Генеральная проверка

— Прекрасно, господин Стамболийский! — неожиданно раздался голос Димитрова. — Очень хорошо, что вы решили уступить нам власть… Не остается ничего иного, как перейти от слов к делу и выполнить обещание, о чем вы только что объявили здесь во всеуслышание.

С левых скамей послышался смех. Депутаты правых с любопытством наблюдали за этим поединком.

— Как я уже говорил раньше, господин Димитров, вам, коммунистам, я отдам сначала Бургасские болота, чтобы вы построили там коммунистическую республику по своему вкусу. И если ваш эксперимент окажется удачным, только тогда я уступлю вам власть… Но сначала — болота!

— Вы бы хоть прежде эти болота осушили, господин Стамболийский, — сказал Димитров, — а уж тогда и мы стали бы проводить там эксперименты.

— Осушить болота мы вам поможем, — вмешался министр Атанасов. — Ведь как-никак двоюродные братья, должны помогать друг другу!..

После этих слов Луканов вскочил с места и назвал министра циником, в ответ на что тот показал ему язык и кукиш. Депутаты правых партий смеялись и кричали: «Браво! Брависсимо!»

— Господа народные представители! — пытался перекричать поднявшийся шум Стамболийский, стуча молоточком, который он выхватил из рук председателя. — Этот вопрос гораздо сложнее, чем вы думаете! Сожалею, но наши друзья слева всегда были доктринерами и абстрактными теоретиками. Они никогда не считались с реальными фактами. А каковы реальные факты?

— Таковы, что вы бьете и по правым и по левым!

— Вы совершенно правы, господин Кабакчиев! По правым и по левым! По правым и по левым! И будем бить до тех пор, пока вы не поймете, с кем имеете дело! Пока не узнаете, кто я такой!

— Ты пахарь и землекоп, господин Стамболийский, из села Славовица! Вот кто ты такой!.. Человек из народа! Пахарь и землекоп!.. Человек из народа!.. — кричал кто-то из депутатов центра, но его быстро заставили замолчать.

— Человек из народа! Пахарь и землекоп! Это хорошо, — проговорил Димитров, с улыбкой глядя на Стамболийского. — Мы все из народа, но вопрос заключается в том, чтобы не забывать, где мы выросли!

— Будь спокоен, господин Димитров, — перебил его Стамболийский, — уж этого-то мы не забудем! Не забуду я и того, как мы с тобой сидели когда-то вместе в тюрьме. Спали на голых деревянных нарах, хлебали тюремную похлебку из одного котла.

— Что было, то было.

— А помнишь, как нас выводили утром на прогулку в тюремный двор и мы вслух мечтали о республике и о социализме? Или забыл уже? Ведь мы тогда были друзьями… По многим вопросам придерживались одного мнения… Что же с нами произошло, Георгий?

— За решеткой мы все становимся сентиментальными! — улыбнулся Луканов. — Но жизнь идет вперед, люди меняются… Диалектика!

— Да, господин Луканов, — продолжал Стамболийский. — Диалектика!.. Люди меняются, жизнь идет вперед… Но это тюрьма… А тюрьма — это большая школа!

— Жалко, — продолжал иронизировать Луканов, — что вы рано ушли из этой школы. Теперь некому вас учить…

— Ему еще не поздно снова поступить в нее! — неожиданно выкрикнул профессор, стоявший за колоннами. — Пусть вернется туда!

Стамболийский не обратил внимания на эту реплику, а может, сделал вид, что не услышал ее. Он лишь вздохнул и сказал:

— Знаете, что я понял там, господин Луканов? Я понял, что вас погубят доктринерство и сектантство. Это я понял и в тюрьме, и позднее, и знаю сейчас…

— Вы о нас не беспокойтесь, господин Стамболийский, — махнул рукой Луканов, — есть кому думать о нашем доктринерстве и сектантстве… Вы лучше вначале наведите порядок у себя, а потом уже давайте советы другим… Посмотрите на своих министров и депутатов! А нас нечего оплакивать…

— Только одного из всех вас я уважаю, господин Луканов, — перебил его Стамболийский, — Георгия Димитрова!.. Вон того, бородатого, что сидит позади тебя. Завтра он уже будет впереди тебя. Это коммунист, с которым мы можем поругаться и все равно останемся друзьями…

— Браво! Браво!

