Образование Литовского государства

Еще в XVI в. это пчельное побратимство было независима от подданства, но постепенно и оно выродилось в одну из форм зависимости от господ. То же происходило и на земле пруссов, где выражение «половина меда — но обычаю страны» было использовано Орденом при оформлении соглашений с пруссами в качестве юридического предлога для захвата земель и доходов[1407].

Подобным же образом возникала и такая феодальная повинность, как толока. Сперва это была свободная взаимопомощь в работе соседей, затем — не обязательная помощь господину, причем работников угощали на поле. Постепенно исчез и элемент добровольности и угощения, а термин остался жить, обозначая форму феодальной повинности; в источниках XVII в. это уже — гвалт (лит. tramt и pavarymas), т. е. принудительная работа[1408].

Примечательно, что этимология слова господин — viespat(i)s как бы указывает на то, что он поднялся из веси, встав над ней[1409].

Остатки патриархальных отношений существовали и на белорусских землях, подвластных Литве, притом они обнаруживают поразительное сходство с тем, что мы видим в прусской Помезанской Правде. Например, в Полесье в конце XIV в. известны категории крестьян-данников, тяглых, живших на «волынском» праве в селах (wieś, villa), состоящих из 10–12 дворищ. В дворище находился «человек со своим племенем»; по мере роста семьи ее члены продолжали «жить за одними воротами», даже когда предпочитали «есть разный хлеб» — так, не разрывая дворищной связи, семья распадалась на дымы[1410]. Это аналогично тому, что было у пруссов[1411]. Этот процесс начался еще на заре имущественного и классового расслоения и, как видим, продолжался в ряде мест уже под властью государства. Община приспособилась к государству, и местные волости «разметывали» через «старцев» медовую и грошевую дань на дворища[1412]. Не исключено, что часть «старцев» входила в состав мелкого феодального люда.

В белорусском семейном праве долго существовали следы тех отношений, которые известны нам по Кишпоркскому договору: например, выдана судом жены и сына «в виде судебного залога за долг мужа и отца»[1413]; таким образом, некогда существовало развитое право отца на заклад сыновей, а матери — дочерей: «отец — сына, мать — дочьку может запродати»[1414]; в документах, относящихся к Черной Руси, в которых идет речь о покупке земли крестьянами, отмечается, что акт покупки составлялся от имени всей семьи, но в нем не участвовал тот, кто был «в отделе от отца на своем хлебе»[1415]; аналогию этому видим в ст. 16 и 53 Помезанской Правды[1416].

В том же Полесье в Пинской земле прослеживаются остатки совладения дворищ и деления земля на жребии[1417]. Неудивительно поэтому, что, например, в Подляшье применялось и само прусское право: в описании господарских имений Гонязского, Райгородского и других упоминаются тяглые люди и сказано, что «там плат маеть быти и служба с тых люди Пруским обычаем»[1418].

Ясно, следовательно, что нет оснований отрицать существование сельской общины в Литве; неправильно писать и о «борьбе» русского «общинного порядка» с «военно-феодальным строем Литовского государства»[1419]. В свое время общинный строй был и там и здесь[1420]. К моменту включения белорусских земель в состав Литвы в них господствовал развитый феодализм, что, как видим, сочеталось с использованием общинных институтов, существующих в модифицированном виде с глубокой древности.

На материалах прусской истории (в частности, Кишпоркского договора) мы могли убедиться, что основу свободы и благосостояния пруссов уже составляла частная собственность прежде всего на недвижимость (а также и движимость) с правом наследовать, завещать, продавать, т. е., иначе говоря, основу свободы составлял аллод[1421]. Это и понятно, прусские и литовские земли дольше других в Европе сохраняли догосударственное общественное устройство, и поэтому общинная собственность успела здесь развиться в полноценный аллод[1422]. Такое развитие аллода, в свою очередь, возможно лишь при парцеллярном хозяйстве.

Спрашивается, можно ли установить, какая форма собственности предшествовала ему. Литовские данные так далеко вглубь не идут, но на прусском материале — можно. Это, как явствует из драгоценного известия Галла-Анонима, были «наследственные жребии»[1423]. Наследственные жребии — хорошо известное в общественной истории явление. Как свидетельствует история германской, византийской, русской общины, они возникают вследствие постепенного упадка коллективной общинной собственности на пахотную землю при сохранении общинных лесов, лугов, пустошей и т. п. Таким образом, мы приближаемся к источнику, породившему прусских, а также и идентичных им литовских нобилей.

Их породило то, что отдельные общинники-земледельцы по мере совершенствования орудий производства и навыков к труду (а это обстоятельство бесспорно устанавливает археология[1424]), а значит и производительности труда, и по мере разрастания бывших в частной собственности их семейств домашних имуществ (дом и двор, судя по Помезанской Правде, уже давно составляли частную собственность земледельца[1425]), в условиях парцеллярной обработки земли, частного присвоения се плодов, — обрели способность содержать дополнительную рабочую силу, а сама эта рабочая сила могла производить теперь больше, чем требовалось для простого поддержания ее.

Вот почему парцеллярное хозяйство — источник частного присвоения, создающий почву для сосредоточения движимого имущества — орудий труда, скота, денег, а иногда даже несвободных людей в руках свободного земледельца. Постепенно, по требованию все большего числа земледельцев, общинное владение пахотной землей сменялось отдельной долевой собственностью (наследственными жребиями), которая, раз полученная по жребию, постепенно попадала сперва в наследственное владение, а затем — в частную собственность отдельных семой. Это было прогрессом, ибо частная собственность в сравнении с патриархально-общинной открывала больший простор личной инициативе земледельцев.

Но при этом лишенные поддержки общины, они вследствие неравенства семей, качества земли и труда, стихийных бедствий, неурожая и т. п. причин легко подвергались опасности утратить свое первоначальное полноправное имущественное и общественное положение. В таком случае они должны были искать помощи у других более удачливых соседей. В условиях, когда земля и другое имущество свободно продается, завещается, наследуется, т. е. отчуждается (чему пример Кишпоркский договор), это неизбежно ведет к обогащению одних и обеднению других, к той самой имущественной дифференциации, которую нам рисует археология на материале первых веков II тыс. и которая непрерывно «воспроизводится» в истории общины всего средневековья (см., например, статьи Помезанской Правды о продаже наследства, о купле-продаже имуществ[1426]).

Как только один свободный земледелец экономически усиливался настолько, что присваивал себе не только орудия труда, скот, но и участок земли нескольких соседей и начинал извлекать за счет их труда прибавочный продукт, — происходила трансформация этого в прошлом трудящегося земледельца в нобиля — будущего феодала, а работающих на него соседей — в зависимых людей, будущих несвободных крестьян. Рассмотренные выше прусские акты отражают лишь один из вариантов этого процесса, который имел многообразнейшие оттенки, но по всей Литве и Пруссии он породил принципиально одно и то же: лично свободную знать и лично зависимых крестьян; крестьяне, еще сохранявшие аллод, занимали промежуточное положение с тем, чтобы их меньшинство было уже государственной властью поднято до нобилей, а подавляющее большинство постепенно попало в число лично зависимых от частного и государственного владельца крестьян. Так возникал главный признак феодальной собственности — монополия на землю формирующегося класса феодалов.

Надо учитывать, что этот экономический процесс протекал в обществе с догосударственной структурой власти, где правило вече, но имелись вожди, старейшины и жрецы, которых мы могли наблюдать по данным Вулъфстана, житий, Кишпоркского договора[1427]. Эти люди располагали, разумеется, большими возможностями к накоплению имуществ и в дальнейшем в числе первых заняли место среди нобилитета.

