Образование Литовского государства

Размеры и характер повинностей государственных крестьян были весьма разнобразны. Сама их «свобода» была очень хрупкой. Постоянные раздачи земель медленно, но верно ухудшали положение крестьянства, сословная неполноправность перерастала во все более суровые формы крепостничества.

На государственных землях были организованы великокняжеские домены — «дворы»; положение крестьянства, населявшего эти земли, принципиально не отличалось от положения частновладельческих людей. Основная масса крестьянства была обязана поставлять натуральное дякло (dekla — от слова deti — класть, подразумевается, зерно в бочку) в опорные пункты власти — дворы и крепости: во время процесса из-за Виелоны князь Витовт утверждал, что до падения этой крепости (т. е. до 1367 г.) окрестные жители поставляли сюда ежегодно, помимо зерна, также и другие продукты: certum tributum annis singulis tam in blado (т. е. дякло) quam in meile et aliis rebus victualibus[1575].

Видимо, дякло было господствующей формой ренты в языческой Литве. Эта форма выросла в процессе развития великокняжеского землевладения и упрочения опорных пунктов государственной власти в виде деревень, дворов, крепостей; последние сделали излишним посед — полюдье, которое, однако, сохранялось как наименование для более или менее систематических объездов великим князем и его помощниками основных центров страны. Кроме того, государству шла сребщизна, как видно из привилея церкви 1387 г.[1576]

Государственные повинности разверстывались лишь на общинную организацию. Вероятно, дякло уже в XIII–XIV вв. шло со двора, дыма как единицы хозяйства и обложения, но версталось и собиралось волостью[1577]. Некоторые исследователи, впрочем, полагают, что обложение отдельного дыма постепенно внедряется наряду с дяклом в XIV в., судя по тому, что «чоловек» выступает как единица пожалования в грамотах Витовта, раздававшего по кускам крестьянские земли мелкому служилому люду, зачастую по одному или нескольку дворов крестьян[1578] (будущих велдомых[1579]). Подобная практика подрывала общину, ухудшала положение крестьянства и привела к восстанию 1418 г., в свою очередь вызвавшему к жизни привилей о фиксированной ренте. Положение крестьян на государственных землях было, видимо, более сносным, так как сюда переселялись частновладельческие кметы. Право перехода было юридически ограничено лишь по привилею 1447 г., когда великий князь и бояре обязались взаимно не принимать беглых.

Источники позволяют отметить различия в повинностях в зависимости от местных хозяйственных условий. Там, где были леса, сидели зависимые бортники, вносившие «уставное лукно» — дань медом. Ягайло жаловал виленеким духовным феодалам в 1387 г. из своих владений unam pullam mellis — ustawne lukno[1580]. Бортники (mellis datores) — это несвободные люди домена, судя по документу Витовта (1429 г.), в котором он просит Орден вернуть бежавших данников-бортников: unser leu the die der honigb owe werten und sust ander unser egen leuthe[1581]. Их зависимость от господина была более полной; вероятно, за медовый оброк они владели землей.

Князья имели свои домениальные охотничьи угодья. Уже Миндовг ездил со своими людьми на охоту[1582]; здесь, понятно, тоже находились крестьяне, несшие на него какую-то службу. Есть упоминание и о боярских охотничьих угодьях: в 1375 г. рыцари побили людей боярина Войдилы (Woydel), когда те были заняты охотой[1583].

Там, где имелись озера и реки, крестьяне-рыбаки поставляли дань рыбой. Эти рыбаки сегодня лично свободны, а завтра — нет; они могут быть пожалованы вместе с землей и озером, которое их кормит: Ягайло в 1387 г. пожаловал духовным феодалам озеро «cum omnibus piscatoribus et hominibus ei adjacentibus»[1584]. Согласно акту пожалованья, епископу шла и десятина с рыбаков Понеманья — Jazi (т. е. язь) dictis vulgariter[1585].

В районах, допускавших скотоводство, устраивались великокняжеские конные заводы, где крестьяне-конокормцы несли соответствующие повинности, выполняемые, быть может, целыми общинами: в пожаловании 1387 г. это pabulatores equorum[1586] с их consanguineis; в Жемайтии они известны как райтинники (raitinykai). В Жемайтии, помимо сервитутов, замковой службы и повоза сена, известны и такие формы повинностей, как дань куницами, участие в княжеских ловах.

Надо учитывать еще одну особенность общественного строя Литвы времени превращения ее в Литовское великое княжество. Под властью великих князей литовских соединялись неодинаковые по уровню общественного развития (а также и занимаемой площади) земли. Аукштайтия выделялась относительно крупным княжеским и боярским землевладением, которое сложилось в процессе острой борьбы среди идущего к власти нобилитета. В Жемайтии, как можно судить, не произошло значительного насильственного перераспределения собственности в среде нобилитета, который признал новую великокняжескую власть; этот нобилитет выделил слой более крупного боярства, часть которого под угрозой со стороны Ордена теснее связала свою судьбу с великими князьями. Здесь был относительно менее развит королевский домен, а само внедрение государственных институтов, сопровождавшееся раздачей «свободных» земель служилому люду, завершилось лишь в начале XV в.; крестьянское восстание 1418 г. было, вероятно, последним в Европе из ряда движений, связанных с утверждением феодальных монархий. Наконец, еще одной составной частью владений великих князей были белорусские земли.

Старая историография, когда писала об их бессословном строе, не только ошибалась сама[1587], но и вводила в заблуждение историков Литвы относительно значения синтеза белорусско-литовских общественных элементов. Выше говорилось об экономическом значении белорусских земель для Литвы. Включение в состав Литвы до 1340 г. обширной территории Белоруссии не прошло бесследно и для истории общественного строя.

