Образование Литовского государства

Следовательно, археология обнаруживает в Литве начала II тыс. достаточно ясно выраженную имущественную дифференциацию, которая сопровождается сосредоточением богатого инвентаря прежде всего в погребении конного воина. Это устоявшийся обычай, можно думать, освященный жречеством. Перед нами признак того, что обществом сделан первый шаг к отделению вооруженных сил от народа. Вспомним сообщение Вульфстана о высокой стоимости коней у пруссов в связи с их значением в добывании имуществ — порядки там и здесь сходные.

Можно согласиться с археологами, которые, столкнувшись с описанными выше явлениями, склонны видеть в некоторых городищах-замках (Апуоле, Гриеже, Медвегалис, Берзгайяис, Кернаве) усадьбы более богатых людей[1235], видимо, считавших нужным ограждать свои владения от покушений со стороны окрестного населения. Таким образом, археологический материал смыкается с хрониками, летописями и актами, как ниже увидим, достаточно ясно рисующими нам облик владельца городища — нобиля.

За длительный период истории Литвы, интересующий нас, в экономике страны произошла еще одна существенная перемена. Имею в виду формирование и развитие городов как центров ремесла и торговли, а также возникновение феодальных замков и пограничных крепостей.

История литовского города еще ждет своего исследователя. Для моей задачи важно наметить лишь основные вехи его развития. Из полутора тысяч литовских городищ дофеодальной поры лишь небольшое число превратилось в города.

Древнейшим типом укрепленного поселения с элементами местного ремесленного производства были общинные убежища— городища-замки. Ю. М. Юргинису удалось на материале XIII–XIV вв. определить, что к их числу относились Аукайми с (Оукаим), Путвяй (Путенице) и др.[1236] Это одно из примечательнейших явлений литовской архаики.

Другим видом укрепленного поселения, где могли сосредоточиваться ремесленные группы, были усадьбы-замки нобилей, типа «дома» ятвяжского князя Стекинта[1237], «града» князя Комата[1238]; на литовской земле это дворы (hol, habitatio) Лингевана (Lengewines hol)[1239], Сударга[1240] и др.

Литва XIII в. располагала значительным числом таких опорных пунктов, которые Галицко-волынская летопись именует «городами».

Они занимали руководящее положение относительно окрестных земель, в них жала землевладельческая знать. Поэтому, когда Войшелк по смерти Мяндовга укреплял основы монархической власти в Делтуве и Налыпенайской земле, он «нача городы имати», и продолжал это делать до тех пор, пока не достиг цели «городы же поймав, а ворогы своя избив»[1241]. Что это были за города — определить нелегко. Летопись называет некоторые из них. Вот ее сведения о городе Ворута. Миндовг, не будучи в силах противостоять войскам жемайтско-немецко-галицкой коалиции, «умыслив же собе не битися с ними полком, но вниде во град именем Ворута»[1242]. К. Буга производит летописное название от слова vara — укрепленный город (firmatus castellum)[1243]. Ясно одно, что это — сильная крепость, ибо, даже разбив высланный Миндовгом ночной дозор, противники не взяли Воруты, а лишь устроили перед ней рыцарский турнир и отошли.

В Жемайтии летопись называет Твиреметь, это — «город Викинтов», т. е. владение местного князя Выкинта. Твиреметь тоже имел сильное укрепление. Когда войска Миндовга неудачно осаждали его, в городе стояли рати жемайтские, а также половецкий и прусский отряды князя Даниила, в том числе «мнози пешци»[1244]. Едва ли это обыкновенное городище с гарнизоном в тысячу-другую воинов. Видимо, перед нами великокняжеские города-крепости. Из древних городищ возникли такие важные городские центры Литвы, как Троки, Кернов, Ковно, Виелона (Юнигеде), известные от конца XIII — начала XIV в.[1245] Труднее сказать, когда это произошло. Есть интересные сведения об этом у арабского географа Идрисж (около 1140 г.), но исследователи, относительно единодушные в том, что он упоминает литовские города, расходятся в их определении.

Одни видят в чтении Kaniyu — наименование Каунас (Ковно)[1246]; другие, например, известные знатоки Идриси Тальгрен, полагают, что Каунас упоминается в тексте третьей части седьмого климата карты: «Nimiya, город, удаленный от моря на сто миль», что город назван здесь (как это бывает в других местах) по имени реки Немана[1247].

«Список городов русских», помещенный в дополнительных статьях археографического списка Новгородской первой летописи середины XV в., датируемый его исследователем М. Н. Тихомировым концом XIV в.[1248], перечисляет некоторые собственно литовские города. В нем названы 12 городов: Вильно, Вялькомарье, Гольшаны, Кернов, Ковно, Крево, Моишиогала, Модиники, Перелай (Перлоя), Пуня, Троки Новые и Троки Старые.

Среди этих городов отмечены имеющие более сильные укрепления. Это Вильно, где «4 стены древеяы, а две каменны»; далее — «Трока Старый каменны. А Новый Троки на езере две стены камены. А вышнии древян. А в острове камен»; Медники — «камен», Крево — «камен». Составитель не делал различия между городом и крепостью и притом не исчерпал состава ни городов, ни крепостей[1249]. Большинство названных им центров хорошо известно из других источников. Например, Кернов был столицей Тройдена в 70-х годах XIII в.[1250]

К характеристике этих городов можно привлечь очень интересную жалованную грамоту 1387 г. Ягайла, выданную им Скиргайле. Грамота хранит примечательную терминологию, в известной мере отражающую источники роста городов и сомнения ее составителей в том, что считать городом. Скиргайле бы и я пожалованы обширные владения (о них еще будет идти речь ниже), среди которых, наряду с городами Троки, Ковно, Мерецким городом и другими, названы села. Часть таких сел станет позже городами.

К городу Троки тянули восемь волостей, центрами которых и были эти села. Среди них встречается и «Перелая с волостью» — будущий город Списка; названы здесь и Троки, будущие Новые Троки. Таким образом, мы вправе предполагать, что из сел, выделяющих ремесленный посад (как это было и на Руси), растут новые города. Так было не только в Троках. Герман Вартборге упоминает под 1367 г. Старое Ковно и Новое Ковно[1251].

Далее в грамоте встречаются места, также тянувшие к Трокам. Местом назван «город Родыня и вся тая волость со всякою службою, вси люди и села и всяквй доход»; по смыслу документа «место» это — город, возглавляющий волость из нескольких сел.

Наконец, есть и термин городок. Но и городки на Немане тоже, оказывается, были не просто укреплениями, а и центрами волостей. Среди городков — будущий город Списка — Пуня «и волостка», Намунек «и волостка» (быть может, тот, что известен карте Идриси), Олита «и волостка», Бирштан «и волостка». Эти города, места, городки и села имеют давнюю историю, как можно заключить, сопоставив содержание грамоты с известиями о литовских городах и замках более ранней поры.