Наконец, еще одним источником расслоения служила добыча от походов — «бесчисленное множество» пленных, скота, коней и другой добычи, которую захватывали литовские дружины, упоминаемые Генрихом[1428]. К этому надо добавить «окупа» с иноземных городов, купцов, доходы от участия в войнах соседних стран[1429], прибыль с торговли и т. п.

Характерно, что с развитием в Литве крупной собственности на землю ограбление соседей сменяется захватом (в частности, на Руси) их территории, что осложняет историю литовского общественного строя.

Слов нет, литовские нобили и крестьяне попадают в поле нашего зрения позже, чем бы нам хотелось, но при этом они несут с собой яркие остатки своего общинного прошлого, а кроме того, мы получили представление о нем из материалов, относящихся к их прусским собратьям. Литовские источники изображают село уже соседствующим с двором окрепшего нобиля, который либо сам, либо с помощью государства небезуспешно норовит покрепче привязать к себе окрестных земледельцев.

Литовское село (villa), а также поселок (villula и «весь») неоднократно упоминаются источниками. Чтобы правильно понять сведения источников, во-первых, не нужно заранее связывать себя схемой развития от хутора к селу, ибо этнография не знает подобной эволюции[1430]; во-вторых, надо учесть, что источники рисуют село в стране, уже доброе столетие имеющей государство, а потому не может быть сел, не охваченных в какой-то мере государственной или частновладельческой юрисдикцией. Если подобные села и имелись, то в таких пущах, которые не были доступны взору информаторов хрониста.

Волынский летописец знает ятвяжские села. По его сообщению, местный нобиль Анкад обещал свою поддержку князю Даниилу Романовичу при условии «да село его не пожьжено будет»[1431]. Село, разумеется, было населено крестьянами — лишь так и понимал летописец Это слово. В летописи названа и «весь» Привище, на которую князь Даниил напал «не в велице дружине»; его стрельцы осадили один ее «конец», а ятвягов «возгнаша»; бой разгорелся «среде веси», но и тут ятвяги не устояли и бежали в «ворота»; когда сюда бросились русские, то ятвяги «побегоша и пакы не вратишася». Что же здесь означает весь? Это — укрепление, в котором укрывались «горды ятвязе» соседних волостей — злинцы, крисменцы и покенцы. Заняв укрепление, уже не стоило труда захватить жителей «ис хвороста», т. е. лесных убежищ, жечь дома и «пленять» окрестные «села», и «грады», и «дома» местных нобилей[1432].

Среди этих сел упомянуты Корковичи, где расположилось русское войско после разорения «дома», т. е. укрепления князя Стекинта. Это соло, видимо лежащее неподалеку от княжеского замка, имело некоторые особенности; в нем было только два «двора», в которых, однако, оказалось столько хлеба, что его хватило накормить все русское войско и лошадей и еще осталось; вероятно, здесь находились гумна с запасами зерна[1433].

Ятвяги — не литовцы, но они этнически и исторически тесно связаны с Литвой и позднее переселялись на ее территорию. Впрочем, в коренной Литве мы находим аналогичные поселения. Вот некоторые сообщения хронистов. Немецкие рыцари, по вторжении в Литву, «разделившись отрядами, пошли по деревням, но нашли их опустевшими: все люди с женщинами и детьми спаслись бегством»[1434]. В Жемайтии рыцари сожгли два села в Мединицкой земле и захватили mul i eres ct parvulos[1435]; на Немане по пути из Гродно они разорили villas Lethowinorum[1436]. Литовские замки лежали в окружении сел: на территории вокруг замка Оукаим упомянуты шесть сел[1437] и т. д.

Анализируя немецкие дорожники (1384–1403 гг.), Г. Ловмяньский выявил в Аукштайтии и в узкой прилегающей к Руси полосе около 85 упоминаний местностей, названных dorf, и около 15 — названных hof (в Жемайтии термин hof упомянут лишь несколько раз). Впрочем, четкого противопоставления терминов dorf и hof («дом», «habitatio») нет. Это не случайно, ибо «дворы» принадлежат великому князю, а охраной земли ведают служилые люди — бояре, чьи дворы также стоят в местных селах. В Жемайтии названы Гирставтендорф, где жил Гирставте (Girstawtendorff: do Girstawt wonet); в Козлейкендорф жил Козлейке; владел деревней и Совгутте; свой «двор» имел Гнете[1438]. В Аукштайтии упоминаются деревни Мансте, Ивана (Iwanendorf), Маненвида, Микулле, Кимунде, Сурвилле, Сангаиле и др.[1439] В этих селах или среди них, по правильному предположению 3. Ивинскиса, могли сидеть нобили, признавшие государственную власть[1440] и оставленные ею здесь в качестве вассалов. Их частная собственность стала сословной, расчлененной. Это мелкий служилый люд, скорее всего поднятый из верхушки крестьян, которые отданы ему во владение на условиях службы. Лишь у одного боярина Мингайло — два села[1441]. Это и понятно, крупная родовитая знать предпочитала более лакомые куски, чем земли на тревожном пограничье.

То, что дворы (liof, dorf, curia) бояр находятся среди сел[1442], естественно. Боярин как социальное явление немыслим в отрыве от крестьянина. Источник на миг вырвал из тьмы кусок литовской земли и оказалось, что на ней лежат крестьянские села, среди которых стоят дворы мелкого служилого люда, а также самого великого князя.

Можно составить представление и о размерах литовских сел. Источник упоминает пять сел надневяжских. В трех милях от Кремиловы над Неманом назван брод через Невяжис, а близ него три села: Баптиндорф, где шесть домов; на таком же расстоянии от него Гругельндорф, где восемь домов и, в одной четверти мили, Кебендорф с пятью домами. В каждом из сел — ограда и двое ворот[1443]. Несколько ниже расположен еще один брод и две деревни — Симмгайлендорф в шесть домов (видимо, поселение перешедших в Литву земгалов) и Мисендорф с пятью домами[1444].

Размеры сел разнообразны. В Пруссии «нормальная» сельская община составляла 12 дворов[1445]. В Литве видим села в пять — восемь домов, но были и крупные. Согласно сообщению Виганда, князь Кейстут в одном из сел взял на дорожные работы 150 крестьян[1446]. Вряд ли здесь преувеличение. Крупные села встречались у соседей Литвы, например, в Эстонии. Есть и другие известия о крупных литовских селах: согласно сведениям Дюсбурга, рыцари убили в одном селе множество людей[1447].

Соседние литовские села были как-то связаны между собой и тоже, как у ятвягов, имели общие убежища: Виганд пишет, что в 1364 г. рыцари нашли в лесной пуще жителей трех сел — de tribus villis, или, как сказано им в другом месте, — de tribas terris; это указывает на землю как главный признак села[1448].

Литовские села имели свою организацию. Тот же Виганд, говоря об убийстве рыцарями многих жителей одного села, добавляет: «in qua interfectus est capitaneus»[1449]. Вполне естественно в этой связи вспомнить статью 39 Помезанской Правды, знающей старосту[1450], и заключить, что литовская сельская община не представляла собой чего-то из ряда вон выходящего.