Наше положение облегчается тем, что общественный строй Белоруссии ныне изучен; выяснено, что это был строй феодальный. К началу XIII в. здесь существовало развитое боярско-вечевое управление городами и прилегающими к ним волостями[1588]. Поэтому литовское правительство и его ставленники имели здесь дело не вообще со славянами, а в первую очередь с боярами. Мы видели, что таково было положение первых князей Товтивила и Тройната в Полоцке и Довмонта во Пскове[1589]. Соглашение с литовским правительством полоцкого, а позднее волынского и смоленского боярства носило традиционную форму «ряда», гарантировавшего сохранение «старины», т. е. прежде всего привилегий феодального сословия, однако, при известном ограничении его финансовых, военных и внешнеполитических функций в пользу Литвы.

Уже М. Ф. Владимирский-Буданов отметил поразительное сходство литовских уставных грамот с договорами Новгородской республики с князьями[1590]. Образование Литовского великого княжества строилось на признании широкого иммунитета за белорусским боярством; следовательно, не происходило существенного перераспределения и ломки форм собственности, которые характеризуют, например, централизаторскую политику московского правительства. Боярство решило судьбу не только белорусских, но и украинских земель, а также смоленских городов и новгородских пригородов. Его поддержка обеспечила успех литовскому правительству.

Способ завоевания и его исход определяется способом производства — эта глубокая мысль К. Маркса[1591] многократно подтверждена историей. Если Орден грубо деформировал общественный строй пруссов и уничтожил самое народность, то раннефеодальная Литва удовлетворилась традиционной формой зависимости белорусских земель, создавая в них свои бенефиции. Поэтому естественно, что общественное развитие в этих землях продолжалось, сохраняя прямую преемственность от древней Руси. М. Ф. Владимирский-Буданов собрал сведения, относящиеся, правда, к XV в., которые характеризуют жизнь феодального сословия: пожалование земель, населенных крестьянами, — тут видим древние термины — земля, след, двор, село, селище, свобода, волость, монастырь[1592]; наблюдается передача князьям уделов — в пожалованье, боярам волостей — в держание с различной полнотой прав и повинностей[1593]. Фактически этот автор собрал материал о феодальной собственности на землю и формах иммунитета; некоторые из этих форм (скажем, опека деда) сходствуют и с прусским правом[1594].

В пределах крестьянского сословия и государственных, и частновладельческих людей) прослеживается, по данным городенских актов, развитие старых процессов расслоения общины под покровом феодализма. Крестьяне наследуют имущества, делят между сыновьями на равные доли, покупают земли от имени семьи и т. п.[1595] Понятно, что все это допускалось постольку, поскольку было выгодно феодальному сословию.

Литовское правительство не только признало власть боярства, отраженную в привилеях, но и активно укрепляло ее, когда считало нужным. Казимир, например, разъяснял полочанам, как проводить вече: «а сымались бы вси посполу на том месте, где перед тым сыймывались здавна; а без бояр мещаном и дворяном городским и черни соймов не надобе чинить: во всих бы речах рядились так, как мы им право дали»[1596]. Мысль о поддержке боярства — главная во всех привилеях, начиная с самых давних, которые, к сожалению, не дошли.

И. Якубовский отметил, что витебский привилей 1503 г. и полоцкий 1511 г. в древней части восходят к жалованным грамотам Витовта 90-х годов XIV в., которые генетически возникли из договоров полочан с князьями. Он условно выделяет, в частности, 11 древнейших статей, которые отражают если не первый ряд полочан с русскими князьями (1151 г.), то их ранние договоры с Литвой[1597].

Можно спорить, справедливо ли выделение тех или иных статей, но одно ясно, что привилеи, как и договоры Новгорода с князьями периода феодальной раздробленности, подтверждают своего рода коллективный иммунитет полоцких (и витебских) светских и духовных феодалов. Охраняются привилеем «дом» св. Софии; полоцкие земли, в том числе купленины, базадщины и отумерщины; защищаются права местного суда; подтверждается свобода от подводной повинности и т. п. Это привилей, в первую очередь, для господ, ибо в нем находим статью: «А холопу и робе веры не няти». В изучаемое время белорусское боярство и князья группируются вокруг ставленников литовского правительства как полноправная часть феодального сословия: князья и бояре новогородские санкционируют акты местного князя Корибута[1598]. И позднее за терминами, обозначающими сословные группы Луцкой земли (1392 г.), угадывается их неодинаковое общественно-правовое положение; это все те же barones, milites, boyari, nobiles, clientes и famuli.

Есть некоторые сведения и об экономическом положении духовных феодалов литовской православной митрополии. Если в опубликованном М. Д. Прйселковым отрывке[1599] видеть остатки описи имущества литовского митрополита Феофила (1317 — ок. 1330 гг.), составленной около 1330 г. в канцелярии прибывшего на Волынь митрополита Феогноста, то можно сделать некоторые выводы об имуществах и социальной природе митрополичьего хозяйства.

В описи подразумеваются, во-первых, какие-то земли, ибо числится «рожь 130 мер и других 50, который в долг были отданы крестьянам, и ржи стог, имеющий 70 небольших стогов, из тех, что по 50 снопов». Следовательно, речь идет о подвластных крестьянах, получающих от господина ссуду в 180 мер ржи и стог в 350 снопов. «Стог», как отметил проф. К. Яблонские (соответствующий лит. «стирта» — stirta), в литовских актах начала XVI в. достаточно известная мера сена и жита («жита три стоги, а в каждом стозе было по сороку коп»), в стирте — от 60 до 180 коп[1600].

В состав митрополичьего хозяйства входили 34 кобылы, которые захватил князь Любарт-Дмитрий Гедиминович. Это — целый конский завод. Велики были и денежные имущества, даже судя по отрывку о долгах: гривен золотых — 3, гривен серебряных (включая долги и не совсем ясные пожалованья от городов) — 267, византийских золотых монет — 28, византийских серебряных монет (включая и поступления от городов) — 28; кроме того, крест золотой, сосуд серебряный, дорогие собольи, куничьи, горностаевые, беличьи меха и меховые одежды.