В конце XIII — начале XIV в., когда Жемайтия была осаждена немецким Орденом и попала в поле зрения немецких хронистов, мы здесь встречаем большое число сильных укреплений, которые выдерживают натиск врага, а в случае разрушения быстро восстанавливаются. Это Бизена[1252], Колавне[1253], Виелоне (Юнигеде)[1254], Оукавм[1255], Пистен[1256], Кимель[1257], Пограуде[1258], Скронеите[1259], Бивербате[1260], Путенвцке[1261], Сиздитен[1262], Пастов[1263], Медеваген[1264], Вайкен[1265]. Сюда можно добавить замки Ампилле, Кретенен, Коршув, Пиллене, Медерабе[1266]. В хронике Вартберге названы еще литовские замки — Вилькенберг[1267], Добицен[1268], Меизегале[1269]. Некоторое время в руках Литвы находились «литовский замок»[1270] под Ригой и Динабург[1271].

Кроме этих двадцати с лишним замков, были и другие, в том числе в южной Жемайтии великокняжеские — Wythes Hoff, castrum Gedymini[1272]. Некоторые из других крепостей строились тоже по приказу великих князей и считались по традиции их городами, например, Виелоне, построенная в 1291 г.[1273] Во время процесса 1412 г. с Орденом Ягайло и Витовт настаивали, что castrum Veluna… fuit et erat patrimonium verum et legitimum ac naturale dominium dictorum principum Lithwanie[1274]. Возможно, что это один из давних, центров великокняжеского домена в Жемайтии[1275].

Подобные замки были разбросаны по всей Литве. Что Ольгерд «plurima habet fortissima castri», сообщал венгерский король Людовик в своем письме (1377 г.) Франческо Каррара[1276]. К началу XIV в., когда города-крепости общин или местных нобилей попали под власть великих князей, в Литве была введена регулярная гарнизонная служба. Ниже, говоря об общественном и политическом строе, мы еще коснемся некоторых из этих крепостей, подчас обраставших значительными пригородами.

Крупные литовские города выросли на основе старых центров ремесленного производства. До сих пор археологически достаточно не изучены такие замечательные памятники старины, как городища и замки Вильно и Трок. Между тем, судя по первым результатам, ждать от раскопок можно многого. Раскопки Е. и В. Голубовичей, начатые в 1940 г. на холмах Антарии в Вильнюсе, дали интересные сведения по истории ремесла. На городище Кривого города (Кривич града) — предполагаемой столицы кривичей, на небольшом участке раскопа горы Бекеши в одной из изб, которая сгорела, вероятно, в 1390 г., найдены железные вещи — ножи, кусок согнутого железа, керамика, изготовленная на гончарном круге, пряслица, относящиеся к XII–XIII вв. Таким образом, ремесленное поселение города уходит в глубь веков. К XIV в. относятся шесть изб (одна из которых площадью 5×5,5 м, с деревянным полом, входной дверью, печью из глины и камней), а также землянка с большим запасом зерна (ржи, пшеницы, ячменя, овса). Открыто много железных и бронзовых шлаков, а кроме того, широкий ассортимент ремесленных изделий — топоры, ножи, ножницы, наконечники арбалетных и лучных стрел, скобели, бруски, пряжки, обнаружены замки, части замков и ключи. Замки — яркий признак развития частной собственности и сопутствующих ей хищений и др. Торговлю характеризуют находки бронзовых гирь для взвешивания[1277].

Древнейшие сообщения о Вильно в письменных источниках не слишком ясны, хотя археологический материал на горе Гедимина прослеживается с V–VIII вв. Сведения московских сводов недостоверны (см. часть I, § 1). В английском эпосе упомянуты «Wiolena (Виелона) and Vilna and Wala rices»[1278]. Ясно одно, что Вильно возникло задолго до того, как оно в 1323 г. выступает в качестве столицы государства при Гедимине. В орденском документе 1409 г. утверждается, что уже Миндовг жил в Вильно[1279].

В своих (написанных при участии рижан) письмах от 21 января и 26 мая 1323 г., обращенных ко всем христианам и прежде всего к горожанам Любека, Штральзунда, Магдебурга, Бремена, Кельна, Ростока, Грейфсвальда, Штетина, Готланда, король Гедимин приглашает в Литву переселенцев из других стран. В этом ярком документе нас пока интересует сообщение короля о том, что он обеспечит свободу вероисповедания переселенцам, что по его распоряжению уже были построены два храма в Вильно (in civitate nostra regia) и в Новогородке, а в дальнейшем будут построены еще и другие[1280]. Понятно, что Вильно — уже давно город, притом, вероятно, более крупный, чем Новогородок. Образование государства содействовало экономическому и политическому развитию городов.

По преданию, приписывающему Гедимину основание Вильно, он здесь не город возвел, а укрепил замком Турову гору; большое поселение на городище в Нижнем городе было и до этого[1281]. В Нижнем городе Вильно, в районе Остробрамских ворот находилось святилище Перкунаса, которое имел в виду папа Урбан VI, когда в булле от 1387 г. упоминал священную рощу и почитание богов. Вильно был избран в качестве столицы князьями но ряду причин. Город давно существовал как ремесленно-торговый пункт, расположенный в центре коренной литовской земли, в центре народности. Он занимал и географически выгодное положение на торговых путях: через него шел кратчайший путь с Днепра на Балтику; из него протянулись нити торговых связей на Ковно (через Троки), на Варшаву (через Троки — Гродно), на Ригу (через Полоцк), на Псков (через Динабург), на Новгород (через Полоцк), на Киев (через Новогородок — Туров) и на Москву (через Минск)[1282]. К середине XIV в. сложился торговый путь на Дорогичин — Брест (Куявский) — Люблин — Краков, где литовские купцы встречались с немецкими[1283].

Наконец, Вильно как столица и важнейший опорный пункт государственной власти выгодно лежало и в стратегическом отношении и довольно долго оставалось недостижимым для войск немецкого Ордена.

Видимо, уже при Гедимине Вильно было немалым городом. Об этом свидетельствует и более поздний документ — жалоба Ягайлы на Орден 1416 г., в которой упоминаются обстоятельства разорения рыцарями Кривого города столицы в 1390 г. Из этого документа явствует, что тогда город состоял из трех замков.

Это были, как полагают исследователи, верхний феодальный замок на горе Гедимина — место пребывания князей; к нему примыкал обнесенный стеной нижний замок и, наконец, по-видимому, деревянный Кривой город (vocatur Curvum castrum) на горе Антария, состоящей из трех возвышенностей — Бекешей, Крестовой и Столовой. Во время нападения рыцарей в Кривом городе находились «многие тысячи» воинов, а также простых и знатных жителей города, искавших здесь укрытия[1284].

