Дети Лепрозория

В прошлые разы, стоило только ему понять, что ей его не победить, он заканчивал экзамен и тут же подхватывал и уносил в тайный храм Самсавеила восстанавливаться в священных водах. Он и сейчас едва сдерживался, чтобы не подхватить ее и не повести по горным ходам в святилище. Закончит ритуал — точно отведет. На то он и отец. Слишком заботливый, слишком сильно любящий единственную дочь.

— Слушай сердце, слушай душу, — продолжал он, — именно их голосом говорит с тобой Самсавеил.

Лицо Торы, исполосованное кровавыми ручьями, исказила гримаса презрения.

— …, которого больше нет! — прошипела она сквозь зубы.

Но шисаи продолжал, как ни в чем ни бывало.

— Твоя священный долг — служить ему, его воле. Ты шисаи, а значит, нет у него другой опоры, кроме тебя; нет иных рук, кроме твоих; нет иных глаз, кроме твоих; нет иных ушей, кроме твоих; нет иного голоса, кроме твоего.

Внутри львицы все закипало. Нет у Самсавеила рук?! Да у него две руки, как у всех, и крыльев шесть! Нет иных глаз? Да он видит все и везде, для него нет преград! Нет иных ушей? И слышит он тоже абсолютно все, и знает все! Нет голоса? Он говорит, когда хочет, может даже не вслух, а в твоей голове, и мысли читает. Нет опоры?.. Это без него ни у кого нет опоры, ему же не нужен никто, кроме его возлюбленной. Ему не нужен даже его мир.

— Служить ему…

— Кому?! — перебила его Тора громче и тяжело выдохнула через нос. — Кому я должна служить?! Ответь мне!

— Самсавеилу, — спокойно отозвался верховный шисаи, будто объяснял простую истину ребенку.

— Кому?! Тому, кто бросил нас? — прошипела она и, подобрав бо поближе, оперлась на него всем весом. — Мы… Вы — ты и Химари — выполнили свою задачу, исполнили этот ваш священный долг — вернули ту самую Еву Самсавеилу. А что дальше? — фыркнула она. — Что?

— Тора, — звонкий голос резанул по ушам, и девушка тут же их прижала. С порожек храма уже спрыгнула мать, такая же шисаи, львица, и широкими шагами подошла к говорившим. — Прекрати немедленно. Это священный ритуал, дай верховному шисаи закончить.

— Вы вообще меня не понимаете? Ритуалы то, священный долг се, служи Самсавеилу, повинуйся, — передразнила она, зло шипя сквозь зубы. — Раз вы такие умные, раз вы самые лучшие шисаи, самые талантливые воины этой империи, самые опасные преступники в годы немилости, и прочее бла-бла в вашу честь. Раз вы такие замечательные, может, вы ответите мне, наконец, что дальше? Мы не нужны больше Самсавеилу, он получил свою Еву и исчез к кумо Самсавеиловым кумо знает куда!

— Тора! — на два голоса.

— Уже сто восемь лет и три жизни как Тора! — взревела она. — Я жду ответы! Он получил, что хотел, и бросил нас в этом лепрозории одних. Мы ему больше не нужны. Может, и жизней у кошек теперь всего одна, а не девять, ведь в них нет никакого смысла. В нас больше нет никакого смысла! Нет смысла быть шисаи!

— Дочь, — Химари осторожно, примиряюще разводя руками, подошла почти вплотную. — Послушай.

— Я не желаю вас слушать, не желаю! Я устала вас слушать, слышишь? — Тора отступила на шаг, лапы загудели. — Я устала слушать ваши лекции, я устала от ваших тренировок. Зачем оно все? Зачем вы это делаете?

— Тора, мы — я, твой отец и твои братья — последние шисаи, и мы должны воспитать новых шисаи, мы должны помочь Люцифере. Это ты понимаешь? — Химари отступила к отцу и за спиной крепко сжала его ладонь, ища поддержки.