Этот богатый духовный феодал имел возможность руководить из Новогородка православной церковью Литвы под властью великого князя-язычника. По смерти митрополита, как это бывало и на Руси, на его имущество позарился князь, в частности, Любарт. Впрочем, среди должников есть и другие князья, епископы, монахи, купец-согдаец и др. Поразительно широк круг должников митрополита, ибо охватывает лиц не только из городов, близких к Литве, вроде самого Малого Новгорода (Новогородка), Владимира-Волынского и Козельска, но также Стольска, Мурома; среди центров денежных поступлений упомянуты Друцк, Смоленск, Москва, Кострома, Переяславль, Юрьев, Владимир-на-Клязьме, Галич и, судя по упоминанию князя Федора, может быть, Киев. Допуская, что здесь идет речь о долгах митрополичьим или монастырским купцам, можно сделать вывод о довольно тесных экономических связях, существовавших тогда между подвластными и неподвластными Литве землями Руси.

Сохранение под властью Литвы прав духовных феодалов видно из западнорусской редакции церковного устава — «Свитка права великого князя Ярослава Володимировича»[1601], которым, согласно привилею монастырю Иоанна Предтечи об иммунитете епископского суда, пользовались в XIV в.[1602] Можно также отметить, что среди записей (XIV–XV вв.) о вкладах в Лаврашев монастырь (близ Новогородка), сделанных на пергаменном Евангелии начала XIV в., имеется текст о некоем Юрии Болковиче, который «повелением благоверного и христолюбивого князя велико [го] Михаила Кедеминовича» (на полях приписано: Кориата князя новгородского, року… 1329) построил церковь св. Николы, придав ей «землю пашную, и землю бортну и клетку торговую»[1603].

Но все же Белоруссия была подчиненной и эксплуатируемой литовской знатью страной. На нее падали военные поборы (в хрониках немало фактов об участии белорусских войск в литовских войнах в Пруссии[1604]), обременительные дани, не гарантировавшие эти земли и от своеволия литовских грабительских дружин (см. выше, часть III, раздел первый, § 1). Это было объединение, вызванное угрозой со стороны монгольской Орды и немецкого Ордена. Это было меньшее зло. Когда московское правительство сумело собрать достаточные силы для борьбы с этой угрозой, увеличилось тяготение к нему земель, населенных этнически близким народом. Это отразилось и на политике правящего сословия. Начались отъезды в Москву: уже в 1332 г. из Киева в Суздальскую землю ушел боярин Родион Нестерович с 1700 своих дворян[1605]. Это первая ласточка. Много прольется крови, пока осуществится воссоединение русских, украинских и белорусских земель.

А пока иноземное господство постепенно усиливалось; белорусское боярство, вынужденное уступать литовской знати все большую часть ренты, старалось компенсировать себя усилением нажима на крестьянство. В этом деле оно могло рассчитывать на поддержку Литвы: введение магдебургского права в Полоцке в 1498 г. и решение возникших в этой связи споров в 1499–1500 и 1510 гг. в сопоставлении с уставной грамотой 1511 г. обнаруживают пробоярскую политику правительства[1606]. Иноземное господство консервировало, замедляло развитие общественного строя Белоруссии.

G другой стороны, развитый сословный строй Белоруссии дал в руки литовскому правительству готовые государственно-правовые институты, которыми оно воспользовалось и на коренных землях великого княжества. Жемайтский нобилитет, мирно признавший власть великих князей, вероятно, получил привилеи, изготовленные по аналогии с белорусскими, и потому носил звание боярства. Распространенные на Руси формы эксплуатации крестьянства, такие, как медовая дань — уставное лукно, полюдье и, наконец, соха[1607], получили применение в литовской практике. Литовский язык отразил и другие термины, относящиеся к общественному строю, например, господарь — gaspadórius[1608]. Вот почему в литовских городах до введения магдебургского права действовало не только право литовское, но и польское, и русское. Поэтому в грамоте 1432 г. Жигимонта о магдебургском праве виленским мещанам православного и католического вероисповедания, он, обещая «держати их по тому ж как место краковское, тое истое право немецкое матьборское держати», одновременно подчеркивает, что будет это делать «отдаляючи от иных прав што сут польская, литовская, руская и отдаляючи вс и обычаи, которы имь бы тому праву па пакость были»[1609].

Некоторые выводы об эволюции общественных отношений в Литве изучаемого времени могут быть сформулированы следующим образом.

1) Общественная собственность на землю сменяется сперва отдельной собственностью — наследственными жребиями, а затем частной собственностью — аллодом.

2) Имущественное равенство земледельцев сменяется имущественным неравенством, постепенным сосредоточением земли, усадеб и челяди в руках нобилитета.

3) Патриархальная домашняя община уступает место индивидуальной семье.

4) Пестрые общественные группы нобилитета сливаются в одно привилегированное сословие, состоящее из князей, боярской знати и служилых людей. Аллод развивается в расчлененные формы собственности — пожизненный бенефиций и наследственный феод.

5) Многообразные общественные группы простого народа сливаются в одно неполноправное сословие, состоящее из государственных лично свободных и частновладельческих крестьян. Полностью несвободная челядь, холопы играют второстепенную роль в общественном производстве.

6) Одной из особенностей общественных отношений Литвы ко времени образования государства является полное развитие аллода и вследствие этого длительное существование значительной группы лично свободного крестьянства, относительная слабость крупного боярского землевладения и преобладание натуральной ренты (дякло).

7) Другой особенностью общественных отношений Литовского великого княжества является неоднородность уровня развития входящих в него земель — Аукштайтии, Жемайтии, Белоруссии. Включение в состав Литвы феодально развитых белорусских земель содействовало кристаллизации нового общественного строя, а также укреплению власти великого князя.