Недавно Ю. Юргинис сделал попытку проследить эволюцию термина dorf. Исследователь не сомневается в том, что и на селе (kaimas) и на поле (laukas) жили крестьяне-земледельцы. По его источникам, село — это прежде всего «усадьба боярина, в которой наряду с господским домом находились дома его челяди и крепостных (kaimynai) селян». Село — это огороженная забором или стенами вотчина. Такой вывод закономерен: перед нами часть общины, попавшая после упадка общинного замка-убежища под власть более крупного аллодиста, ставшего вотчинником-господином. Не зря хронист путает термины dorf и hof; может быть, поэтому и в литовском языке двор — kiemas, а деревня — kaimas.

Наряду с селом продолжало существовать общинное поселение лично свободных великокняжеских крестьян — поле, которое было расположено на той же территории бывшей замковой волости и могло состоять и из отдельных домов и из мелких деревень[1451]. При таком толковании становится понятно, почему полей больше в Жемайтии, где менее развито крупное феодальное землевладение. Это подтверждается и положением, вскрывшимся во время споров литовского правительства с Орденом, которому по договору 1398 г. была уступлена Жемайтия. Орден настаивал на выдаче беглых частнозависимых жемайтских крестьян, но оказалось, что большинство здесь — gemeine luthe — общинники, сидящие на gemeine land[1452]; согласно принятому в Литве официальному взгляду, Витовт считал их свободными.

Ю. Юргинис с этим же справедливо связывает перемену в судьбах старинных общинных замков. В источниках эти замки — уже не собственность крестьян; люди, стоящие во главе их, либо принадлежат к великокняжеской администрации, либо представляют местную знать. Все эти Брайко, Свиртила и им подобные[1453], конечно, нобили; мы наблюдаем трансформацию общинной военной организации в государственную; узурпируя у общин их военные функции, государство уже к началу XIV в. провело военную, гарнизонную реформу. Выше (часть III, § 1) мы видели начало этого процесса, отраженное в археологическом материале.

Постепенный упадок общинной укрепленной веси (весь, лит. viese) означал возрастание роли местного нобиля-вотчинника, что отразилось и в языке, где господин это — виешпатис, которому жители поставляют дичь, угощенье и пр. Подробнее вопрос о взаимоотношении села с замком, попавшим в руки господина, мы рассмотрим ниже.

Развитие крупной земельной собственности, первоначальным источником которой было сосредоточение имуществ в руках богатейших земледельцев, общинной знати, полнее отражено в хрониках. Литовские нобили засвидетельствованы ими в разных частях страны под разнообразными наименованиями. Это — князи, княжицы — наших летописей; seniores, duces, principes, potentes — хроники Генриха, nobiles, pociores, domini, seniores, reguli — хроники Петра Дюсбурга; kunige, eldiste, besten — Рифмованной хроники; наконец, satrapi и magna satrapi — хроники Германа Вартберге. Что не все эти термины равнозначны, едва ли может вызвать сомнение, однако есть один признак, который роднит их между cобой.

По смыслу хроники Генриха, сеньеры или нобили, как мы видели, — сравнительно еще мелкие привилегированные землевладельцы, живущие среди общин; они ведают делами деревень, а также (объединяясь в группы) земель и областей. Эти нобили еще не слились в обособленное господствующее сословие[1454]. Из жалованной грамоты Суксе[1455] и Рифмованной хроники мы имели возможность получить представление о нескольких нобилях северной Литвы: о Лингевине и враждебных ему братьях Туше, Мильгерине и Гингейке. Все они вотчинники, имеющие свои дворы и челядь[1456]. Возможно, они были более крупными вотчинниками, чем те, которых знал Генрих. Спасаясь от рук Лингевина, его противники бежали в Орден, где получили земельные пожалования. Эти документы не сохранились, зато нам известны документы, выданные многим другим литовским нобилям того же XIII в., которые, укрывшись в Ордене, хлопочут о восстановлении своих прав на земельную собственность, потерянную в Литве[1457]. Дорожники свидетельствуют, что остальные нобили густо сидят на литовской земле среди крестьянских сел, зачастую владея ими.

Итак, нобили — это растущие привилегированные землевладельцы, ставшие таковыми не вдруг, а уже успевшие прочно, обжиться в своих вотчинах к тому времени, когда на них падает свет источников.

Можно сделать некоторые дополнительные наблюдения над размерами владений нобилей. Они весьма разнообразны, что, конечно, зависит от времени и места происхождения источников, их упоминающих. Но все же можно отметить некоторые определенные градации. Это, во-первых, те сравнительно мелкие владения, состоящие из нескольких крестьянских дворов, которые встречались нам в жалованных грамотах Ордена[1458]. Они принадлежат нобилям, едва возвысившимся над общиной.

Во-вторых, это владения нобилей, так сказать, средней руки, часть которых могла обрести большую силу, подавляя, как Лингевин, с помощью короля своих противников. Подобных нобилей, владеющих двором и в лучшем случае несколькими селами, отметили дорожники. Знают их и хронисты. Герман Вартберге пишет, что, вступив в 1332 г. в Жемайтию, рыцари прошли до дворов Мазейки и Виндейки (ad curias Mazeiken Windeikenque)[1459]; под 1360 г. им сообщается о походе ad curiam cuiusdam satrape Егинте, который якобы похвалялся прогнать немцев из Ливонии и уже назначил различные замки своим родственникам и друзьям (suis consanguineis et amicis), т. e. поступал подобно орденскому магистру, который раздавал пожалования в незавоеванной Литве. Планы Егинте не сбылись: рыцарское войско захватило двор и окрестную волость этого нобиля (curiam ас regionem circumiacentem expugnavit)[1460]. Еще пример. Во время набега на землю Упите в 1368 г. рыцари захватили Гердейке, сына satrape nobilis Стирпейке, вместе с семьей и челядью (ас familia eiusdem multisque aliis)[1461].

Нет нужды умножать примеры. Сообщая о борьбе за Жемайтию, хронист постоянно упоминает то одного, то другого нобиля вплоть до 1378 г., где хроника обрывается[1462]. Не нужно обладать большой фантазией, чтобы с этими данными генетически связать жалобу жемайтских нобилей 1416 г. Хронисты XIII–XIV вв. знакомят нас с erbliche besiczungen тех самых vetern, eldernuetern vnd grosuetern, о которых писали составители жалобы[1463].

Нобили-землевладельцы — явление типичное; оно отразилось и в труде Петра Дюсбурга. Петр Дюсбург сообщает, что рыцари, с помощью некоего Пелузе, который был зол на «своего господина» (domimim suum), разорили двор этого нобиля (reguli habitacionem). Этот нобиль был крупнее других, он quasi secundus fuit post regem Letbowinorum in regno suo[1464]. Рыцари напали в тот момент, когда там пировали 70 других нобилей, его соседей (nobiles vicinos regni Lethowie; или, как передал Николай Ерошин: al des landis bestin hern) и увели их семьи и челядь (uxores regulorum cum familia et parvulis), а также 100 лошадей, груженных дорогим добром[1465]. Этот нобиль — тоже вотчинник, может быть, лишь рангом повыше. Вот еще один нобиль — славный литовский воевода Сударг[1466]. Напав на владение этого nobilis et potentis viri, рыцари habitacionem… eam cum villis circumjacentibus in cinerem redegerunt, притом uxorem ipsius et liberos et familiam cum multis aliis mulieribus et parvulis ceperunt, viris pluribus interfectis[1467]. Это двор крупного нобиля, близко стоявшего к князю.

Говоря о представителях великокняжеской власти, мы получаем возможность видеть несравненно более крупные земельные имущества. Это владения жемайтского князя Выкинта, которому принадлежала «ноль Жемоити»[1468], в том числе и ужо известный нам город Твиремет. Земля составляла «богатство» и других жемайтских князей — Товтивила и Едивида[1469].