— Да вы с ума сошли, — она вытерла с губ сочившуюся кровь. Слишком резко. Только схватившиеся раны треснули по спекшимся коркам. — Кем я должна стать, чтобы вы меня услышали? Кем?! Вот я шисаи, вот я стою перед вами, и что? Вы даже не пытаетесь понять меня, даже не стараетесь понять то, что я вам говорю, что уже много лет талдычу как говорящий ворон! Что я должна сделать, чтобы заслужить ваше понимание? Как я могу снять эти кумовы шоры с ваших глаз? Лепрозорий умирает, вы разве не видите?! Без Самсавеила, без его силы мы просто сдохнем здесь. Все его подземные священные реки скоро обмелеют, а вместе с ними нас уничтожит лепра. Мы уничтожим сами себя, понимаете вы это или нет?

— Мы шисаи, Тора, — отец приобнял мать за плечи. — И наш долг служить…

— Вы меня совсем не понимаете, — она увереннее оперлась о бо, выпрямилась. Перевела взгляд с отца на мать. Старые глупые кошки. — Я говорю вам — улетел Самсавеил. Мы… вы больше не нужны лепрозорию. Понимаете? Вы учите ритуалы, но без его силы, без его рек они не будут работать. Понимаете? Вы служите в храмах богу, который нас бросил, которого с нами нет. И на самом деле никогда не было, он использовал нас ради своей Евы, не надо было строить иллюзий о том, что он нас любит. Понимаете?! Никого он не любит. А вы тут копошитесь, тренировками себя мучаете, будто вам еще выпадет шанс послужить ему.

— Тора, ты хотя бы дослушай.

— Что дослушать? Что?! Нотации ваши? Мудрые советы? Да ни кумо они не мудрые! Вся империя по швам трещит. С лепрой стало хуже — люди мучаются, вы ночью мимо госпиталя Осьминогов походите, послушайте, как они орут. Или вы слишком праведные для этих криков? Дети стали слабее, они все чаще умирают в Имагинем Деи, а тех, кто послабее, кого и на призыве не берут, умирают от болезней. Самсавеил нас хоть немного поддерживал ради своей выгоды, но без него мы ни на что не способны. А вы даже не пытаетесь это решить. Вы только, — запнулась она, — вы только деретесь и архивы перебираете, медитируете и на закаты любуетесь. Ненавижу вас.

— Ненавидишь? — родители переглянулись.

— Ненавижу. И ухожу, — она развернулась вокруг посоха и захромала в сторону тренировочных ванн. Смыть с себя всю кровь и перевязать раны. Судя по тому, что болело все, работы предстояло много. И это отец ее щадил. Кумо, что он сделает, если рассвирепеет? Надо побыстрее уносить лапы.

— И что ты будешь делать, пятая шисаи? — донеслось вслед.

— Бороться с тем, что губит этот мир. Ведь у вас на это не хватает смелости!

#4. Диадема из детских душ

В предрассветной мгле море казалось спящим диким зверем. Его шкура вздымалась от каждого вдоха. Тихий рык доносился с ощерившихся скал. Умиротворяюще.

Тора сидела на краю древней каменной ступени и болтала лапами в воде. Соль обжигала кожу, растравливала раны, но почему-то этот акт мазохизма казался необходимым. Это было как будто лучше, чем погрузиться в священные воды Самсавеила с головой и позволить им залечить тело. Это было как будто честнее.

Еще холодный весенний ветер швырнул ледяные капли в лицо, лигрица поежилась, укуталась в хаори и закрыла глаза. Немного покоя, под покалывающую боль в лапах и ноющие мышцы. Немного отдыха перед дорогой. К кумо море, она никогда его не любила — слишком много воспоминаний, слишком много трагедий и сгоревших лет. Что ценного было в этом море, в этом Осьминожьем краю? Все с самого начала шло наперекосяк. Когда начиналась война тридцать с лишним лет назад, она даже радовалась этому совсем незнакомому миру — безбрежные воды, совсем иное солнце, совсем иные жители. За это было стыдно, ведь Химари осталась одна воевать за свою правду, которая была не более, чем ложью. Стыдно, и в то же время никак. Им пришлось учиться самим — среди бесконечных архивов кошек, в опустевшем храме. Втроем.

И вроде бы все изменилось с тринадцать лет назад, когда Химари вернулась. Как Тора скучала! Как была счастлива первые несколько лет. Но пропасть все росла. Ни конца, ни края. И выхода из нее не было никакого. Понимания — никакого! Принятия — никакого!

Сердце хотело любви, и тоже проиграло все, что можно было. Его растоптали, просто в клочки изодрали, оставив ни с чем. Даже больше, чем «ни с чем»! Оставили с пустотой, незаживающей раной.