То, что мы здесь представили в относительно устоявшихся социальных категориях, в реальной жизни имело характер общественного переворота, который был облечен в форму политической борьбы за утверждение литовской монархии[1610]. Этот переворот не был единовременным актом, он продолжался более столетия (с конца XII до начала XIV в.) и сопровождался кровавыми расправами в среде нобилей; вооруженными столкновениями их дружин и полков; вмешательством соседних держав — Руси, Ордена, Польши; общей перетасовкой земельных владений прежде всего в Аукштайтии и бегством части нобилитета за рубеж, при одновременном притоке прусских, русских и других дружинных сил; широкими народно-освободительными движениями.

В этих условиях постепенно возникали сословия феодалов и крестьян. Утверждение господства первых ознаменовало закат свободы вторых; поддержание этого господства в конечном счете составляло основной смысл возникшего из огня борьбы Литовского государства.

Этот общественный переворот происходил сравнительно поздно в особых экономических условиях, созданных сильным развитием аллода, а потому полное возобладание сеньерии с присущим ей иммунитетом растянулось на ряд столетий. Оно было осложнено унией с Польшей и получило отражение в серии привилеев. Незавершенность аграрных преобразований — характерная черта литовского общества, объясняющая специфику и классовой борьбы, и политического строя.

3. Ранние формы классовой борьбы

Период становления новых общественных отношений, появления и формирования классов характеризуется зарождением и развитием классовых противоречий. Поскольку образование государства протекало в условиях наступления Ордена на земли пруссов и литовцев, постольку классовая борьба на первых порах переплеталась с освободительной борьбой против иноземных захватчиков и их приспешников из среды местного нобилитета.

Процессы эти развивались и на прусских, и на литовских землях в одно время, при тождественных общественных условиях и взаимно дополняли друг друга, поэтому целесообразно рассмотреть их в одном месте. Борьба прусского крестьянства помогает лучше понять политику не только немецкого Ордена, но и Литовского государства, тем более что они вступали друг с другом в договорные отношения, в которых крестьянскому вопросу было уделено достаточно внимания.

G первых же дней борьбы пруссов за независимость часть нобилитета, сидевшего в своих замках, окруженных селами, потянулась на сторону Ордена, предав интересы народа. Немецкая хроника Петра Дюсбурга особенно богата «назидательными» фактами о деятельности этой группы нобилитета. Это нобиль (capitaneus) крепости Рогов, которую он сдал Ордену и помог ему разорить замок Пипина[1611]; это другой capitaneus, сдавший Ордену Балгу — важный опорный пункт Вармии[1612]; это многие вармийские знатные люди (plures nobiles et potentes viri de Warmia), которые, cum omni domo et familia sua, перешли в эту крепость[1613]. Нобилитет не был един. Другая его часть боролась с врагом: такие люди, как boubtman — capitaneus Warmiensium Пиопсо[1614], как viri prepotentes Гоботины, сопровождаемые diversis armigeris[1615]. Поэтому во время первого восстания (1242–1249 гг.) пруссы в первую очередь истребляли и захватывали немецких рыцарей[1616].

После подписания прусско-немецкого мира 1249 г. развернулось наступление Ордена на Самбию и другие прусские земли. Здесь ему прислужничали многие самбийские нобили, такие, как Годуне, получивший даже охранную грамоту на свои владения (super prodia el habitaciones suas et parentum suorum), что, впрочем, не избавило их от разорения[1617]. Многие самбийские крепости достались Ордену вследствие измены нобилей[1618]. Петр Дюсбург восхваляет предателей вроде Матто, который вдохновлял (впрочем, тщетно) других нобилей на битву при Дурбе (1260 г.), напоминая им о благах, полученных от рыцарей[1619].

Во время второго восстания, начавшегося в 1260 г., пруссы расправлялись ужо не только с рыцарями, но и с нобилями[1620]. После битвы при Дурбе прусские земли поднялись на борьбу; народ избрал себе славных руководителей, таких, как натанг Геркус Мантас, варм Глаппе, барт Диване Медведь и др.[1621] Прусская знать, скомпрометировавшая себя сотрудничеством с Орденом, искала спасения в немецких крепостях, ибо народ в гневе уничтожал всех, кто поддерживал ненавистное немецкое иго[1622]. Именно тогда, как сообщает Дюсбург, нашлось немало знатных мужей, нобилей, qui relicta domo paterna venerunt successive ad castrum Kunigsbergk cum omni familia suo, et fratribus fideliter adhcserunt[1623]. Они бежали потому, что народ их не щадил. Например, в Бартии жил нобиль Гирдав, имевший здесь свой замок — castrum dictum a nomine suo Girdaw. После multa bella et impugnaciones, quas a compatriotis suis apostatis sustinuit, dum omnino deficeret victus, combusto castro и, cum omni domo et familia sua, бежал в Кенигсберг[1624].

По так повезло далеко нс всем. Когда помeзанские нобили пытались укрыться в осажденном, голодном Христбургс, то их постигла обычная участь предателей. Немецкие рыцари подтвердили неприкосновенность прав и свобод этих нобилей, однако не пустили их в крепость, предоставив самим себе[1625].

Это была народная борьба, в которой активно участвовали даже женщины. Так, одна из жительниц Бранденбурга (которую Николай Брошин бранно называет tuvils lochtir[1626]) известила отряд Глаппе, когда местные рыцари ушли в поход, и тот разорил крепость[1627]. Простые люди жертвовали жизнью ради народа. Однажды известный своими разбоями отряд рыцаря Мартина Голина захватил трех пруссов, из них двоих убил, а третьего оставил проводником (tercium, ut eos ad viam rectam duceret, conservantes); этот патриот завел врагов in terram inimicorum и был убит (cujus dolum dum viderent, occiderunt eum)[1628]. В своей освободительной борьбе пруссы неоднократно получали помощь от литовско-русских и ятвяжских войск[1629].

Не только в Самбии, но и в Погезании немногие спасшиеся нобили «relicta hereditate paterna» бежали в Эльблонг[1630]; мелкие нобили, сидевшие в своих маленьких замках, не имели шансов на спасение; если их обходили народные войска, то все равно добивали литовцы, русские и ятвяги. Так, например, большой ятвяжско-русский отряд Скомонда (cum maximo exercitu) в 1271 г. ходил на Хельминскую землю; не сумев взять Кульм, он разорил замок Гемсот и castrum alterius feodatarii militis, dicti Cippel[1631].