Государственная власть отдавала себе отчет в значении для Литвы крупных городов. В письмах Гедимина к городам читаем, что он открыл свободный доступ в свою страну (с правом покидать ее) рыцарям, воинам, купцам, ремесленникам всякого рода: кузнецам, изготовителям баллист, плотникам, каменотесам, сапожникам, кожевникам, мельникам, пекарям, лекарям, а также мелким торговцам (tabernariis)[1285]. В грамотах от 25 мая 1323 г., обращенных к миноритам и доминиканцам, в числе ремесленников также названы солевары и серебряники (argentarii), оружейники, столяры и другие. Он обещает переселенцам защиту «в городах, местах и селах» своей страны. «Скорее превратится железо в воск и вода в сталь, чем я возьму назад свое слово», — писал Гедимин[1286], самими литературными образами как бы подчеркивая внимание власти к развитию ремесла.

Гедимин не оригинален. Вспомним, что так же поступали и другие выдающиеся правители, когда хотели поднять экономику своих стран. Достаточно вспомнить аналогичную политику Даниила Романовича волынского и венгерского короля Белы IV в 40-х годах XIII в.[1287] Как бы ни расписывали средневековые хронисты могущество королей, как бы ни тщились некоторые новейшие историки отрицать роль «анонимного социально-экономического, фактора»[1288]

, фактом остается то, что, когда надо было укрепить страну, сами короли не гнушались перечислять в своих призывах тех, от кого зависело ее благосостояние.

Видимо, ко времени Гедимина восходят первые жалованные грамоты вильнюсским горожанам. Во всяком случае при Ольге где они располагали правом свободной торговли, о чем упоминает в своей грамоте (1440 г.) Казимир: подтверждая это право, он ссылается на давний порядок «от деда на того Олькирда»[1289]. Город деятельно торговал. Хронист Виганд из Марбурга отметил, что даже во время осады Вильно в 1390 г., когда немцы навели мост через реку Вилию, к ним стали прибывать «неверные» для торговли[1290]. В 1387 г. Вильно получило магдебургское право. Желая, — как он выражался, — сделать жизнь горожан более счастливой и благоустроенной (feliciorem et condicionem fieri meliorem eisdem civibus et incolis toteque communitati), Ягайло освободил их от подчинения своим воеводам и урядникам[1291]. Это лишь оформило давно сложившиеся здесь порядки, основанные на городской корпоративной собственности. В договоре 1387 г. Скиргайлы с Орденом магистр подчеркнул желательность торговли Риги с Полоцком и Вильно[1292]. Жигимонт Кейстутович, жалуя в 1432 г. местным горожанам свободу торговли, отметил, что они пользовались ею «издавна», и назвал пункты, с которыми торговало Вильно: Ковно, Новогородок, Минск, Луцк, Брест, Киев, Смоленск и др.[1293]

Следовательно, в Литве можно наблюдать общинные города-убежища как наиболее ранний вид будущего города; города-крепости разного рода нобилей и, наконец, города-крепости великих князей литовских. Среди них были и такие, как Вильно, — города в социально-экономическом смысле этого слова, возникшие из городищ с очагами ремесла и торговли.

Необходимо остановиться и на значении для литовской экономики тех городов на Руси, которые в течение ста лет до 40-х годов XIV в. попали под власть Литвы. Здесь мы коснемся количественной стороны дела. Л. В. Алексеев насчитал в Полоцко-Минской Руси уже XII в. 17 городов[1294]. Все они оказались в составе Литовского великого княжества. Если сопоставить данные XII–XIII вв.[1295] со «Списком городов русских» конца XIV в., то можно получить общее представление о числе русских и главным образом белорусских городов, бывших в подчинении Литвы изучаемого периода.

Это, во-первых, «Полоцкая земля» — Полоцк, Витебск, Минск, Изяславль, Борисов, Лукомль, Друцк, Копысь, Несвиж, Клецк, Слуцк, Логожеск, Невель, Дуб ровна, Орша; во-вторых, Черная Русь, где были «грады многы»[1296], из коих в источниках названы: Новогородок, Городно, Волковыйск, Слоним, Лида, Лошск, Здитов, Бряславль, Турийск; в-третьих, Подляшье, с его городами: Дорогичин, Берестье, Вельск, Райгород, Каменец, Кобрин, Мельник; наконец, города Полесья: Пинск, Туров, Давыдгородок, Мозырь, Степань, Городен, Небль, Высоцк, Дубровицы. Этот список, понятно, не полон[1297] и, вероятно, не все названные пункты были городами в социально-экономическом смысле слова, но из него видно, что Литва, владея белорусскими землями, могла располагать экономическим потенциалом нескольких десятков городов. Заняв Черную Русь, а затем другие юго-восточные белорусские земли, Литва получила отнюдь не захолустье[1298]. Н. Н. Воронин, анализируя материал города Гродно, выросшего из замка, пишет: «Уже это первичное поселение характеризуется достаточно высокой в условиях далекого пограничья культурой. Застройка бревенчатыми избами, часть которых имела слюдяные окна, деревянное и, может быть, частью каменное замощение свободных участков или проулков, говорят сами за себя»[1299]. Здесь же найден железный сошник, а состав сельскохозяйственных растений предполагает высокую культуру земледелия[1300]. Через город издавна проходил торговый поток из Руси в Понеманье[1301]; в археологическом материале обнаруживается сходство с литовскими изделиями[1302].

Не было диким краем и Полесье, судя по результатам раскопок Р. Якимовича в Давыдгородке, где обнаружены развитые ремесла — железоделательное, гончарное, кожевенное, строительное, ювелирное и др.; город был окружен валом, имел древний храм, улицы его, как и в Гродно, были мощеные[1303].

Издавна развитым экономически районом было и Подляшье. Дорогичин, древний центр русской торговли[1304] и колонизации ятвягов, был крупным городом. Это видно и из источников, связанных с борьбой за него между русскими и польскими князьями. По свидетельству Винцента Кадлубка, Казимир Справедливый захватил город (около 1192 г.), князь которого поддерживал ятвягов, и принудил его к «perpetuae servituti»[1305]. Был ли Дорогичин под Польшей до пожалования его добжиньскому Ордену в 1237 г., как думал С. Заянчковский, или вернулся в обладание Романа Мстиславича, чтобы вновь попасть под польскую власть в разгар феодальной войны (1209–1215), как думают другие[1306], — не знаем.

Хотим лишь обратить внимание исследователей на то, что это был город с развитым самоуправлением, судя по акту пожалования его вместе с землей между реками Бугом и Буром (от 8 марта 1237 г.) Конрадом Мазовецким добжиньсккм рыцарям. В частности, к Ордену отходили иммунитетные права, которыми город обладал: «donamus castrum Drohicin et totum territorium… cum omni destrictu et honore, castoribus, fluminibus, lacubus, saltubus (sic), theloneo in ipso Drohicin de navibus sive de curribus, et cum omni iure, quod supr ad ictum castrum nosciter hactenus habuisse iure hereditario perpetuo possidendum»[1307].

Нужно учесть и то, что по новгородско-литовскому соглашению в 1333 г. под литовским контролем оказались новгородские пригороды: Копорье (наполовину), Орешек, Ладога, охранявшие с юга торговый путь из Финского залива в Ладожское озеро, а также Корельский город (на западном берегу Ладожского озера) и Корельская земля, прикрывавшие его с севера. Кроме того, с конца XIII в. в сферу литовского влияния попадали города Усвят, Торопец и Луки. Все эти факты подлежат внимательному учету при оценке экономики Литвы.