Казалось, что стоит только преодолеть жалкую помеху, перепрыгнуть, забраться повыше, стать шисаи — и все снова наладится. И будет хорошо, просто хорошо, как было дома, в старом саду до войны.

Бо холодом обжигал щеку, но Тора все равно упрямо обнимала посох, повиснув на нем. Водила пальцами с вырванными ногтями по бороздам камней, лиловым письменам и едва справлялась с желанием рассмеяться. Смех неизбежно бы превратился в слезы. Шисаи! Пятая шисаи. Вот только ни кумо же не изменилось. Ни кумо! Она думала, если станет равной Химари и Хайме, они выслушают ее, поймут, пойдут за ней. А оно ничего не значило на самом деле. И ничего не изменилось.

Она провела через бо накопленную силу Самсавеила — все камни вспыхнули лиловым, загорелись письмена. Провернула кольца под рукоятью, но механизм не щелкнул, и руку ободрало до крови. Бо не открывался, сколько она ни пыталась. И хозяйку в ней не признавал. Кумо! Бесполезная палка, принадлежавшая покойной бабке.

И зачем только ей всю жизнь говорили, что она будет потрясающе талантлива?! Такая кровь, такие предки, такой потенциал! Ясинэ, мать Хайме, едва ли не обросла легендами по самые небеса, и если верить отцу, половина приукрашена донельзя. Но чего не отнять — она была лучшей. Лучший контроль силы Самсавеила. Тора цыкнула — ей, видимо, не достался, весь ушел к братьям, особенно старшему, Райге. Способность к практически мгновенному переходу от человеческого тела к звериному — не досталась никому, кроме Хайме. Талант в управлении священными водами — достался Тайгону. Ум и феноменальную память опять же разделили братья и почти поровну. А вот упрямство, дурной характер и непредсказуемые вспышки гнева — тут без споров, все дорогой внучке, до капли.

Чего стоит кровь Химари, из поколения в поколение — императоры, правители. Гении. Все, до единого. Безумцы. Хотя иначе, как безумием, ее собственные планы не назовешь. Как знать, может, и на императорском троне выдастся шанс посидеть. Жизней в запасе еще шесть, если не бросаться в омут с головой, это примерно века на четыре. Но если не бросаться в омут, не получится совершенно ничего.

— Жалуйся, ушастая! — рядом плюхнулся Райга, добродушно толкнул локтем в раненый бок и тут же, извиняясь, принялся чесать за ушами. — Мы тебя еле отыскали.

С другого боку мягко присел Тайгон, стянул с себя верхнее теплое кимоно и укрыл сестру.

— Если б не бо Ясинэ, возились бы дольше.

Тора заклокотала и мотнула головой, скидывая руку Райги.

— Сами вы ушастые! Пошли прочь, я знаю, зачем вы пришли, — зашипела она, стягивая кимоно, но одной рукой это было явно неудобно делать.

— Ты опять знаешь неправильный ответ, — кимоно обвернули вокруг, подоткнули, оставив снаружи только руку с посохом. — Отец и мать нас не посылали тебя искать, мы сами за тобой пошли.

— Мои поздравления, шисаи! — легкий укус за ухо заставил передернуться. — Пятая! Ты счастлива, ушастая? — Райга потянул за щеки, отчего свело и скулы, и больные зубы заодно.

— Не то слово, — прошептала она, высвобождаясь. — Еще немного, и разрыдаюсь от счастья.

На колени прилетел небольшой сверток, Тора наклонила голову, недоверчиво нюхнула. Сладко и нежно пахло любимым миндалем.

— Не отравлен, можешь даже лигриным носом понюхать. Твой любимый марципан, — Тайгон развернул обертку, чтобы было видно лучше. Бежевое лакомство запахло еще сильнее. — Кстати, насчет рыданий. Ты делиться будешь, или мы зря за тобой шли?

— Да нечем делиться, — не устояв, Тора отдала бо брату и забрала марципан. Блаженно обнюхала и надкусила. В меру сладко, в меру нежно, в меру пахнет миндалем. Ничего вкуснее не сыскать!

— Мама сказала, ты не вернешься. Ей показалось? — за ушами снова зачесали. Еще бы слезли с хвоста — вообще счастье.