Подавление восстания открыло рыцарям путь в Надровию. Здесь также часть знати, ведавшая обороной земли, перешла к Ордену. Так поступил Тирско, castellanus (burcgreve[1632]) de Wilow со всеми sibi adherentibus, а также и plures de Nadrowia viri potentes et nobiles (edilman[1633]) venerunt ad fratres… cum omni familia sua[1634]. Простой народ Надровии сражался до конца, а не имея больше сил, уходил в Литву[1635].

То же произошло в Скаловии, где исход борьбы решила измена знати: когда «pociores terre» перешли на сторону врага, то «communis autem populus audiens, quod duces exercitus sui, per quos bellum regebatur, recessissent и тоже subjecit eciam se fidei cristiane»[1636]. Вспышки народных восстаний происходили в разных местах: так, вновь восстала Погезания, к которой примкнула часть Бартии, но рыцари зверски опустошили край; лишь часть уцелевшего населения сумела бежать в Черную Русь[1637].

Последней утратила независимость Судовия (Ятвягия), которую Дюсбург считал сильнейшей из прусских земель (роlencior inter omnes)[1638], хотя ее и ослабили нападения со стороны Руси и Польши. Одна за другой пали ятвяжские волости, которыми правили весьма многочисленные нобили. И отсюда потянулись предатели в Балгу cum omni domo et familia[1639].

Отношение простого народа к ним видно из следующего факта. В волостной крепости Кименау один рыцарь подбил нобиля Контегерде, у которого был в плену[1640], к переходу на сторону Ордена. Нобиль согласился и двинулся со своим гарнизоном и жителями замка в Самбию. Но произошло следующее. По пути народ восстал, перебил тех, кто его вел, и ушел в Литву (dicti castrenses de Kymcnovia interfecto ductore suo per viam aliam ad terram Lethowie sunt profecti)[1641].

Такое расслоение пруссов в период войны понятно: эти нобили искали себе сюзерена любой ценой (своего народа они, видимо, боялись больше, чем Ордена), и Орден шел им навстречу, жалуя, как мы видели, земли и доходы[1642], а также привлекая на свою сторону и часть свободных земледельцев на условиях феодальной службы[1643]. Простой народ имел возможность оценить положение и понять, что нобили такой же враг, как и рыцари.

Нужно ли удивляться тому, что с утверждением господства Ордена сопротивление пруссов переросло в классовую борьбу крестьянства против немецких и прусских феодалов. Такой характер имело крестьянское восстание в Самбии и Натангии 1295 г. Когда войска рыцарей отправились в поход в Польшу, на Визну, то in diversis locis Натангии, по сообщению Дюсбурга, проявился «дьявольский дух». Во главе восстания встал Сабине, а руководили сговором как его principales et capitanei Гоувине, Станто, Тринто, Миссино et plures alii. Станто со своим отрядом занял крепость Бартенштейн, в которой, вероятно, имел сторонников; отряд Миссино прошел в землю Склунию, где захватил кенигсбергские табуны; другие действовали в иных землях (ceteri discurrentes per terram), убивая рыцарей и священников. Напуганные этим выступлением, власти Ордена вернули из похода отряд комтура Кенигсберга, который готовился выступить в Натангию. Тогда среди восставших произошел раскол: «мужи земли Склунии» смирились и возвратили комтуру захваченных коней; таким образом Натангия вернулась под власть Ордена.

Дольше продолжалось восстание в Самбии, где главную роль играли крестьяне: Sambite et maxime rustici conspiracionem fecerunt, ut omnes nobiles suos occiderent, et postea fratres et cristifideles invaderent manu forti. Следовательно, в первую очередь восставшие стремились перебить своих нобилей. Но, как это не раз в средние века бывало, избранный крестьянами вождь Наудиоте, сын Иодуте, оказался предателем; через две недели он покинул восставших, пробрался в Кенигсберг, где omnia secreta hujus apostasie et principales auctores nominatim detexit; как видим, восстанием руководила целая группа организаторов. На место прибыл сам магистр, и началась расправа: omnes illos, quos hujus detestabilis criminis reos invenit, fecit justo dei judicio diversis suppliciis trucidari[1644]. Согласно сообщению Николая Ерошина, кары обрушились также и на крестьян Натангии[1645]. Предавший восстание Наудиоте удостоился отличий наряду со многими другими местными нобилями, пожалованными в 1296 и 1299 гг.

Подавление самбийско-натангского восстания не остановило классовой борьбы прусского крестьянства. Это ясно видно из серии статей прусского кодекса — Помезанской Правды, где мы находим разнообразные формы классовой, освободительной борьбы: а) покушение на право собственности — поджог и уничтожение установленных феодальной властью границ земельных владений; б) «преступление» в собственном смысле слова, к которому можно, видимо, отнести вооруженное сопротивление действиям властей, а также засаду и, наконец, в отравление немецких рыцарей, широко распространенное в прусских землях[1646].

Неугасимо было недовольство ограбленного и угнетенного прусского крестьянства. Поражения, нанесенные Ордену Польшей и Литвой, ускорили взрыв восстания 1525 г., в котором совместно выступали прусские и немецкие крестьяне, несвободные и лично свободные, против господ, причем главным цен тром движения, как и встарь, были Самбия и Натангия[1647].

В Литве возникающее государство олицетворяла литовская знать во главе с королем, здесь не было длительного и широкого иноземного завоевания, а потому те же, что и в Пруссии, общественные отношения породили иное развитие классовых противоречий.