Наконец, сам великий князь Миндовг выступает как владелец земель, городов и драгоценностей. В его руках сосредоточивалось «бещисленное имение» к тому времени, когда им «поймана бе вся земля Литовъская»[1470]. Преемники делят «землю и добыток Миндовъгов»[1471]. По словам Рифмованной хроники, склоняя к союзу ливонского магистра Андрея Стирланда, Миндовг дал ему не только много золота и драгоценностей, но также много «богатой и хорошей земли»[1472]. Наша летопись так сообщает об этом: «послал бо бе злата много и сребра и сосуды серебряны и златы красны и коне многы»[1473]. О земле здесь не говорится, но зато упомянуты лошади. Княжеские табуны коней еще будут встречаться нам в источниках; в данном случае они несомненный признак значительных земельных владений. Не случайно летописью упомянуты четыре «паробци» — «конюшни» Миндовга[1474]. Миндовг имел домениальные владения и в Жемайтии, как можно понять из слов жемайтских послов, которые, склоняя его к союзу, напоминали: «daв wirt dir gut // von irentbalben wirt behut // alles daв dir gehoric ist»[1475]. Миндовгу принадлежал город Ворута; во время одного из вторжений рыцарей он укрывался (lag) «в своем замке»[1476]. По богатству и размерам дружины с ним мог соперничать только его «сестрич» жемайтский князь Тройнат, который «был так же, как он, богат и имел столь же много друзей»[1477].

Дорожники во множестве (около двадцати пяти) фиксируют великокняжеские домениальные дворы (Konigshoffe) и села (Konigsdorfer) в южной Аукштайтии. Это подтверждают и хроники: они упоминают то три villas regis Lethowinorum близ Мемеля (1306 г.)[1479], то 800 коней из, видимо, княжеского equirricia около Нового Ковно (1367 г.)[1480]. В Жемайтии к домену великого князя, по-видимому, можно отнести и земли на ее южном, прусском пограничье — замок Гедимина (упомянут под 1306 г.), возникший, когда этот князь, вероятно, сидел здесь наместником Витеня; последнему принадлежал Wythes hoff близ Христмемеля; часть домена составляла и волость Виедонская; наконец, в Жемайтии находилась и какая-то terra regis Butegeyde[1481].

По привилеям 1440 и 1492 гг. великие князья обещали, что не будут создавать в Жемайтии новые домены сверх тех, что были в XIV — начале XV в. («Теж дворы наши новый у их поветех не мають быти через нас будованы, одно оный дворы мають быти направованы и будуть тыи, который были часу князя Витовта»[1482]). Из спора 1522 г. узнаем, что здесь в «надаваньи» — распоряжении великих князей были четыре державы — Вилькея, Белена, Скерстомоин и Шавленская, притом «здавна, за предков наших и за нас»[1483].

Огромная дистанция отделяет какого-нибудь Дампсе, владевшего одним гакеном земли, от великого князя — номинального владельца всей Литвы, но их объединяет главный признак — то, что землю свою они не пашут. Это делают другие люди, подчиненные им.

Великий князь стал номинальным собственником всей земли. Мы видели богатство и могущество великого князя Миндовга. Его преемники кажутся в этом отношении еще сильнее. Все захваченные земли поступали под юрисдикцию великого князя. Поэтому в пору совместного правления Ольгерд и Кейстут договорились, «что придобоудоуть град ли, или волость, да то делити на полы»[1484].

Взгляд на великого князя как на верховного собственника отражен и в «житии» литовских мучеников (XIV в.), источнике пристрастном, тем не менее любопытном. Когда православные жители Вильно, «елици от различных странь привед[е]ни бяхоу», захотели воздвигнуть церковь, то об участке земли они должны были просить князя. Они «прошаху от кнезя молешеся призрети кь прошению их и даровати имь место некое, на нем же воздвигнут храмь сважен, вь еже сьбиратисе имь». Великий князь — «огнеслужитель» Ольгерд отверг избранное ими место, «понеже удоль и темно есть», а «место прирек виселичное, то прилично есть, яко высоко и светло»[1485]. Если иметь в виду, что храмы и монастыри строились и при Войшелке, и при Гедимине, то в сообщении «жития» можно видеть правдоподобные детали относительно оформления подобных пожалований.

Отмеченные выше три вида феодального землевладения, известные в первые десятилетия существования литовской раннефеодальной монархии, как бы отражают путь, пройденный первыми собственниками земли от небольших вотчин до владений, охватывающих целые волости, земли и княжения (доступные нам источники изображают Литву уже имеющей территориальное деление, упоминая: territormm, terra, regio, lant, districtus, позднее известные под названием «волость»)[1486]. Процесс формирования Литовского государства протекал в условиях острых противоречий среди разного рода собственников земли. Но жизнь вынуждала этих оторвавшихся от общин и вставших над ними людей объединять усилия для укрепления своего господства над трудящимися в самой Литве; угроза со стороны Ордена, Руси и Польши еще больше заставляла спешить с этим делом.

Происходила консолидация привилегированных землевладельцев в одно феодальное сословие, в котором прежнее имущественное неравенство было зафиксировано в его сословных группах. Наиболее многочисленную группу составляло мелкое служилое боярство, как и встарь, но теперь уже лишь с санкции правительства, продолжавшее пополнять свои ряды за счет богатеющей части крестьян; далее следовали крупные служилые бояре и князья; все это увенчивалось наиболее богатой частью сословия — правящей великокняжеской династией. Все вместе с помощью разветвленного государственного аппарата они осуществляли монополию своего сословия на земельную собственность и политическую власть в стране.

Боярское землевладение непрерывно укреплялось. Интересы боярства получили отражение в акте унии 1387 г., который подтвердил их сословные права на «castra, disctrictus, villas atque domos», гарантировал боярам-католикам права неотъемлемого владения и свободного распоряжения своими имениями, включая наследование вдов, сыновей и других родственников[1487]. Это были права, которых в массе не имел прусский нобилитет и за которые боролся нобилитет жемайтский. Это еще один шаг по пути формирования сеньерии, более полного иммунитета и политической раздробленности.

По этому пути Литва шла гораздо медленнее, чем, скажем, раннефеодальная Русь. Лишь постепенно, с укреплением боярской собственности в коренной Литве и прекращением завоеваний на Руси возрастало могущество литовской знати. Оно отразилось в последующих привилеях, вплоть до специального дополнения II статута 1566 г., когда боярам было дано полное право распоряжения земельной собственностью — omnia iura, libertates et immunitates[1488].

Развитие крупной феодальной собственности и соответственно прав жемайтского боярства хорошо отражает привилей 1492 г. И. Якубовский установил, что формуляр этого привилея, в частности, его первые тринадцать статей восходят к привилею Казимира 1440 г., который, в свою очередь, повторяет права, данные Жемайтии Витовтом и Ягайлом в 1413 г., когда она освободилась от ига Ордена[1489]. Хотя местное боярство к концу XIV в. насчитывало (если исходить из цифры заложников) до пятисот более богатых семейств, которые гордились своей знатностью, как erbare, все же по первоначальному привилею лишь три местных нобиля были уравнены в правах с литовско-польским боярством.

Последующие захваты и раздачи общинных земель укрепили это сословие. Привилеи берут под охрану и те владения, которые возникли до конца XIV в. и те, которые появились позднее: «Дали есмы всим бояром и поспольству (omnibus bojaris et toti communitati)» семи поветов Жемайтии «тые вси, который [съ] стародавня (ab antiquo tempore) часу короля Владыслава, князя Витовта и отца наглого, мели и держали, яко села и иншыи речи держали (tenebant et possidebant villas et alia) при тых их вечне и неотмение заховываемо (et possidere irrevocabiliter, et perpetuo)».