Старая историография запутала этот вопрос потому, что была связана предвзятым мнением о бессословности русских городов. Ныне этот вопрос, после трудов Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова и других, нашел ясное решение, а потому и сама политика литовского правительства в этих городах должна получить принципиально иное освещение. Здесь мы можем лишь констатировать, что с экономической точки зрения литовское правительство получило в свои руки значительное число крупных центров ремесленного производства, имеющих давние, налаженные торговые связи с другими городами на Руси и торговыми центрами Польши, Германии, Дании. Это обстоятельство сыграло немаловажную роль в быстром укреплении экономических основ литовской раннефеодальной монархии.

Литовская торговля. Из различия природных богатств и условий жизни литовцев в разных частях страны естественно вырастали особенности в производственных навыках изготовления изделий, да и в самих производимых продуктах. В местах соприкосновения общин это вызывало обмен продуктами, а следовательно, и постепенное-превращение этих продуктов в товары. На территории Литвы еще не раскрыты подобные торжища, но у древних пруссов они выявлены с полной определенностью[1308]. Данные о литовском обмене восходят к середине I тыс., которым датируются такие археологические памятники, как височные украшения., грузила и другие вещи восточнолитовских городищ, сходные со среднеднепровскими[1309]. А. Таутавичюс пишет о крепнущих торговых связях Литвы с восточными славянами, с древней Русью. Появление в Восточной Литве гончарного кругам волнистого орнамента в керамике, общность славянских и литовских форм серпов[1310] и широколезвийных топоров, при тождественности погребального обряда, — вот факты, ярко отражающие эти связи. Кроме того, из славянорусских земель в Литву попадали стеклянные браслеты, шиферные пряслица, а с другой стороны, в центральной Белоруссии были распространены шейные гривны восточнолитовского типа[1311]. От этого времени сохранились предметы, полученный посредством обмена не только от славян, но также и от купцов Римской империи; по-видимому, через территорию Литвы проходили и какие-то участки янтарного и арабского торговых путей. Здесь находят римские монеты II–III вв. н. э.[1312]; встречаются также восточные монеты — аббасидские (894–895, 921–922 гг.), сафаридские (846–847 гг.), саманидские (896–943 гг.) и др.[1313]

Позднее, с начала II тыс., судя по уровню ремесла, мы вправе предполагать обособление товаропроизводителей как собственников, а следовательно, и возникновение зачатков товарного производства и закона стоимости. Мы имеем налицо такие признаки ранних, неразвитых форм товарного производства, как клады, сокровища.

Г. Б. Федоров недавно обратил внимание на многообразие форм литовской денежной системы (слитков и монет) и ее тесную связь с системой древнерусской. В десяти кладах обнаружены литовские слитки серебра весом около 200 г, так называемые трехгранные гривны; они известны в ареале Вильно — Ковно, в Белоруссии, на Украине, в Тверской земле.

Литовские серебряные слитки весом около 100 г, так называемые рубли, представлены тремя формами: во-первых, кованые, спиральные, распространенные в Жемайтии первых веков II тысячелетия и найденные в шести кладах; во-вторых, палочкообразные из восьми восточнолитовских и белорусских кладов, которые относят к X–XIV вв.; в-третьих, трехгранные, имевшие хождение но всей территории великого княжества, представленные семнадцатью кладами.

Появление литовской монеты, известной но пяти кладам, датируется временем Кейстута; ареал распространения — Троки — Ковно[1314]. Как ни мало еще изучены богатейшие монетные коллекции Литвы, — бесспорно, что нумизматика подкрепляет развиваемую здесь мысль об уровне литовского хозяйства. Примечательно и то, что в 1410 г. литовские «гроши» были приняты к обращению в Новгороде[1315].

В XIII в. золото и серебро фигурируют и как платежное средство, и как сокровище и у пруссов, и у жемайтов, и у аукштайтов. Вот некоторые примеры. Напав на дом одного литовского нобиля в то время, когда у него в гостях находились другие знатные люди, немецкие рыцари «вывели сто коней с золотом и серебром и со всякой домашней утварью»[1316]; за литовского нобиля Лингевина было уплачено его «друзьями» 250 гривен (500 озериигов)[1317]; за семь попавших в плен ятвяжских князей был внесен огромный выкуп в 4900 гривен[1318]. Выкинт, князь жемайтский, добился помощи ятвягов, т. е., конечно, их нобилей, «серебром и дарми многими»[1319]; князь Миндовг, в свою очередь, привлек их «серебром многим»[1320].

Это золото и серебро не лежало мертвым грузом. Когда в Ятвягии был голод, оттуда пришли послы во Владимир с просьбой продать им хлеб, обещая взамен воск, меха и серебро[1321]. Великий князь Миндовг, подкупая магистра, послал ему «злата много и сребра и сосуды серебряны и златы красны»[1322]. За 300 марок великий князь Витень купил у Ордена крепость Динабург[1323]. Источник всех этих богатств — не только и не столько грабеж, сколько земельные владения нобилей, давшие в их руки средства для сосредоточения имуществ внутри страны и получения даней и торговых доходов с соседних земель.

Серебро как средство обмена должно было давно и прочно войти в обиход, коль скоро в 1387 г. «сребщизна» стала одной из форм государственного налога. Следовательно, в Литве уже давно и неумолимо действует закон стоимости как закон присвоения, закон частной собственности, и существует возможность экономического отчуждения орудий труда, земли и самой рабочей силы.

Начальные формы торговли Литвы сочетаются с разбоем, грабительскими набегами на соседние страны[1324]. Эти набеги сами но себе — яркое свидетельство крупных перемен в литовском обществе, в котором появился слой населения, заинтересованный в натуральном присвоении сперва чужих продуктов труда, а затем, с упрочением социального неравенства у себя на родине, и чужой рабочей силы.

Нельзя признать убедительным мнение, согласно которому причиной широких завоевательных походов Литвы явилась хозяйственная недостаточность этого края[1325]. Дело не в том, что до конца XII в. литовцам хватало еды, а затем они впали в нужду и встали перед дилеммой: покупать или грабить. Ведь угоняли они наряду со скотом и людей (соотношение в числах 1,5:1), увозили телеги, груженные не зерном и репой, а дорогим добром, которым голод не утолишь. Литовские нобили, руководившие грабежом соседей, рассчитывали найти сбыт этому добру в своей стране, где подобное имущество уже давно обладало какой-то стоимостью. Характер грабежа определялся способом производства. А хозяйственная недостаточность части населения, вовлекаемого в походы, — результат изменения характера распределения доходов с земли. С возникновением частной собственности это было неизбежно.