— Химари не ошиблась, — с набитым ртом отозвалась лигрица. — Жаль, что она смогла понять, что я всерьез с уходом, но не смогла понять все, о чем я ей рассказала. Как об стену горох. А ведь я шисаи, что еще ей нужно, чтобы слушать меня?

— Перестать быть твоей матерью, например.

— Очень смешно. Да я бы с радостью! — фыркнула Тора и от злости принялась грызть марципановую колбаску усерднее. — К кумо Самсавеиловым это ее материнство. К кумо Самсавеиловым ранг. К кумо этот кумов бо. Все к кумо! Ничего не стоит.

— А что стоит? — Тайгон примиряюще отряхнул посыпавшиеся крошки миндаля с кимоно.

Тора запнулась, глубоко вздохнула, разглядывая марципан, прожевала лакомство.

— Люди, — тихо прошептала и боязливо перевела взгляд с одного брата на другого.

Близнецы все трое, но не спутаешь ни за что на свете. Райга самый старший, умение владеть священным огнем и талант к врачеванию — от Химари. Странно, что не рядится в кимоно, как она, и прически не плетет часами. Всегда просто в форме шоколадного цвета. Вместо маминых игл — скальпели. Казалось, обними его хоть где — неизбежно на них наткнешься. Кумов идиот и показушник. Вечно умничает и считает себя лучше других. Заткнуть практически невозможно. Вот только…

Тора насилу вытащила руку из-под кимоно и ткнула ему запястьем под нос. Райга, поняв ее без слов, стянул наручи, развязал ленты обвязок и, задрав рукав, принялся возиться над раненым предплечьем.

Вот только лечить лучше него не мог никто.

Тайгон всегда был на порядок спокойнее, невозмутимее. Хоть разом схлопнись весь Лепрозорий к кумо Самсавеиловым прямиком в ад — и бровью не поведет. Чутье феноменальное, талант к управлению священными водами еще лучше, чем у отца. Да он сам как море в штиль, Тора бы не удивилась, если бы вся вода в мире ему покорилась. И голос успокаивал. Даже одно его присутствие дарило умиротворение, дышать становилось легче, и больше ничего не тревожило.

Тора опустила голову и уставилась на колени. А что она? Со стихией поди пойми что творится. Ни лечить, ни искать не обучена, предрасположенностей никаких. Одно упрямство. Одно упорство.

— И что с людьми, а, ушастая? — в руку настойчиво тыкали тонкой рукоятью скальпеля. Судя по свежим розовым полосам на все предплечье — уже не первый раз.

— Дохнут, — кивнула она и откусила марципан. — От лепры, от болезней, от самих себя. И у меня сил нет смотреть. И терпеть я уже не могу. Думала, найду поддержку у Химари с Хайме, но где там — все сама.

Руку вернули. Тора повела плечом — снова отлично слушается; сжала и разжала кулак — не болит; раны от когтей затянулись тоже. Ногти заново не выросли, но ей и этого было более, чем достаточно. Она убрала руку под кимоно и благодарно кивнула брату.

— Всегда же дохли, — хмыкнул Райга.

— Не всегда так быстро, — Тора глубоко вздохнула. — Лепра стала агрессивнее, Конфитеор берет плохо. То ли Конфитеор хуже, а я не удивлюсь. То ли без Самсавеила лепра сильнее. А может быть даже и то, и другое одновременно.

Тайгон кивнул и загнул большой палец.

— Шисаи должно быть тридцать три, именно так распределяется энергия по всему Лепрозорию. А нас пятеро. Где-то должны быть еще двадцать семь необученных кошек. И это при условии, что все хорошо. Но без Самсавеила все плохо. Может, нас всего пять, потому что мир умирает.

Следом под кивок пошел указательный палец.

— Я боюсь умирать, боюсь, что у нас больше нет запаса жизней. И боюсь это проверять. Но надо.

Средний.

— Нужно найти другой источник для Лепрозория. Я не знаю, как. Я не знаю, какой. Но я хочу жить.

Безымянный.

— И последнее. Но не по значимости, — Тора задумчиво посмотрела на горизонт. За спиной из-за гор поднималось солнце, но море все еще лакало мрак. — Имагинем Деи.

— С ангелами что не так?