Здесь идет речь именно о тех владениях, которые были в Жемайтии с глубокой старины, времен Миндовга и Гедимина, ибо о новых имениях, полученных при Витовте и позднее, есть особая статья: «Теж подаваня (donationes) который шляхтам и бояром (nobilibus et bojaris) князь Витовт, Швидригайл и Жигимонт и теж отец наш доровали (donaverunt) хочом то ховати и держати»[1490].

Наиболее обширную группу привилегированного сословия составлял мелкий служилый люд, первоначально входивший в состав дружин, а затем известный под термином приятели, amici, vrunde. В XIII в. существование значительных дружин отмечено в Литве повсеместно: у налыненайского князя Суксе[1491], ятвяжского — Скомонда[1492], князя из центральной Литвы (potentior de Lethonia) Даугеруте[1493], князя из северной Литвы Лингевина[1494] и др.

Эти freunde, известные в источниках и под названием kneclitin[1495], clientes[1496], еще встретятся нам, когда мы будем говорить о свободных крестьянах. Дело в том, что этот низший слой боярства (armigeri sive bojari) вербовался по традиции (идущей от дофеодальной старины) из более зажиточной части крестьянства[1497].

В Литве этот процесс отражен источниками лишь начала XV в. (кануна жемайтского восстания 1418 г.)[1498]. На прусских землях, в политике Ордена, эта тенденция обнаружилась раньше, перед самбийским восстанием 1295 г. По поводу такой политики Петр Дюсбург оставил даже специальное рассуждение в главе 220. Принятие христианства и верность Ордену определяют судьбу пруссов; в этом, как явствует из слов хрониста, суть социальной политики рыцарей. Орден не меняет социального положения тех нобилей (de nobili, edil), которые добровольно признали его власть, равно как и игнобилей (unvri).

Но горе тем нобилям, что оказались неверны: Unde multi sunt neophiti in terra Prussie, quorum progenitores fuerunt de nobili prosapia exorti (cp. Христбургский договор), ipsi vero propter suam maliciam, quam contra fidem et cristifideles exercuerunt, ignobilis estimati sunt. C другой стороны, — хорошо «верным» крестьянам, для лучших из них — открыт путь в нобилитет: alii vero quorum parentes erant ignobiles, donati sunt propter fidelia servicia fidei et fratribus exhibita libertati. Так нобиль по терминологии Николая Еропшна превращался в eigin knecht, а крестьянин, наоборот, получал вечную свободу и на «ewiclich si erbin habin // adii und herschaft davon»[1499].

Использование части крестьян для расширения социальной базы своего господства — политика достаточно дальновидная. Одно упустил из виду Дюсбург: легко превратить нобиля в крестьянина, но гораздо труднее крестьянина — в нобиля, ибо для этого надо подчинить ему других, ранее лично свободных крестьян. А это чревато последствиями, как могло убедиться орденское правительство на опыте крестьянского восстания в Пруссии, а литовское — на примере крестьянского восстания в Жемайтии.

Сильная великокняжеская власть — историческая особенность Литвы, общепризнанная историками. Между тем причины этого явления остаются нераскрытыми. Думаю что они коренятся в экономике, в специфических исторических условиях образования литовской монархии.

Среди советских историков нет споров о том, что экономическая основа власти всех раннефеодальных европейских монархий — обширный земельный фонд, населенный лично свободным крестьянством. То же мы видим и в Литве, но здесь эта основа власти шире и прочнее.

Судя по состоянию производительных сил, известных из археологии, и по уровню развития общины, отраженному в аналогичных прусских источниках, Литовское государство возникло на том этапе, когда община уже в значительной мере превратилась в село, состоящее из свободных земледельцев-аллодистов, давно поделивших ager publicus. Поэтому здесь не могло произойти узурпации общинной знатью и позднее государством сколько-нибудь значительных участков коллективной пашни и установления в широких размерах барщинных форм эксплуатации крестьян. Ввиду этого в Литве наблюдается длительное существование лично свободного крестьянства, подчиненного великому князю. Крупное местное боярство было относительно немногочисленно. Из рядов лично свободных правительство до поры вербовало мелкий служилый люд — рядовое боярство, опору монархии.

Другая особенность объясняется синтезом литовских и белорусских общественных отношений. Захват и включение в состав Литвы белорусских земель позволяли великому князю сохранять земельный фонд в коренной части страны[1500]. Этот фонд расходовался очень скупо. Крупным вассалам-князьям и затем боярской знати земли жаловались на Руси. Начало этому положил еще Миндовг; захватив давние владения некоторых жемайтских князей, он пожаловал им в держание земли на Руси: «што хто приемлеть — собе держить»[1501]. Так на смену аллоду развивалась более зрелая форма феодальной собственности — пожизненные бенефиции. Этого рода вассалы до поры не были опасны монархам, ибо их положение было осложнено и затруднено необходимостью считаться с общественными отношениями и политическим укладом этнически чуждых земель. Наконец, до унии этнографическая Литва не знала сколько-нибудь развитого церковного землевладения, составлявшего в других раннефеодальных странах обширные пространства культурных земель. Жрецы получали одну треть добычи[1502], вероятно, движимой; крупные князья сами первое начально были и жрецами, как Скомонд[1503]. Жрецы имели особые дома для священного огня и для жилья[1504]. В целом, землевладение жрецов не могло идти в сравнение с богатствами, полученными церковью.

История литовского крестьянства находится в прямой связи с описанным выше процессом развития крупного землевладения. Те историки, которые закрывали глаза на крупное феодальное землевладение в языческой Литве, понятно, не могли видеть в ней и частнозависимых крестьян; крестьян же, зависимых от государства, они считали вообще свободными.

Историк древней Литвы не располагает инвентарями и им подобными документами, ему приходится иметь дело с другими более сложными источниками, которые, однако, тоже доступны анализу. Вообще говоря, хроники и акты XIII–XV вв. делят население Литвы на нобилей — знать и игнобилей — простых людей. Петр Дюсбург сообщает, например, что в 1306 г. рыцарское войско нанесло поражение литовцам, среди которых упоминает семнадцать pociores и de populo communi multitudinem copiosam[1505]. Communis populis это — ignobiles. Такая формула в его хронике стереотипна[1506]. То же наблюдается и в актах[1507]. Какова социально-экономическая природа этих нобилей, мы старались показать выше. Предстоит попытаться выяснить, что из себя представлял populus communis. Нет сомнений, что в его состав входила челядь.

Уже Вульфстан (IX в.) видел в прусском обществе две группы населения, противостоящие «королям» и «богатым», — это «бедные люди» но рабы и рабы[1508]; о существовании патриархального рабства у галиидов и сасов можно заключить и из известия Галла-Анонима (XI в.)[1509].

По сведениям Петра Дюсбурга, прусское общество долилось на знатных и незнатных, причем челядь, в частности рабы, были принадлежностью прежде всего людей знатных; подчас рабов убивали и хоронили вместе с их господами, что подтверждает и Кишпоркский договор[1510]. Свободные пруссы решительно отвергали попытки Ордена лишить их права собственности на недвижимое и движимое имущество, видя в этом проявление «рабских притеснений»[1511].

Материалы, относящиеся к Литве, рисуют такое же деление общества, как и у пруссов.