Надо принять во внимание, что сама Литва первоначально была объектом грабительских походов со стороны Руси, а также норманнов — шведских и датских викингов, которые своими набегами разоряли восточнобалтийское Поморье, особенно земли самбов, куршей, земгалов, эстонцев. Об этом имеется много свидетельств в рунических надписях, сагах и сообщениях датских и немецких хроник[1326]. Норманские набеги хотя и не доходили до коренных литовских земель[1327], но делали выход в море из Двины, Земгальской Аа и Немана небезопасным. Эти набеги, однако, не могли прервать торговли литовцев с другими народами Прибалтики.

Источники позволяют составить известное представление о внутренней и внешней торговле Литвы.

Во-первых, была внутренняя торговля между Жемайтией и Аукштайтией. Когда власти Ордена в конце XIV в. пытались прервать торговлю Жемайтии хлебом, салом, медом, скотом, лошадьми, челядью с другими частями Литвы[1328], то Витовт, протестуя, напомнил, что подобная торговля велась «издавна»[1329].

Жемайтия торговала в XIII в. с ливонцами, как видно из сообщения Рифмованной хроники о возобновлении этой торговли во время двухлетнего перемирия с Орденом в 1257–1259 гг.[1330] Эта торговля едва ли полностью замерла и в дальнейшем, судя по первому условию Кенигсбергского мирного трактата (1390 г.), подписанного представителями нобилей семи жемайтских земель: also, das die lute von Prussin mogin czin in das land czu Sameiten do selbins czu kouffilagen, des selbin glich zulle wir von Sameiten ouch wedir czin ken Jorgenburg, ken, Ragnith nnd ken der Memil in ir land[1331]. Вероятно, уже в XIII в. имелись торговые связи между жемайтами и аукштайтами.

Во-вторых, поддерживалась торговля с поморскими — прусскими, польскими и немецкими — городами. В начале XIII в. папство закрыло торговлю по Земгальской Аа; Двина была замкнута крепостью Риги; в середине XIII в. та же участь постигла Неман, причем в качестве причины основания Мемельбурга приводится тот довод, что необходимо прервать поступление по Неману язычникам соли, железа, одежды и других товаров (per quod (flnmen) Memole vulgariter appelatur, arma, vestes et sal, ас multa vita necessaria paganis illarum partium in discriminem Christi fidelium navigio ferebantur)[1332].

В-третьих, велась торговля с Русью. Торговала Литва со Псковом. Когда в 1343 г. случилось размирье, то Ольгерд поступил круто: «что бяше гость псковскый в Полотеске или в Литве, тех приимше Олгерд и сын его Андрей, товар их весь отъяли и кони, а на самых окуп поимаше, отпустили прочь»[1333]. Едва ли можно сомневаться, что это не первые псковские купцы в подвластном Литве Полоцке, да и в самой Литве.

Тесные торговые отношения Литвы со Псковом подразумеваются и в жалобе 1335 г. любекского посла Новгороду; в ней говорится, что недавно псковичи, действуя вместе с литовцами, отняли у немецких купцов значительные суммы денег[1334].

Здесь мы вновь подходим к вопросу о подвластных Литве древнерусских городах и их роли в ее экономике. Известно, что папская курия объявила в XIII в. торговую блокаду Литвы. Но, спрашивается, имела ли она успех? Литва продолжала торговать с Русью, и не только со Псковом. Не были порваны и давние связи с Галицко-Волынской Русью. Дюсбург сообщает о захвате рыцарями литовского торгового судна на Буге. Участники операции отвели судно в Торунь, где, продав товары, выручили по 20 марок на каждого[1335]. Торговые сношения поддерживались, судя и по тому, что Орден в 1325–1326 гг. захватил русских представителей Болеслава-Юрия, которые «cum rebus suis» возвращались из Литвы[1336]. Ранние литовско-новгородские договоры не сохранились в московском архиве[1337]. Подошедшему трактату 1431 г. Свидригайло с Новгородом, русским открыт путь «без пакости по всей Литовской земли»[1338]. Соглашение 30-х годов XIV в. об охране Литвой главного новгородского торгового пути на Запад позволяет предполагать соответствующую давность литовско-новгородской торговли. Самый ранний из сохранившихся договоров литовских князей с московскими — договор 1371 г. Ольгерда и Кейстута с Дмитрием Ивановичем — предусматривает, что «торговцем путь чист»[1339] с обеих сторон. Не знаем, когда началась торговля Литвы с Тверью, но в договоре 1427 г. князя Бориса Александровича с Витовтом видим литовских купцов, торгующих в Твери, Кашине, Городке, Зубцове и во всем Тверском княжестве «по данному»[1340]. Если принять во внимание идущие от XIII в. политические и матримониальные связи[1341], то можно допустить равную давность и торговых сношений. Литовско-русская торговля охватывала и Жемайтию: в 1408 г. местный фогт сообщал магистру, что в Жемайтии множество русских, и просил запретить им посещение этой страны[1342]. В начале XV в. «литовский путь» проходил по Серпуховскому княжеству[1343]. В торговый оборот мог поступать, в основном, избыток производства над потреблением, имея в виду, что обмен и распределение удовлетворяли в первую очередь интересы собственников земли. Все источники, которыми мы располагаем, ссылаются на давность торговых связей.

Но собственно литовско-русская торговля — лишь часть дела.

Под власть Литвы попали города, издавна имевшие торговые связи с крупными экономическими центрами соседних стран Восточной Европы: Шлезвига (г. Любек), Вестфалии (г. Мюнстер)[1344] и др. Вторжение крестоносцев не смогло прервать этих связей Новгорода, Полоцка, Смоленска. Полоцк заключал договоры с Ригой уже в 1210, 1212 гг., а Смоленск (совместно с Полоцком и Витебском) в 1229 г. на условиях взаимной свободной торговли[1345]. Смоленский договор стал прочной основой последующих соглашений этого рода. Русские деятельно торговали с Ригой, где они упомянуты уже в 1209 г.[1346] и где в конце XIII в. некоторые из них обзавелись бюргерскими правами. В Рижской долговой книге (1286–1352 гг.) среди 150 имен ненемцев — 80 русских[1347]. Здесь мы должны на некоторое время вступить в область истории торговой политики Литвы в условиях, созданных существованием в ней относительно единого государства. В этом нет беды: государство для этого и было создано, чтобы служить в первую очередь интересам тех, кто имел что сбывать и располагал средствами для покупки иноземных товаров.

Распространив в течение второй половины XIII — начала XIV в. свою власть на Полоцк и Витебск, литовское правительство отнюдь не стремилось заглушить их внешнюю торговлю, напротив, оно старалось поддержать и упрочить прежние торговые связи, отлично сознавая свои реальные выгоды от сохранения этого рода «старины».