Крестьянство тоже было главной силой освободительной борьбы в Жемайтии против наступления Ордена в 1252–1260 гг. Литовское правительство Миндовга (а позднее и правительство Витовта) было склонно рассматривать Жемайтию как разменную монету в дипломатической борьбе с папско-рыцарской агрессией. Парод внес в эту политику решающие поправки. Он не признал сделки правительства Миндовга с Орденом и продолжал сопротивление, которое возглавил мужественный сын литовского народа Алеманис. Когда после битвы при Дурбе вспыхнуло восстание пруссов, то и жемайты решительно поднялись на борьбу, добившись поддержки со стороны литовского короля. Освободительная борьба народа была решающей силой соединения Жемайтии с Аукштайтией в одно государство[1648].

Организатором этой борьбы в конце концов стало литовское правительство, оно сумело обеспечить на длительное время устойчивую оборону Жемайтии против Ордена, но при этом часть жемайтской земли сделалась доменом великого князя, жемайтские крепости заняли королевские гарнизоны, жемайтские нобили получили права боярства, а простой народ превратился в зависимое сословие. Такова цена прогресса при феодализме.

Литовские великие князья, хотя и поддерживали восстания пруссов и жемайтов и давали на своей земле убежище тем, кто искал спасения от Ордена, вовсе не были народными королями. Тот же Тройден, который поселял беглых пруссов в Черной Руси, имел совершенно определенный взгляд на крестьянство. Рижским послам, известившим короля о захвате его «людей», rex respondit animo indignati: Quod tales curo rusticos atque canes[1649]. Король смотрел на крестьян как на собак.

Несколько позднее, в 1343 г., во время большого освободительного восстания в Эстонии и Ливонии литовский король Ольгерд двинулся к Риге. В Зегевольде его встретил один из руководителей восстания (de senioribus), заявивший королю, что он избран в короли народом ливов (et communi populo regem constitutum) и что если Ольгерд последует его совету, то подчинит всю страну. На вопрос литовского короля о том, что предполагается сделать с ливонским магистром, лив ответил, что они прогонят его, как и других немцев. Тогда Ольгерд заявил: «Мужик, ты не будешь здесь королем!» (Rustici, tu non eris hic rex) и приказал отрубить ему голову[1650]. Литовский король был феодал, и мужик ему казался страшнее Ордена, с которым десятки лет шла жестокая борьба.

Поэтому и литовское, и орденское правительства смогли найти общий язык в борьбе с такой формой классового протеста, как побеги литовских и прусских крестьян. В литовско-немецком договоре 1323 г. признано право передвижения свободных людей, но беглые несвободные должны быть выданы по требованию сторон: «lopt en drelle (servus proprius) von eneme lande an dat andere, den seal men utantworden, wan he gevorderet werth»[1651]. Статья понятная: господствующие сословия двух государств укрепляют свою власть над подданными. Естественно также, что действие Помезанской Правды — ярко выраженного феодального кодекса права, предусматривающего суровые кары непокорному крестьянству, — было распространено Орденом и на Жемайтию.

Когда литовское правительство упрочило свое положение посредством унии с Польшей[1652] и начало наступление на права лично свободного крестьянства Жемайтии, раздавая его земли крупному и мелкому служилому боярству, то здесь произошло то же, что и в Пруссии. Разразилось крестьянское восстание 1418 г.: его движущей силой были те самые gemeine luthe und gebuwer, которые вынесли на себе основную тяжесть борьбы с Орденом. Сохранив с помощью литовского правительства национальную независимость, они, по милости этого же правительства, попали в кабалу (были czum dinste gegeben) к своим «guthen lutten» и «eldesten baioren»[1653]. Восстание охватило волости Россиенскую, Мединицкую, Кнетувскую, угрожало Клайпеде, перебросилось в Ливонию, где была разорена Либава[1654]. Это восстание — естественная реакция свободолюбивых жемайтов на утверждение феодального способа производства.

Литовское крестьянство видело в боярстве своего врага, что отразилось и в фольклоре, где существовали достаточно нелестные легенды о происхождении бояр от черта[1655].

Итак, классовая борьба и в Литве, и в Пруссии первоначально переплеталась с национально-освободительным движением; затем она выступала в форме побегов и, вероятно, других видов протеста; наконец, она прорывалась в открытых восстаниях. То затихая, то вспыхивая с новой силой, но никогда не прекращаясь, она оказывала решающее влияние на эволюцию политического строя.

4. Эволюция политического строя

Политический строй является официальным выражением строя общественного и потому полнее представлен в источниках. Литва не всегда имела государство и была политически единой. Современники, сами жившие при дворах феодальных государей, единодушно утверждают, что и древние литовцы, и пруссы обитали среди болот, не знали государства и не были опасны соседям.

Во времена Владимира Мономаха Русь могла не опасаться за свои западные рубежи, ибо тогда «Литва из болот на свет не выникиваху», — писал автор «Жития» князя Александра Невского (XIII в.)[1656], давая понять, что в его время положение в корне изменилось. То же сообщали о пруссах их западные соседи. Пруссы жили «sine rege, sine lege»[1657], — отмечал Галл-Аноним; они селились среди недоступных болот, не терпя в своей среде никаких господ, — вторил ему Адам Бременский[1658], словом, как выразился папа, gens hujusmodi olim solita lege naturae vivere[1659].

Иной предстает в источниках Литва середины XIV в. Это сильное, объединенное Литовское великое княжество со столицей в Вильно; оно успело завладеть Белоруссией, наступает на Украину, соперничает с Польшей и Русью и в то же время упорно отражает натиск Ордена. Как произошла эта перемена, какова была политическая структура древней, не знавшей государства Литвы, каким образом эта структура трансформировалась в государственную организацию, какие формы приняла последняя и почему? Вот вопросы, которые подлежат рассмотрению в данном параграфе.

Источники застают литовскую землю уже знающей территориальное деление, возникновение которого восходит к до-государственной старине. С. Заянчковский и Г. Ловмяньский много потрудились над определением элементов догосударственного территориального деления Литвы и пришли к выводу, что древнейшей территориальной организацией, сочетающей в себе черты общественные и государственные, была волость[1660].