Челядь обозначена в хрониках терминами familia, gesinde. Когда рыцари разорили дом знатного жемайта в 1286 г. и убили там 70 знатных (reguli), они увели в плен их жен «cum familia et parvulis»[1512]; то же произошло в доме Сударга, разоренном в 1317 г., — его жену, детей и всю familiam увели в плен, часть мужчин была перебита[1513]; в том же году жемайты выступили против рыцарей cum tota familia et canibus[1514]. В применении к пруссам эта формула чаще всего в виде — cum omni domo et familia sua — также встречается многократно[1515]. Хочу отметить, что familia — принадлежность людей знатных.

3. Ивиискис, изучая содержание этого термина, пришел к выводу, что Петр Дюсбург применяет его для обозначения семьи, жителей замка, простых дружинников, но что главное содержание этого термина — челядь, домашние слуги[1516]. К этому склоняет выражение cum domo et familia, где domus — это семья, a familia — люди, семью обслуживающие; за это понимание говорит и многочисленность людей двора нобилей. Еще более укрепляет такое толкование то, что Герман Вартберге пишет об убийстве литовцами немецких рыцарей — occisis fratrum cum familia eorum[1517]; это могло относиться только к челяди, так как семьи у рыцарей не было. Наконец, Николай Ерошин переводит familia словом gesinde[1518]. Русские летописи тоже имеют в виду дружину. Сын Товтивила бежал «с мужи своими»[1519], «со своим двором»; с Довмонтом «вбегоша въ Пльсков с 300 Литвы с женами и детми»[1520]; Ердень «со своими князи придоша в домы своя и видеша села своя попленена»; их дружина состоит из 700 воинов[1521].

Характерная особенность понятия челяди применительно к древнелитовской (как и прусской) истории в том, что оно имеет еще узкое значение, относится к людям, главным образом непосредственно зависимым от господина, несущим па пего хозяйственную и военную службу в доме и дворовой усадьбе. Это зримый след былого патриархального рабства. Не сомневаемся, что и при дворе великих князей находилась подобная челядь: не случайно волынский летописец называет конюших Миндовга «паробки». В дальнейшем часть челяди, получая свободу, войдет в состав либертинов (libertini), другая, пополняемая во время войн, будет встречаться как familia illibera.

Источники отражают многообразие терминов, обозначавших формы несвободы лиц из челяди, за которым кроется и обилие путей, ведших в холопство; это и плен, и долговая кабала, и покупка челяди у иноземцев, и пр. Встречаются термины «невольные» («obnoxii»), «холопы» («servi»), «illiberi», «drelle», «egen (т. e. eigene) thattern» и др. Позднее часть этих терминов, возникших некогда для обозначения рабов, распространится на крестьян, теряющих личную свободу (eigin knecht, knechtscbaft). С другой стороны, часть холопов, получающих свободу (libertini), сблизится, вероятно, с соответствующей группой лично свободных крестьян.

Невольные (obnoxii), судя по упоминаниям в источниках, составляли одну из разновидностей челяди. В жалобе Гедимина 1324 г. на Орден, нарушивший мир, говорится: «Item fаmulos obnoxios bene (circiter) ad CGC qui… (profugi) dominio nostro fuerunt, quos receperunt, nec vnum ex eis reddiderunt»[1523]. В русской редакции привилея Казимира выражение manicipiorum obnoxios переведено словом «невольные»[1524].

Ужо в договоре Войшелка с немцами имелась, вероятно, статья, касавшаяся запрета перехода этой категории населения. Во всяком случае, в «Слове» (около 1265 г.) полоцко-витебского князя Изяслава, подвластного Войшелку, читаем: «поручники и долъжникы, и холопы выдати»[1525]. Как видим, здесь невольные, холопы терминологически сближены с должниками, поручниками, словом, закупами. В литовско-немецком мирном договоре 1323 г. предусмотрено, что в отличие от свободных людей, имеющих право передвижения, несвободный drelle (в латинском экземпляре servus proprius) подлежит выдаче по требованию сторон[1526]. Это бесправные люди. Их «издавна» продавали наряду со скотом[1527]; позднее князья дарили их соседним правителям: великий князь отправлял gesinde великому магистру[1528]; Витовт извинялся перед комтуром Рагнита, что не тотчас прислал ему «русскую челядь», по обещал быстро отправить шесть thattern egen[1529]. Поэтому, когда Витовт призывал жемайтов (baioren und sinen luden) продать своих жен и детей (vorkopen wif und kindere)[1530], но вооружиться против рыцарей, то он мог не бояться, что останется не понятым.

Ряды холопов могли пополняться и за счет пленных, не имеющих средств на выкуп. Если даже I Литовский статут (1529 г.) среди четырех источников несвободы упоминает плен[1531], то, конечно, еще большим было его значение на более ранних этапах истории. Этот взгляд как будто подкрепляют источники. Петр Дюсбург утверждал, что пленные в Литве попадали «ad perpetuam sue gentilitatis servitutem»[1532]. По хронике Николая Ерошина, князь Витень, взяв немецких пленных, сулит им бесправие: daz ir unsir eigin // muzit wesin in arbeit[1533]. Маршал Генрих Дусмер, пугая и подбадривая рыцарей, говорил в 1338 г., что попавшие в плен к литовцам будут сожжены, а если счастье и улыбнется им и они уцелеют, то жизнь будет ужасна: so muste er doch in ewiger dinstbarkeit vnter schlegen vnd beitschen bei denen leuten, do die gelangene christen nicht viel beszer, auch wol kaum so gutt, ais die hunde gehalden wurden, sein leben in eussersten elend verschliszen[1534]. Количество пленных, угоняемых литовскими войсками в XIII–XIV вв., исчисляется сотнями и тысячами. Приводя эти цифры, 3. Ивинскис приходит, однако, к заключению, что в Литве не видно рабства, подобного античному[1535]. Более того, уже в 1370 г. в литовском войске встречаются libertini, т. е., надо думать, отпущенные на свободу холопы[1536].

Тех, кто видит вместо Литовского государства некую чудодейственную личность, все эти факты интересовать не могут. Мы же должны с полной ясностью отдать себе отчет, что в Литве правят побили, владеющие челядью, что этой челядью они дорожат, а потому великие князья, как представители «господ земли»[1537], защищая экономические интересы землевладельцев, запрещают холопам право перехода и с помощью договоров (как это делали и древнерусские князья) стараются удержать подневольное население вотчин от бегства за рубеж. Вместе с тем источники говорят, что холопы не могли быть в Литве этого времени ни единственной, ни тем более преобладающей частью непосредственных производителей. Уровень производства, а также состояние общины предполагают преобладание других форм зависимости.

Следовательно, говоря о челяди, источники XIII–XIV вв. отражают лишь один из этапов истории патриархального рабства, которое длительное время существовало и при феодализме. Более ранние источники, относящиеся к пруссам, а затем и к литовцам, тоже не знают рабства в чистом виде.

Крестьяне. Литовские источники этой поры обозначают крестьян терминами: смерды, homines (люди), cmethoxies (кметы), gebuwer (крестьяне). Вот что о них известно: в 1362 г. Ольгерд шел на помощь Ковно со своими боярами, ведя войско из крестьян — смердов (cum suis boyaribus et smyrdens)[1538]. Здесь как будто под смердами понимаются простые люди, крестьяне вообще. В последующих упоминаниях источников кмет — человек также противостоит боярину[1539]. Уже это заставляет думать, что их права не одинаковы. Примечательна и распространенность термина «смерд» в топонимике коренной Литвы (в районах Ковно — Вильно)[1540]. Заимствование русских терминов для нобилей и крестьян не должно нас удивлять; это готовая юридическая форма, в которую удобно облеклись сложившиеся в Литве общественные отношения. Каково же было положение различных групп крестьян, что населяли государственные земли, домены великих князей и, наконец, владения отдельных феодалов?