Структура русского города периода феодальной раздробленности может прекрасно изучаться на материале истории Полоцка, Витебска, Смоленска, Киева и других городов в пору их подданства Литве. Эти города, в основном, сохранили свои институты, ибо литовское правительство интересовалось прежде всего их фискальным, торговым и военным значением, а потому руководствовалось формулой «… мы старины не рухаем, а новины не уводим»; нарушение же «старины», не обогащая существенно казну, порождало политический сепаратизм. «Старина» подтверждалась и охранялась уставными грамотами и господарскими листами[1348]. В этой «старине» ясно видна известная по источникам XI–XIII вв. феодальная боярско-вечевая структура власти, окрепшая под эгидой Литвы. Уже в договоре полоцко-витебского князя Ерденя (1263 г.) с Ригой и Орденом предусмотрена взаимная свобода торговли («Немечькому гостю в Полочьскую волно ехати торговати, купити и продати. Такоже Полочаном и Видиблянину волно гостити в Ригу и на Готьскы берег») и право на суд[1349].

И торговля, действительно, шла. После гибели Ерденя литовский великий князь Войшелк заключает с немцами какой-то договор. Как видно из «Слова» полоцкого князя Изяслава, подтвердившего от имени Полоцка и Витебска и право торговли («Полочаном, Видьбляиом водное торгованье в Ризе, на Готьском березе и в Любьце. А рубежа не деяти»), и право суда («А кому с кым тяжа, суд дати без перевода. А суженого не посуживати. А где кому годно, ту тяжеться»), действие договора распространялось и на подвластные Войшелку полоцко-витебские земли.

От времени князя Тройдена договор не сохранился, но он был заключен между 1273–1278 гг. с Ригой и Орденом[1350]. Этот договор нарушался, как видно из письма (датируемого исследователями 1278 г.) архиепископа рижского Иоанна I, епископов эзельского и дерптского, орденского магистра Эрнста, датского наместника в Ревеле Эйларда и города Риги ко всем купцам разных городов, торгующим в Восточной Прибалтике[1351].

Пишущие остерегают купцов от притеснений со стороны русских, которые угрожают купцам и их имуществу на Двине, захватывают их вопреки договорам (sub pallio deosculatae crucis et firmatae pacis) и передают в руки литовцев; последние благодаря этому, с достаточными средствами (infinita pecunia locupletati) могут воевать против Ливонии; в том же письме порицается и Новгород и высказывается мысль о желательности переноса места торговли (forum mercandi) куда-либо в Ливонию или Эстонию. Участие Ордена в этом документе свидетельствует об его попытках прервать традиционные торговые связи Риги с Русью. Но из этой попытки ничего не вышло[1352], так как продолжалась торговля со Смоленском, который, видимо, как-то регулировал с литовским правительством проезд своих купцов через земли Литвы[1353]; иначе был бы невозможен смоленско-рижский договор 1284 г.[1354]

Умело используя противоречия между Орденом и архиепископом (см. часть III, раздел второй, § 2), великий князь Витень заключил около 1298 г. новый договор с Ригой. Основываясь на этом договоре («ныне есмь уведал любовь ваша правая с сыномь моимь с Витенемь») и ссылаясь на прошлые полоцко-немецкие договоры, епископ полоцкий Яков (видимо, князя тогда в городе не было) настаивал перед Ригой на свободном отпуске хлеба в Полоцк[1355] и подтвердил прежнюю свободу суда; вероятно, тогда же и смоленский князь Александр Глебович смог открыть путь немецким купцам в свою землю[1356]. В каких трудных условиях происходила торговля, узнаем из жалобы рижан (около 1298 г.) витебскому князю Михаилу Константиновичу[1357], который, быть может, правил ив Полоцке. Из этого очень содержательного документа видим, как местный князь, заключая торговые договоры, стремится одновременно незаконно обогатиться за счет купцов: он повышает весчую пошлину, его дворяне и децкий ограничивают свободу торговли в Витебске и нарушают имущественные права купцов. Сам князь отобрал у купцов коня стоимостью не менее 10 изроев, его брат взял товара на 30 изроев, а отдал лишь 17. Не обеспечивал князь и свободы торговли купцов с Полоцком и Смоленском.

В грамоте дважды упомянута и Литва. Однажды, когда «рать была Литовьская под городомь», немецкий купец «хотел урать ити, девкы купити», но был схвачен витеблянами. Следовательно, литовцы извлекали доход из торговли русской челядью. Хроники много говорят об угоне литовскими дружинами пленников; получение выкупа за пленных также составляло своеобразный источник дохода, судя по духовной Климента (не позднее 1270 г.). В духовной, между прочим, сказано: «А Воинову сынови Анъдрею даю Самуиловьское село, и пьнь и ду и с борътью». Завещатель поясняет: «то же есмь не даром дал, платил за мен… анило и Воин искуп литовьскыи»[1358]. Видимо, этот «искуп» был не малый, коль скоро Климент оставил сыну Воина село. Немецкий хронист отметил тот факт, что князь Войшелк отпустил пленных христиан без выкупа[1359].

Нападали литовцы и на торговые караваны, о чем в жалобе рижан сказано: «как то было нашей братии поехать из Витобска у Смоленск, тогды Литва изъимали их на пути, у твоем городе, княжо, вязали их, и мучили, и товар отъимали в них. А у твоей волости ся то деяло. Товара взяли ту на 70 гривен серебра корного (т. е. в слитках) и на 3 серебра». Выходит, что признание тем или иным городом на Руси литовской власти в эту пору не всегда избавляло его от произвола грабительских дружин. Именно поэтому немецкие шраги запрещали купцам вести торговлю с русскими и литовцами в кредит[1360]. На деле, правда, кредит широко применялся[1361].

Непреложен тот факт, что подчинение белорусских городов и сохранение торговых связей с Русью дали возможность Литве успешно противостоять экономической блокаде[1362]. Первую брешь в этой блокаде пробили соглашения с Ригой, которая не могла существовать в отрыве от экономических связей не только с Новгородом, но и с Полоцком, Витебском, Смоленском. Орден всячески препятствовал этим связям и с Русью, и с Литвой. Характерно, что в 1313 г. инспирированные Орденом епископы Ревеля, Эзеля и наместник Ревеля, пытаясь отклонить Ригу от дружбы с Литвой, подчеркивали, что рижско-литовская торговля при этом может продолжаться. Литовцы, как и русские, жили в Риге и имели здесь бюргерские права, как, например, Яков — золотых дел мастер Гедимина (Jacobo aurxfabro regis Lettowie), упомянутый в Рижской долговой книге[1363]; кроме Риги, литовцы селились в Вейнале и Торейде[1364], а вероятно и в других центрах. В 1298 г. рижане соорудили при входе в свой город замок для литовского гарнизона[1365]. Рижские архиепископы постоянно продлевали и регулировали права купцов на торговлю но Двине[1366]. В той же долговой книге за 1286–1352 гг. упомянуто около 35 долговых обязательств, относящихся, судя по именам, к Литве[1367]; фактически их было больше, так как от имени Литвы торговали и многие русские; среди литовских купцов фигурируют и представители Керяова[1368]. Рига играла роль банкира при Гедимине: делала выплаты от его имени[1369]; финансировала его послов в Данию и в Рим[1370]; и возможно, что золотых дел мастер Яков чеканил монету для короля. Вероятно, уже в это время начал возникать немецкий двор в Троках, судя но era активности в 80-х годах XIV в.[1371]

