягушек. А затем растворялась тысячами речушек и ручьев округа ангелов. Осталось только пересечь границу между Медвежьим и Оленьим округами по реке, потом пройти топи, затем степи и горы. Немного. Немало. И лишь бы не свернуть раньше или позже, округа — словно расчерченные пояса от территории ангелов. В первом поясе Осы, Быки, Змеи, Лисы. Во втором Волки, Олени, Куницы, Кроты. И только в третьем поясе округ Медведей. В третьем из пяти. И весь остров, словно стеной от мира, огорожен горным хребтом. На вершине ангелы, а чем западнее, нем ниже горы, в округе Осьминога их нет совсем. Не заблудишься, но все же.

Треклятое место. Самсавеилом забытый остров посреди бездонной лужи. Тридцать пять лет назад Берингард слышал, как принцесса кошек, шисаи Химари, называла империю Лепрозорием, цирком уродов, театром безумцев. Тогда его злила ее жестокая шутка. Но сейчас он не мог подобрать слов точнее.

* * *

По каплям возвращались силы. И так же по каплям исчезали. Новый вдох, насколько хватило звериных легких. Выдох. Перестраивалось зрение, в мир возвращались исчезнувшие краски. И полигон медленно окрашивался в алый, багряный, бордовый. Приглушеннее становились запахи, и терпкий аромат крови не так настойчиво бил в нос. Звуки становились мягче, смазаннее.

Вдох. И вместе со вдохом вобрать в себя жалкие крохи силы Самсавеила. Впитать их шкурой, втянуть львиным носом.

Выдох. Распределить по телу.

Звериная лапа перед самой мордой медленно приобретала вид человеческой руки.

Вдох.

Выдох.

Когти втянулись, оставшись обломанными ногтями. Два вырвано с корнем. Кумо!

Вдох.

Легкие перехватило, сердце тяжело толкнуло звериную кровь в голову.

Выдох.

Сузившая грудная клетка вместе с уменьшившимся сердцем, пропустив несколько глотков воздуха и пару ударов, пришли в норму. Самое сложное позади.

Вдох.

Тело напиталось.

Выдох.

Окончательно опала шкура. Ворох густых смоляных волос осыпался на лицо.

Со следующим вдохом и выдохом все закончилось. Вернувшаяся одежда тут же пропиталась кровью, мерзко закапало с разбитого носа. Песок жадно ловил каплю за каплей и вбирал их в себя. Кровожадный песок.

— Ты так и будешь лежать? — зазвенело над ухом. Да так громко. До зубной боли. Тора запоздало провела по ним языком. Все на месте, но парочка сильно шатаются. Кумо!

— Сейчас, да… сейчас… — она подобрала под себя лапы, встала на четвереньки и еще раз вздохнула. Плечи и хребет задергало судорогами.

— Встань, когда с тобой говорит верховный шисаи, — голос жесткий и спокойный. Тора подняла голову, тряхнула волосами, убирая их с лица, и глянула на него. Тигриные лапы не дрожат, только хвост чуть-чуть ходит из стороны в сторону. Широкие лиловые штаны даже не помялись, мешковатый хаори ровно лежит по плечам, будто с иголочки. Кумо! Он даже дышит ровно, словно не устал!

Но на белоснежной рубашке кимоно пятна крови. Да и его ли собственной?.. Руки в полосах шрамов. Есть! Все-таки не смог без силы Самсавеила! Волосы собраны в хвост, но одна прядь выбилась. Жаль, не удалось его вымотать, оставалось-то совсем немного, самую малость, и он бы взмолил о пощаде.

Тора широко улыбнулась, но треснувшая губа отозвалась жгучей болью. Кумо! Ага, вымотаешь его. На нем ни царапины, зато на ней живого места нет.

Она осторожно поднялась, покачнулась, широко расставила лапы и, балансируя хвостом, осталась стоять. И тогда ощутила, что на теле как раз таки куча живых мест, и потому так больно. Все живое. Каждая клеточка тела как будто кричит в агонии, что она чудом не умерла.

— Тора, — голос вывел из оцепенения. — Подойди.

Она медленно сделала пару шагов в сторону кота. Перед глазами все плыло.

— С этого дня ты — пятая шисаи храмов Самсавеила.

Слава Самсавеилу, с третьей попытки удалось. Или с четвертой? Не важно. Главное, что она стала полноправной жрицей Самсавеила. Уж теперь-то они станут ее слушать! Уж теперь-то они не будут так легкомысленно относиться к ее идеям и просьбам.

— Отныне они, омытые твоей кровью — твои слуги, твои помощники, твои хозяева, — на плечо легла тяжелая перевязь ритуальных ножей. Все тело окатило тягучей энергией Самсавеила. Хватило сил даже выпрямиться и открыть глаза полностью. Попытаться. Потому что один едва не пульсировал. Рассеченное веко слушалось плохо.

— Повинуюсь воле твоей, — тихо отозвалась она и облизнула разбитые губы.

— Отныне он — продолжение рук твоих, воли твоей, силы твоей, — тонкий белоснежный клинок плавно лег в ножны, провернулась рукоять до щелчка, лиловые письмена опутали посох и остались гореть. Кот протянул бо Торе. Она осторожно приняла его и с облегчением оперлась, прижав к плечу. Провела пальцами по камням гарды, стиснула кожаную оплетку рукояти. Выдохнула.

— Повинуюсь воле твоей, — прошептала и сглотнула. Железный вкус крови уже даже не чувствовался.

— Отныне они — твоя защита, твоя поддержка, твоя опора, — он протянул ей сложенный нагрудник из кожи, покрытый стальными пластинами, и наручи.

— Повинуюсь воле твоей, — она прижала их к груди, едва не скривилась от боли, одна из пластин впилась в рассеченный живот.

— Теперь ты решаешь, кем тебе быть. Какова твоя судьба, твой путь, — он медленно подошел и тепло, по-отечески заглянул ей в глаза. Если бы было разрешено ритуалом — обнял бы. Но разница в рангах и торжественность момента не позволяли.