Выводы польских исследователей нуждаются в существенном уточнении. Низшей первоначальной общественной организацией, длительное время сочетавшей в себе функции власти и управления, была сельская община, ясно отраженная в Помезанской Правде, община средним размером в двенадцать дворов, со сходкой, старостой и прочими признаками[1661]. Впрочем, и из исследований названных авторов вытекает, что волость, возникшая вследствие распада племени, а затем земли, состояла из деревень[1662].

Волость лучше, чем община, отражена в хрониках. По данным хроник Петра Дюсбурга, Германа Вартберге, Виганда Марбурга и других, это terra, territorium, regio, lant, districtus[1663]. Судя по источникам, волости уже находятся во власти разного рода нобилей, которые, как мы видели, владеют здесь укрепленными замками-усадьбами и простирают свое управление на окрестные села.

Среди волостей есть и такие, центрами которых были бывшие общинные укрепления, служившие опорными пунктами народной обороны от врагов. Это territorium castri. В них укрывались жители нескольких волостей: например, в 1336 г. в замке Пиллене нашли убежище 4 тыс. человек четырех земель[1664]. Таковы волости Бизены, Оукаимы, Сиздитена, Виелоны и другие, позднее попавшие под контроль государственных гарнизонов[1665].

Пруссия насчитывала одиннадцать земель, хорошо известных источникам, каждая из которых, как мы видели из Христбургского договора, делилась на изрядное число волостей. Число деревень в волости зависело от размеров последней. Нечто подобное обнаруживается и в Литве. По соображениям Г. Ловмяньского, Аукштайткя первоначально распадалась на четыре земли: Нальшенайскую, Делтуву, собственно Литву и Упите, а Жемайтия состояла из пяти земель: Цеклисской, Коршувской, Медииицкой, Шауляйской, Кнетувской[1666]. Следовательно, в Литве могло быть девять земель. Причем в Жемайтии имелось не менее 43 волостей, часть которых была весьма устойчива и дожила до XVI в.[1667]

Размеры волостей неодинаковы. В Пруссии они, как видно из Христбургского договора, сравнительно невелики; в Литве, по примерным подсчетам, довольно значительны: в Аукштайтии на 6 тыс. кв. км приходится 16 волостей, т. е. по 375 кв. км на волость; в Жемайтии на 9 тыс. кв. км — 32 волости, или, в среднем, около 280 кв. км на волость[1668]. Как ни шатки эти расчеты, они позволяют предполагать объединения значительных групп сельских общин, деревень, сел в пределах одной волости.

Источники знают военные выступления целых земель, например, всей Литвы[1669], всей Жемайтии[1670], всей Ятвягии[1671], прусских земель. Это заставляет предполагать существование каких-то органов управления, уходящих корнями в племенное прошлое. Подобные органы управления должны были стоять уже высоко над общиной.

Пытаясь заглянуть в догосударственную историю Литвы, мы заранее должны примириться с тем, что увидим лишь отмирающие остатки прошлого. Мы уже знаем, что в Литве развивается крупная земельная собственность, что имущественного и общественного равенства нет, значит мы не найдем ни родовой организации, ни племенного строя, ни народных собраний. В лучшем случае мы можем найти остатки этих форм народовластия, под которыми скрывается новое содержание. Обратимся к источникам.

Прусские материалы (в частности, Вульфстан и жития) рисуют нам местное общество, уже в IX в. находящимся под контролем людей власть имущих, которые правят в «городах» и крепостях, воюют и ссорятся друг с другом. В XIII в. эти нобили управляют военными делами прусских земель, вступают друг с другом в союзы, заключают договоры с противником, зачастую изменяют общему делу и предают свой народ[1672]. Их в Пруссии множество, это мелкие вотчинники, ведущие политические дела своих общин, а вместе с себе равными — дела групп общин, объединенных в волости, и, наконец, дела групп волостей-земель. Они все свободны, знатны, равноправны. Они возвышаются над простым народом, который состоит из лично свободных, вооруженных главным образом пеших воинов.

Какова политическая структура власти в Пруссии этой до-государственной поры? Это конфедерация одиннадцати этнически родственных земель бывшего племени пруссов, каждая из которых ведет дела под управлением местных нобилей так, как ей заблагорассудится.

Вопрос о конфедерации земель как одной из переходных форм от догосударственной политической организации общества к государственной изучен недостаточно, и здесь можно коснуться его лишь в той море, в какой это позволяют сделать прусские источники. Прежде всего надо подчеркнуть, что обособление аппарата управления как надстройки находилось в прямой причинной зависимости от процесса формирования классов.

Принудительная власть, как известно, возникла раньше, чем раннефеодальное государство; эта власть существует во всяком человеческом обществе и при родовом, и при патриархально-общинном строе. Отправной точкой в изучении и этого вопроса является община.

В основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо должностной функции. Исконными функциями собрания членов общины были охрана недвижимой и движимой собственности, самой личности общинника, определение порядка землепользования, пастьбы скота и т. п. Кое-что из этих функций отразилось и в Помезанской Правде. С самого начала существования общины охрану некоторых общих интересов земледельцев пришлось возложить на отдельных лиц или группы лиц. Облеченные общественными полномочиями, они действовали под надзором общества: собирали сходку, разрешали споры, осуществляли репрессии (в частности, поток и разграбление, известный житиям) против лиц, превысивших права или нарушавших обычаи (вспомним кару за непогребенные кости, упомянутую Вульфстаном); надзирали за безопасностью и поддержанием в исправности деревенских дорог, а также засек, общинных городищ-убежищ, сигнализации кострами и т. п.; наконец, на некоторых из них падало и исполнение языческих обрядов при погребении, гадании, принесении жертв богам и пр.

Люди, ведавшие подобными делами, были, понятно, облечены известной властью, которая и представляла собой зачаток власти государственной.