Интересно, что Орден, препятствуя литовско-рижской торговле и всячески обличая рижан перед европейской дипломатией, сам налаживал тайную торговлю с Литвой. Ценные сведения об этом дали показания свидетелей, опрошенных в связи с орденско-рижской распрей в 1312 г. Один показывал, что «fratres… vendunt eis (paganis) ferrnm, arma et alia mercimoniorum genera»; другой сообщал: «fama publica est in Lyuonia, quod fratres predicti babent mercationes in diversis locis cum paganis exclusis aliis Christianis»[1372]. В своей жалобе папской ку рии рижане обвиняли Орден в том, что он нарушает свободу торговых путей, повышает пошлины, вступает в торговые соглашения с язычниками, которых приглашает в определенные пункты и там заключает сделки в ущерб Риге. Помимо этой большой торговли, он ведет мелкую: он продает как мелочный торговец (penesticus) фрукты, капусту, редьку, лук и т. п.[1373]

В таких условиях правительство Гедимина и предприняло св ой дипломатический демарш, приведший к заключению договора с немцами в 1323 г. (см. о нем часть I, § 4, стр. 155–156). В первом обращении от 25 января 1323 г. к городам Любеку, Штральзунду, Бремену, Магдебургу и Кельну Гедимин широко открывал двери в свою страну для купцов: «Купцам мы открываем беспрепятственный вход и выход в наши владения, без всякой пошлины (exactione) и повинности (teloneo)», причем «все переселенцы будут пользоваться рижским правом, если только по совету знающих людей они не найдут нужным для себя избрать что-либо лучшее»[1374]. Из этого текста очевидны экономические связи Литвы с Ригой. В грамоте от 26 мая 1323 г., обращенной к городам Любеку, Ростоку, Штральзунду, Грейфсвальду, Штетину и Висби, Гедимин подчеркивает старые дружественные отношения своих прародителей (progenitores) к немецким купцам, за что, однако, замечает Гедимин, никакой благодарности доныне не было видно, «никто, ни одна собака не пришла с изъявлением ее»[1375]. Король открыл им свободный путь через литовские земли к Новгороду и Пскову. Рига приветствовала договор, но Орден старался сорвать его действие. Цели Ордена раскрывает письмо рижского рата Любеку, где сказано, что Орден срывает мир с Литвой ради собственной торговли с ней из Динабурга, Митавы, Розитена и других пунктов[1376].

Экономические интересы Риги и Ордена в Литве были сходны. И нет ничего удивительного в том, что, укрепив свои позиции в Риге (по договору 1330 г.), сам Орден в 1338 г. был вынужден заключить с Литвой торговый договор (см. о нем часть I, § 4). Этот договор литовского правительства, как и предшествующие, тотчас же отозвался на подвластных Литве землях. В том же году между Полоцком (где названы епископ Григорий и князь Глеб-Наримунт) и Ригой было достигнуто соглашение о весах и продаже воска[1377]. Договором 1338 г. Орден признал Литву юридически ответственной за всю русскую торговлю по Двине, и это впервые отразилось в смоленско-немецком договоре 1340 г., который князь Иван Александрович заключил, ссылаясь на литовско-немецкий договор: «докончал есмь по деда своего докончанью и по старым грамотам докончал есмь по тому докончанью, како то брат мой старейший Кедимен докончал и его дети Глеб и Алкерд»[1378].

Литва добилась крупного внешнеполитического успеха Литовское правительство содействовало экономическому развитию страны. Экономический интерес оказался сильнее войны[1379]. Правда, агрессия Ордена не прекратилась; она наносила огромный ущерб экономике Литвы. Провозглашая величие просветительной миссии на Востоке, высоко вздымая крест во имя этого «праведного» дела, рыцари и купцы одновременно бойко торговали с врагами Христа оружием, салом, редькой и луком к вящей выгоде и наместника св, Петра, который взирал на это довольно спокойно.

Не могли оборваться старые связи литовских и подвластных Литве русских земель и с Польшей. Именно поэтому налаженные русско-мазовецкие экономические отношения были также использованы литовским правительством; не случайно в письмах городам Гедимин предлагал купцам пользоваться торговым путем в Литву, шедшим через Мазовию[1380].

Наконец, должны были установиться и торговые связи с Ордой, которая немецким купцам уже в 60 –70-х годах XIII в.[1381] открыла доступ через русские земли в «коренной юрт». Правительство Гедимина имело дипломатические связи с Ордой. Видимо, на это время падает и установление торговых контактов. Из ярлыка Тохтамыша (от 20 мая 1393 г.) Ягайле следует, что путь между Литвой и Ордой был «исстари» открыт и безопасен[1382]. Если тут и есть преувеличение, то не слишком большое.

Немалое значение для характеристики хозяйства Литвы имеет состав вывозимых и ввозимых ею товаров. По Рижской долговой книге одна четвертая часть вывозимых Литвой товаров падает на воск (cera Letowica)[1383]; затем упоминаются меха (III timmer varii' operis de Lettowia)[1384]. Примечательный конфликт произошел у Витовта с рижанами в 1400 г., когда они отказались отпустить ему в долг сукно. Он тогда прервал торговлю и, в частности, запретил немцам вести мелочную торговлю и покупать скот, зерно, мед и продукты питания (vortmer hebbed se vor boden de pluckinghe ok hebben se vor boden ghen qu ek of roggen of honnich to copen wes wy behoren to copen von vytalye dat mote wy stilleken copen)[1385]. Следовательно, состав литовской торговли может быть несколько расширен.

По источникам конца XIV — начала XV в. И. Ремейка так характеризует состав литовского экспорта: дерево, поташ (зола), мех, сырые кожи и мед; в виде подарков — соколы, ястреба, зубры, рыба. Кроме того, «языческие быки» встречаются во вроцлавском документе 1327 г.[1386]

Свидетельство о торговле челядью мы видели выше в жалобе рижан витебскому князю; и позднее, в 1387 г., правительство Ордена обвиняло Ягайло в том, что Литва продает немецких пленных на Русь в холопство: Jagal heldt uns mit unrechter gewalt unser gefangen vor, und letsie ken Rusen vorkoufen, do sie eigen mussen sień[1387].

Документы, относящиеся к белорусским городам, подвластным Литве, позволяют расширить состав экспорта. Из полоцко-немецкого соглашения 1338 г. видно, что объектами взаимного обмена являются: воск, смола, сало, хмель, соль, медь, олово[1388]. Из Смоленска (судя по его вывозу в немецкие земли) Литва могла получать и продукты питания, и изделия ремесла[1389]; из Риги (судя по ее ввозу в Смоленск) — сукна, соль, вина, миндаль, изделия ремесла[1390]. По данным конца XIV — начала XV в., состав литовского ввоза существенно не меняется и рисуется в следующем виде: соль, ткани, одежда, оружие, лошади, произведения ремесла (медные котлы, оловянные кружки и т. п.), продукты питания (зерно, мука, сахар, вина)[1391].