Из писем Гедимина 1323 г. можно заключить кое-что о положении крестьян, населявших государственные земли. Приглашая в страну земледельцев из-за рубежа, великий князь обещает им землю и полную свободу от десятины, но лишь сроком на десять лет (и от иных повинностей — на пять лет); затем они должны будут вносить ее от урожая с полученной земли[1541].

Трудно согласиться с теми, кто говорит о полной свободе литовского крестьянства при Гедимине. Экономически здесь видно другое — крестьяне получают государственную великокняжескую землю и по истечении срока освоения обязаны за нее вносить налог в форме десятины. Князь — верховный собственник земли; крестьянин — ее владелец. Если так обстояло дело с действительно свободными зарубежными новоприходцами, то могло ли быть иным положение аборигенов, даже предполагая, что первоначально крестьяне имели широкие возможности колонизации не освоенных государством пущ. Эта колонизация могла лишь отсрочить начало закрепощения части земледельцев.

В Жемайтии, как нам известно, были какие-то (хотя и не столь большие) домениальные владения великих князей, видимо, переданные им местным нобилитетом на условиях обороны этой страны от Ордена. Позднее Витовт утверждал, что «in terra Samaytharum non fuit aliquis princeps et dominus terre (имеется в виду таких единовластных, как в Аукштайтии), sed erat una comunitas sub certis legibus gubernacionibus et iure gencium vivens, usque ad tempora predictorum dominorum regis Polonie et ducis Lithwanie, quorum gubernacioni propter certos inimicorum insultus, non tamquam obnoxii, sed liberi, quamdin ipsis placuisset se submiserunt»[1542].

Подлежит уточнению, что скрывалось за формальной свободой жемайтов. Из хроники Петра Дюсбурга ясно, что здесь имелось давнее расслоение на нобилей, из среды которых успела выделиться высшая знать, и. на простой народ (populus communis). Поскольку эти нобили — наследственные собственники значительных земельных имуществ[1543], мы вправе и здесь предполагать существование зависимой от них челяди, холопов и т. п. Тем более, что, давая жемайтам прусское право, Орден видел здесь бояр, свободных и крестьян (gebuwer). Уже это, в сопоставлении с несвободой крестьян-gebuwer в прусском праве, заставляет признать существование зависимого крестьянства в Жемайтии.

Если бы тут все были полностью свободны, то не возник бы спор о судьбе местного крестьянства между правительством Витовта и Орденом. Этот спор произошел в связи с Салинским договором 1398 г. Учитывая относительно медленное развитие общественных отношений, мы можем с пользой применить относящиеся к нему документы для нашей темы.

Когда Витовт по Салинскому договору уступил Ордену Жемайтию до р. Невяжис, среди подписанных условий было одно, касавшееся крестьян, обязательство — выдавать беглых несвободных людей: zinshafftigen menschem, а также тех, die als eigen zinshafftig sin[1544], что в латинском противне Витовта выражено словами — censitum и mancipium an servum[1545]. После подписания договора выяснилось, что жемайты бегут в независимую Литву; однако, когда Орден потребовал выдачи лиц обеих указанных категорий, то Витовт ответил, что будет возвращать лишь лично зависимых, несвободных людей (eygene luty, eigene — servi, illiberi), а что свободные крестьяне (freie gebuwer) под действие договора не попадают. Спор тянулся долгие годы и отразился в десяти орденских и двух литовских документах[1546], среди которых наиболее важны грамоты Витовта и Ордена (1401 г.).

Спор возник потому, что у юристов Ордена и великого князя был разный взгляд на положение групп крестьянского сословия. Для Ордена все жемайтские (как и прусские) крестьяне — его чишпевики, а потому подлежали выдаче, и, кроме того, должны были выдаваться те крестьяне, которые до перехода Жемайтии к Ордену уже давали чинш своим боярам, это — давние, частновотчинные чиншевики. Правительство Витовта, очевидно основываясь на литовской практике, считало, что несвободны лишь частновотчииные крестьяне, так как они bei den baioren gesessen hetten und hetten in geczinset[1547]; другое дело — остальные крестьяне: они, будучи под властью литовского правительства, вероятно, платили ему какую-то подать, может быть ту же десятину, которую сулил Гедимин переселенцам, но считались правительством «свободными» (welch gebuwer vormols keinen baioren geczinset belle und helten keinen herrengehabt, das weren freie gebuwer gewest, und die weren ouch freien[1548]); их более зажиточный слой поднимался в ряды служилого люда; от бояр они были независимы или, как передает Орден мысль Витовта: die doch gute baioren czu frunden hetten[1549].

Все развитие спора показывает, что правительство Витовта, формально апеллируя к юридической казуистике, по существу вело очень дальновидную политику, отказываясь признать законной попытку Ордена ликвидировать значительную группу лично свободных, среди которых помимо крестьян были и выросшие из общинной среды мелкие вотчинники. Более того, как явствует из жалоб Ордена, литовское правительство сманивало жемайтов, обещая каждому переселенцу (вероятно, подобно тому, как это делал Гедимин) денежные и земельные пожалования (und luth die Samayten gemeynlich czu im, widder syne vorschribunge, wоl IIII M. und gap in grosse gobe und tet in gros gelobte, do mitte her uns eyne grosse menуg der Samayten us den landen enczoch[1550]). Освободительная борьба в Жемайтии не затихала. Те, кто искал поддержки в Литве, боролись против предателей, сторонников Ордена. Уходившие в Литву подчас избивали сторонников Ордена или насильно уводили их с собой («die selbin die also czu im czogen die andern [видимо, die] gerne bie uns gebleben weren, robitten und slugen und eczliche mit gewalt mit in weg furten»)[1551]. В другом месте Орден говорит, что Витовт давал перебежчикам grosse friheit[1552].

Все ли свободные бежали к Витовту, спеша получить надел и четыре марки, или только более зажиточные, близкие по положению к мелким вотчинникам и потому наиболее остро реагировавшие на ликвидацию свободы? По сведениям Ордена, бежало 4 тыс.[1553] — прежде всего — мелкий служилый люд. Боярство, как видно из жалобы 1416 г., оставалось на месте и, сохраняя свободу на основе прусского права, вело дипломатическую борьбу; масса крестьянства сказала свое слово, когда литовское правительство призвало его к восстанию против Ордена.

Сами рыцари тоже не сидели сложа руки. Идя навстречу местной знати, Орден решил сперва, что baiогen должны baioren bliben, die freien frei und die gebuweг gebuwer и пожаловал им прусское право[1554], известное нам по Помезанской Правде. По борьба с Литвой разгоралась, и рыцари искали средств упрочить здесь свою власть — местный фогт был строг, были взяты дети знати в заложники в числе около пятисот[1555].

Между тем жемайтские нобили, недовольные прусским правом, решили требовать кульмского (хельминского). Это признак зрелости здесь феодальных отношений. Но когда в 1406 г. их представители пришли в Мариенбург с этим требованием, их отпустили ни с чем[1556]. Наступление Ордена усилилось, готовилась перепись населения, из чего нобили правильно заключили, что Орден задумал ere wibe und ere kinder eigin machen, T. e. свести на положение лично несвободных. Все эти противоречия очень ясно отразились в известной жалобе жемайтов 1416 г.[1557]

Из нее видно, что Орден не только теснил свободных, но и отбирал у бояр лично зависимых от них крестьян: «nos gravare servis, proprietariis, rusticis et tributariis nostris omni sine i usticia nos privantes»[1558].