Тора пожевала губами, не зная, признаваться или нет. Одному уже рассказала — сбежал, поджав хвост, только лапы сверкали. Но они — родные братья, они поймут.

— С ангелами все нормально, от призыва к призыву, от зверей к охотницам и птичкам. Дело не в них.

— Тянешь, ушастая, — Райга дернул за ухо и несильно потряс.

— Они разрушают семьи. Я свою никогда не создам — я не могу иметь детей. Но и смотреть, как уничтожают чужое детство, мне больно.

Братья переглянулись.

— Мы, в общем-то, тоже не можем, — одновременно. — Но разве это так важно?

Тора опустила голову и прижала уши. Важно. Для нее оно было очень важно. Она никогда не хотела быть матерью, но мысль, что для нее это просто физически невозможно, сильно давила и угнетала. Из выбора это превращалось в злой рок.

Помедлив, Тайгон первым обнял ее плечи и уткнулся лигриным носом в шею. Следом за ним, обхватив сестру за талию, прижался Райга. И Тора едва не взвыла, сама не поняв, от чего — то ли от боли, так гудело все тело, то ли от разделенной с ними безнадежности.

— Я хочу, чтобы они жили. Я хочу, чтобы Имагинем Деи больше не было. Чтобы у всех были семьи, чтобы все жили так, как когда-то жила я. Счастливо, — шмыгая носом, шептала она, вжимаясь в братьев. — Я хочу позаботиться хоть о ком-то.

— Куда же ты пойдешь, ушастая? — марципан сунули поближе к носу, и рыдания заглушились.

— Сперва в мужской храм в округе Кротов, — с набитым ртом едва разборчиво отозвалась она. Проглотила. — Я почувствовала где-то там вспышку силы Самсавеила. Видимо, это последние толчки. Потом все исчезнет. Затем буду думать. Наверное, пойду к императрице. У нее под ногами двенадцатый храм кошек, там должен быть хороший тайный архив. Еще с шисаи этими. Дел по горло.

Братья переглянулись за спиной, чему-то кивнули.

— В пустыню Скорпионов, значит?

Тора закивала, подняла на Тайгона мокрые глаза.

Затылок вспыхнул болью.

И в следующее мгновение все поглотила тьма и безвременность.

Лигрица завалилась на бок, выронив марципан. Райга, поморщившись, потер руку.

— Чуть не промазал, — толкнул сестру в плечо, но она действительно была без сознания. Забрал марципан, завернул в бумагу и отдал Тайгону. Его кимоно следом, а ее хаори запахнул посильнее.

— Она бы нас порвала, если бы ты промазал. В гневе ей крышу сносит к кумо, — брат удобнее подхватил бо и помог поднять девушку. Райга закинул ее на плечо и задумчиво уставился на мокрые лапы. Штаны, стянутые обвязками по голени, намокли и уже покрылись слоем соли. Мех как-то неровно торчал, на свежих ранах бугрилась кожа. Звериные лапы от плюсны казались тоненькими для лигрицы, сухой мех обычно скрывал это. Когти обломаны, одна из подушечек кровит.

— Я лечить ее не буду, даже не проси — сама виновата. Я бы еще уши оторвал за болтание ногами в соленой воде с таким набором ран, — поправил хвост, все же проверив, не сломан ли он.

— Потом обсудим. Сейчас куда?

— В пустыню, куда же еще. В храм этот ее, будь он неладен, — Райга подбросил лигрицу поудобнее и двинулся через горы в сторону гавани, стоило запастись хотя бы провиантом.

* * *

Раун слишком быстро приземлился посреди кладбища и по инерции пробежал еще несколько метров. Остановился, сложил крылья и, уперев руки в колени, отдышался. Надо было сразу искать ее здесь, а не летать по горам и бегать по лабиринтам замка и подземелий. И как только сразу не подумал.

Императрица стояла в ногах кладбищенской девы — Люциферы. Огромная статуя выделялась среди прочих — крылья гарпии распахнуты, укрывая мертвых. Руки сложены птицей на груди, будто в мольбе за их души перед Самсавеилом. Коленопреклоненная дева защищала собой тысячи песочных часов. В каждом городе она была одинаковая — воинственная, великолепная. И только Раун знал, каким чудовищем она была. Адовым проклятием. Совершенством. Безумием воплоти.