Источники, относящиеся к набегам Литвы на соседние земли, отмечают возрастающее внимание нападающих к захвату челяди. Это отражает увеличение стоимости рабочей силы в самой Литве. Актовый материал также фиксирует этот важный процесс: в 1325 г. архиепископ рижский обвинял ливонские власти в том, что они продавали челядь Литве и «схизматикам», т. е. русским[1392].

Таковы наши, пока еще скудные, сведения о хозяйстве древней Литвы. Из рассмотрения этих сведений можно сделать следующие выводы относительно состояния хозяйства в пору возникновения и укрепления Литовского государства.

1) В стране господствует земледелие, которое развивается от подсеки и перелога к паровой системе. Высеваются все основные виды сельскохозяйственных культур. Имеется развитое скотоводство. Охота и промыслы играют вспомогательную роль в хозяйстве.

2) Ремесло, основанное на железоделательном производстве, обеспечивает страну основными видами сельскохозяйственных орудий, предметами быта и оружием. На рубеже I–II тыс. в археологическом материале ясно обнаруживаются признаки резкой и все возрастающей имущественной дифференциации населения.

3) Свободные общинные городища-замки и укрепленные дворы нобилей превращаются в великокняжеские крепости, подчас (например, в Вильно) имеющие выраженные признаки ремесленно-торговых поселений.

4) Ранние формы обмена, сочетающиеся с грабежом, перерастают в контролируемую государством внутреннюю и внешнюю торговлю.

5) Образование государства сопровождается значительными усилиями со стороны правительства, направленными к развитию земледелия, ремесла, городов и торговли в стране, к защите ее самостоятельности.

6) Включение белорусских земель в состав Литвы ускоряет ее экономическое развитие, укрепляет в борьбе против провозглашенной папской курией торговой блокады, облегчает литовскому народу борьбу за независимость.

2. Становление феодальных общественных отношений

Мы подошли к самой трудной части последования. Предстоит определить, что за общество существовало в Литве накануне образования государства; в каких условиях жили земледельцы и ремесленники, оставившие нам разнообразные орудия своего труда; надлежит объяснить, почему первоначальное равенство имуществ сменяется быстро возрастающей имущественной дифференциацией и какой общественный строй возникает в Литве. Дело это далеко не простое, если учесть состояние наших источников. Археология и другие материалы приоткрыли завесу над экономической эволюцией Литвы. Но археология не всесильна. Нужны письменные свидетельства, чтобы постичь[1393] устройство общества.

Этнографически и исторически доказано, что классовой, государственной организации общества повсюду предшествовала эпоха доклассовая, на последних этапах которой люди жили, соединяясь в патриархальные домашние и сельские общины. Это — общинный строй.

Выше было установлено сословное тождество литовских и прусских нобилей, а также отмечено сходство общественных отношений пруссов и литовцев, которое простиралось так далеко, что в пору кратковременного завоевания Орденом Жемайтии местным нобилям было пожаловано прусское право А Изложенное дает основание привлечь прусское право, отраженное в Помезанской Правде (1340–1433 гг.) и предшествующих ей прусских источниках, к изучению общественного строя Литвы.

Говоря о последнем этапе общинного строя в Литве, я не буду пересказывать содержание ранее выполненного исследования о Помезанской Правде, а отослав к нему читателя, позволю себе привести здесь лишь главные выводы.

Основная часть прусского крестьянства находится в феодальной зависимости, успевшей отразиться в нормах собственно «крестьянского права»; Правда регулирует жизнь лично свободных пруссов — крестьян и некрестьян; крестьянство организовано в сельские общины; патриархальная домашняя община уходит в прошлое под напором новых общественных отношений, настоящее и будущее принадлежит индивидуальной семье; закабаление крестьян продолжает усиливаться и выражается в появлении таких категорий зависимых людей, как огородники, холопы, слуги; верхушку местного прусского общества составляет землевладельческая знать — нобили; немецкие феодалы, захватившие Пруссию, являются основной частью господствующего сословия[1394]. Содержание прусского права — не новость.

Сопоставление статей Правды с рассмотренным выше Кишпоркским договором 1249 г. и жалованными грамотами Ордена прусским и литовским нобилям обнаруживает, что нобили — это, в основном, мелкие вотчинники, сравнительно недавно поднявшиеся из среды общинников-землевладельцев; часть их еще сама ходит за плугом[1395], у других едва успели сойти мозоли с рук.

Приводимые ниже свидетельства об эволюции общины в коренной Литве еще более укрепляют нас в том мнении, что Помезанская Правда не зря привлекла внимание орденской администрации: она была вполне подходящим кодексом для регулирования правовых отношений в среде лично свободных жемайтов. Литовская община имеет длительную историю. Более поздние этапы развития сельской общины тщательно разработаны Д. Л. Похилевичем[1396].

Патриархально-общинные порядки тоже не прошли бесследно; их остатки могут быть выявлены и в коренной Литве и на подвластной ей белорусской земле. Уже археология отмечает первичность коллективных форм погребения: переход к индивидуальным (двойным) захоронениям говорит о постепенном возобладании индивидуальной семьи над патриархальной домашней общиной[1397].

Литовцы, как свидетельствуют немецкие хроники, знали обычай побратимства — присягой, пожатием руки, пролитием крови[1398]. Упомянутое хроникой самоубийство 50 жен погибших литовцев — тоже яркий пережиток патриархальных отношений[1399]. Широко отразил патриархально-общинную старину фольклор, согласно которому все парни одной и той же деревни — братцы (broleliai), девушки — сестрички (soseles), поэтому брак в пределах деревни не заключается; зато парень из чужой деревни — bernelis (гость, жених)[1400]. Знали литовцы и свадьбу с похищением и с куплей[1401].

В источниках сохранились свидетельства о таком ярком общинном институте, как гонение следа и коллективная ответственность[1402]; остатки этого «древнего обычая» отражены еще и в Литовском статуте 1588 г.[1403], тогда как Помезанская Правда раньше отменила этот институт на земле пруссов[1404].

Другой пережиток — это копвый суд, отмирающий, судя по статутам 1529 и 1566 гг., и возрожденный государственной властью в статуте 1588 г.[1405]

Устойчивость этих пережитков коренится в том, что патриархальная домашняя община, возникнув как часть рода, пережила свой расцвет накануне перехода к феодализму, а затем, основываясь на частной собственности, сохранилась и при нем наряду с индивидуальной семьей в составе сельских общин (это ясно видно и из Помезанской Правды).

К. Яблонские, прослеживая на обширном актовом материале более позднего времени взаимоотношение и развитие социально-экономической терминологии, сделал весьма ценные наблюдения над тем, как древние институты свободных общин модифицировались в феодальные повинности. Например, в Литве с глубокой древности существовал обычай устанавливать дружбу через пчел: если кто-либо дарил другому пчелиный рой, то получивший подарок становился не только совладельцем пчел, получая право на половину меда, но они оба делались друзьями. В актах это выражено словами baciul, bitnik и другими и, соответственно, в белорусском канцелярском языке — сябровство пчел, пчелы наполу или пчолник[1406].