Данная выше трактовка документов подкрепляется более поздним договором Ордена со Свидригайлом (1402 г.): наученный горьким опытом, Орден на этот раз потребовал выдачи всех бежавших («Vortme sullen wir keinen mense hen, her sie rittermesig, knecht ader gebuwer, ader welchirley kunnes ader wesens her sie, ane orlob des hoemeisters, der tzu den tzieten sień wirt,in vnsere lande nemen ader sett zen»)[1559]; или, как еще точнее сказано в Ковенском договоре 1404 г.: «fortme zo zoile wir keinen czinsheftigen menschen des ordins und auch die ais eigene czinshóftik zcin»[1560]. Здесь отмечено то, о чем выше говорилось: категория данников-чиншевиков рассматривается в договоре согласно орденской юрисдикции как несвободная.

В конце концов литовское правительство выиграло борьбу с Орденом за жемайтский нобилитет; папская курия смогла, наконец, один раз реализовать свою демагогию об охране свобод неофитов, но и то при помощи войск литовского короля. Такова ирония истории. Освободив Жемайтию, литовское правительство помогло окрепнуть местному боярству за счет земель лично свободного крестьянства, которое вынесло на своих плечах всю тяжесть освободительной борьбы. Усилилось боярство, увеличился слой служилых людей, но это довело страну до крестьянского восстания 1418 г.

Таким образом, документы спора освещают нам общественный строй Жемайтии, где под верховной юрисдикцией сперва литовского, а затем орденского правительства правят бояре — потомки давних нобилей и их более мелкие, служилые вассалы — freunde; высшая юрисдикция принадлежит правительству; крестьянская масса состоит в основном из лично свободных[1561] государственно зависимых крестьян (zinshafflige menschen=freie gebuwer — gemeine luthe), а также крестьян лично несвободных, частновладельческих.

Из развития этого спора следует и тот вывод, что не только в Жемайтии, но и в остальной Литве в конце XIV в. сохранялись значительные массы лично свободного крестьянства. О полевой барщине речи нет. Как быстро ухудшалось положение крестьянина, можно видеть по ст. XIII луцкого и бельского привилеев, где читаем, что во времена Витовта (конец XIV— начало XV в.), «когда призывались кметы (kmethones) для поселения, каждый кмет в повете работал 14 дней в году с волоки»[1562].

Попытаемся определить основной состав ренты государственных и частновладельческих крестьян. Здесь на помощь приходят акты 80-х годов XIV в. и последующие привилеи, утверждающие или отменяющие давно возникшие институты.

Как можно судить по письмам Гедимина, на крестьянство ложилась государственная подать — десятина. Она шла, вероятно, в натуральной форме, а возникла, как видно, по пережиткам «полюдья», «поседа» в литовских землях[1563] и «окупа» в русских, из разного рода раннефеодальных форм нерегулярной эксплуатации.

Помимо десятины, на лично свободных и частновладельческих крестьян падали весьма разнообразные государственные повинности. Подробный перечень их содержится в грамоте 1387 г. о пожаловании виленским духовным феодалам полного иммунитета: их освободили от «servieiis, angariis, praeangariis, podvodis, viarum custodibus, viis expeditionalibus, stationibus, contributionibus, vulgo srzebrzyzna, castrorum et pontium aedificationibus,nostrorum officialium iudicio, castigationibus et poenis ministerialibus: velut dzyedzkye, avenae, siliginis et foeni dationibusque dakla nuncupatis et ab aliis omnibus oppressionibus et gravaminibus quibuscunque nominibus vocentur»[1564]. Таким образом, государственная власть, узурпировав у общин их военные функции и их замки-убежища, засеки, дороги и пр., возложила на крестьянство по существу барщинные работы (сервиции — трудовые услуги господскому двору), строительную (ангарии — ремонт и охрана дорог, мостов, замков) и подводную повинности, а также неограниченную военную повинность.

Правильность такого понимания документа можно проверить, используя хроники. Петр Дюсбург, говоря о введении литовским правительством регулярной гарнизонной службы, дает понять, что и она легла на крестьянство (custodia castrorum… quasi communiter observatur)[1565]. Виганд сообщает, что Кейстут в 1364 г. послал 150 жителей одного из сел на охрану и починку дорог — pro custodia viarum[1566]. Судя по привилею 1447 г., который расширяет иммунитет боярства[1567], в подводную повинность прежде входила доставка крестьянами камня и дерева для обжига извести, а также перевоз сена в пору сенокоса.

Что представляла собою в тогдашних условиях военная повинность, можно понять, подсчитав только количество походов немецких рыцарей на Литву и литовских на Орден. По данным хроник, за 135 лет (1200–1336 гг.) на Литву было совершено 35 походов, из них 32 за последние 52 года (1284–1336 гг.). Эти набеги сами по себе ударяли по крестьянскому хозяйству. Хроники и дорожники свидетельствуют о многочисленных разорениях на литовской земле. Кроме того, крестьяне должны были участвовать в вооруженном отражении этих набегов. Крестьяне же составляли основную массу литовских войск при организации крупных походов против Ордена. Из почти 30 литовских походов только против Ордена большинство — это набеги дружин, но были и выступления более крупных сил — в 1201, 1236, 1243, 1260, 1277, 1292, 1311, 1330, 1335, 1336 гг.[1568] Следовательно, военная повинность была обременительна.

Судя по тому, что Ягайло привилеями 1387 г. освободил население церковных владений от следующих государственных повинностей, на крестьян падал и натуральный оброк: avenae, siliginis et foeni dationibusque, dakla nuncupatis[1569]. Государственная власть получала с крестьян натуральное дякло овсом, рожью, сеном. Жигимонт Кейстутович, освобождая по привилею 1434 г. боярских подданных от дякла, указывал, что эти дани кметы и другие лично зависимые (cmetones et subdicti) ab ante nobis et predecessoribus nostris dare consueverunt[1570]. Привилeй Виленскому епископу 1387 г. упоминает и полюдье. Из привилея 1447 г. узнаем, что прежде крестьяне должны были обеспечивать великого князя всем необходимым при объезде им страны[1571]. Эта повинность восходит к своеобразной форме полюдья — поседу (pasedis — от глагола pasedeti — посидеть, погостить), которая бытовала и на государственных, и на частновладельческих землях[1572].

Другим видом оброка, как следует из цитированной грамоты 1387 г., была сребщизна. Чинш платили и крестьяне удельных князей: в 1382 г. Кейстут, владевший Вильно, «czog her mit macht ken Rewsen uff Jagel und Garbod, die emseуne czins hatten uff gehalden»[1573].

Объем повинностей частновладельческих крестьян на их собственных феодалов нам неизвестен, но, понятно, что он не был меньше того, что первоначально шло с них государству. Жалуя или лишь оформляя иммунитет для частного владения, великий князь ведь не вообще освобождал крестьян от определенного круга повинностей, а передавал право на их взимание тому или иному феодалу. Поэтому грамота 1387 г. дает представление и о повинностях частновладельческих крестьян. Нужно только учитывать, что частновладельческое, боярское землевладение XIII — половины XIV в. еще находилось на ранней ступени своего развития, судя по тому ограниченному иммунитету, которым оно располагало[1574]. Существовала еще форма пожизненного феодального владения (бенефиция), развитый феод — наследственное владение — получил юридическое оформление в общегосударственном масштабе лишь по акту 1387 г.