Наши источники, в частности Вульфстан, жития, Кишпоркский договор и Помезанская Правда, сохранили об этом лишь отрывочные сведения, так как в пору возникновения этих источников уровень общественной жизни пруссов был иным, более высоким, население уже объединялось в несравнимо более крупные единицы — волости и земли. Органами власти земли (к XIII в. таких земель в Пруссии известно одиннадцать), состоящей из нескольких волостей, были советы знати (старейших, лучших, нобилей и т. п.); они существовали для охраны общественных интересов и для пресечения их нарушений. Понятно, что они значительно дальше отстояли не только от отдельного общинника, но даже от той или иной общины или группы общин.

Иначе и быть не могло. С переходом от патриархально-общинного устройства к общине сельской, с превращением земледельцев в обособленных производителей еще больше увеличилась отчужденность между ними и носителями общественных функций. Развитие института наследования в обществе повело к установлению наследственности общественных должностей (его мы встречаем в прусских и литовских источниках XIII в. многократно), исполнители которых все чаще избираются из числа более состоятельных земледельцев, располагающих большими возможностями к поддержанию общественного порядка и безопасности, особенно в пору нередких конфликтов между землями и вторжений врагов извне. Эта зарождающаяся государственная власть еще незначительна, почти незаметна, так как общество еще не знает противостоящих друг другу классов.

Функции власти земли (совета знати и веча[1673]) много шире функций общинной и волостной власти. Совет знати земли разбирал споры между волостями и между более крупными общинами (например, в связи с гонением следа); решал вопросы войны и мира с другими землями[1674], ведал сбором общего веча, народного ополчения[1675], охраной главных путей и оборонительных сооружений земли; из числа знати земли выходили и более крупные жрецы, князья-волхвы, кобники[1676]. Наследственное выполнение[1677] общественных функций вело к развитию права собственности знати на движимое и недвижимое имущество в силу титула.

Нобили, ведавшие управлением земель, крупнее и богаче тех, что руководили жизнью общин и волостей, их замки мощнее, в их собственности уже не несколько дворов, а зачастую несколько сел[1678]; их дружина, состоящая из слуг, насчитывает несколько сот воинов[1679] и является ядром ополчения земли; в среднем (по данным Петра Дюсбурга) каждая из прусских земель могла выставить не менее 2 тыс. конницы и много тысяч пешего ополчения[1680], а более сильные земли — Самбия — 4 тыс. всадников и 40 тыс. пеших, Судовия — 6 тыс. всадников и «бесчисленное множество пехоты».

В Пруссии имелись «multa castra et firma»; полагают, что здесь насчитывалось свыше 200 замков и 4000 укреплений[1681]. Прусское войско было вооружено копьями, щитами, мечами, шлемами, панцирями. Оно применяло камнеметы и осадные машины[1682]; оно умело блокировать[1683] и брать крепости, как показали события освободительной борьбы. Пруссы действовали не только на суше, но и на воде[1684].

Наши источники, характеризуя деятельность прусского и литовского нобилитета, гораздо лучше отразили этот этап истории политической власти, хотя они относятся уже к той стадии ее развития, когда в Пруссии возникает конфедерация земель.

Конфедерация земель Пруссии не была прочным политическим союзом, какой возник позднее в Литве. Едва ли пруссы всех земель выступали когда-либо едино. Этому препятствовали распри в среде нобилитета. Но источники свидетельствуют, что в ряде случаев некоторые прусские земли действовали заодно против Ордена. Нобили трех земель — Помезании, Натангии и Вармии — совместно вели и войну с Орденом и дипломатические переговоры с ним, подписав Кишпоркский договор; подобные действия наблюдались и в других частях Пруссии, а также в Жемайтии. Возможно, что возникала и жреческая организация, признанная всеми землями Пруссии. Прусская конфедерация не успела оформиться в относительно прочный союз под властью более состоятельных в экономическом и военном отношении князей — нобилей одной из земель.

В то же время часть знати различных земель действовала вопреки интересам своей страны, вступала в сношения с неприятелем, шла к нему на службу. В этом отношении надо отдать должное эмиссарам курии: они выбрали весьма подходящий момент для вторжения рыцарей. Существовавшая структура власти оказалась наименее пригодной для борьбы против вторжений врага. Нобили, как правило, находились в сложных родственных отношениях между собой. Иногда они выступали совместно, образуя союзы, но гораздо чаще распри из-за территорий, где они собирали дань, или из-за самих даней раздирали прусскую землю. Набеги пруссов на соседей, начавшись в XII в., были относительно успешны, пока они, составляя обширные пешие рати и сильные конные дружины, сообща искали добычи в феодально раздробленных землях Руси и Польши. Вторжение Ордена и его умелая политика изоляции и разгрома земель поодиночке привели к краху обширной прусской конфедерации[1685]. Это произошло в течение каких-нибудь пятидесяти лет на глазах у Литвы.

Что же за политический строй был в это время в самой Литве? Отличался ли он от прусского и чем именно? До XIII в. мы не располагаем сведениями по этому вопросу. Зато Галицко-волынская летопись сохранила нам ценнейшее сообщение о русско-литовском договоре 1219 г., заключенном Волынскими князьями с союзом литовских князей. Оно гласит:

«Божиим повелениемь прислаша князи Литовьскии к великой княгини Романовой и Данилови и Василкови мир дающи.

Бяху же имена Литовьских князей,

се старшии: Живинъбоуд, Давъят, Довъспрунк, брат его Мидог, брат Довъялов Виликаил;

а Жемоитскыи князи: Ерьдивил, Выкынт;

а Роушьковичев: Киитибоуть, Вонибоут, Боутовить, Вижеик и сын его Вишлий, Китеыий, Пликосова;

а се Боулевичи: Вишимоут, его же уби Миндогот и я жену его поял и братью его побил Едивила, Спроудейка;

а се князи из Дяволтвы: Юдьки, Поукеик, Бикши, Ликйик.

Си же вси мир даша князю Данилови и Василку и бе земля покойна. Ляхом же не престающим пакостящим и приведе на ня Литву. И воеваша Ляхыи много убиства створиша в них»[1686].