— А все вы, остальные, — адвокаты и ораторы… Вот каково мое мнение о вас, если вас это интересует…

— Спасибо, — улыбнулся Луканов. — Но в ваших комплиментах мы не нуждаемся. Думаю, что и товарищ Димитров не нуждается в них.

— Мне, господин Луканов, совершенно безразлично, нравятся вам мои слова или нет… Я сказал лишь то, что думаю, а выводы делайте сами… Но мы слишком отклонились от темы… Здесь шла речь о репарациях и об ответственности тех, которые сидят справа как, ни в чем не бывало, будто их это не касается… Пока мы с вами здесь ругаем друг друга, они довольно потирают руки и соображают, как выйти сухими из воды… Они надеются, что в пылу споров мы о них забудем… Нет, мы не забудем!.. И народ не забудет. А когда разделаемся с ними, мы возьмемся за проведение социальных реформ, во имя которых пришли к власти, во имя которых народ выразил нам доверие на выборах двадцать второго апреля текущего года!.. Мы будем выплачивать репарации и проводить реформы… Другого пути нет… Я так и заявил его величеству: «Смотри влево, ваше величество, и только влево, на народ!.. Справа — могила, смерть, там реакция, безумие, бешенство!»

— Демагогия! Настоящая демагогия! — сжав кулачок так, что побелели суставы, с возмущением пробормотал журналист и направился к выходу. — Опостылела мне эта демагогия!

— Куда же вы, редактор? — послышался за его спиной чей-то голос. — Сейчас как раз начинается самое интересное!

Журналист обернулся. Лицо человека, который улыбался ему, показалось знакомым, но в первое мгновение он не мог припомнить, где видел этого высокого, стройного человека с ясными голубыми глазами, в которых как будто отражалось небо.

— Не узнаете меня, редактор?

— А, майор Тодоров! — воскликнул журналист. — Сразу не узнал вас! А ведь вы, кажется, военный?

— Был…

— Демобилизовались?

— Да, после подписания Нейиского договора.

— Жаль, что не могу выразить вам свое сочувствие!

— В этом нет необходимости. Обойдемся и без вашего сочувствия!

— Что ж, тогда прощайте, майор! — И журналист вышел, сильно хлопнув дверью.

4

Депутаты Народного собрания утоляли жажду в буфете. Среди них были и журналисты, и бывшие политические деятели. Возле них увивались какие-то подозрительные субъекты, у которых здесь были свои служебные дела. У входа в буфет стояли полицейские в форме, в любую минуту готовые распахнуть двери перед министрами. Здесь же толпилась и провинциальная публика: друзья и родственники депутатов, лидеры доживающих свои дни партий, оппозиционеры и обиженные, потерпевшие фиаско политики. Кого тут только не было! И все что-то говорили, перебивали друг друга, спорили, стараясь продемонстрировать свою осведомленность в вопросах внутренней и внешней политики. Иногда дело доходило и до драки, но разум все же побеждал. Правда, сказывалось и присутствие полицейских.

Официанты разносили бутерброды, пиво, кофе. В июне торговля пивом шла особенно бойко. Молодой буфетчик в белом фартуке наполнял высокие бокалы и с улыбкой подавал их клиентам. Усатый македонец варил на жаровне кофе в медных турецких кофейниках и разливал его по чашечкам. Любителям сладкого — тем, кто помоложе, — подавали варенье и стакан холодной воды. Продажа алкогольных напитков была строго запрещена, о чем сообщала надпись над стойкой.

Впрочем, посетители буфета и без того казались пьяными. Волны страстей захлестывали порой даже самых спокойных. Все разговоры сейчас опять вращались вокруг вопроса о репарациях. У стойки, по углам буфета, в коридорах парламента только и слышалось: «репарация», «Версаль», «Нейи»… Совсем недавно вряд ли кто-либо мог предположить, что маленькое французское село, пригород Парижа, превратится для болгарского народа в столь зловещий символ. Но господин Клемансо, Тигр, как его прозвали, сделал то, чего и самому господу богу не удалось бы сделать… Кто же виноват в этом? Кто привел страну к катастрофе? Кто толкнул ее в эту пропасть?

Журналист и профессор сидели за столиком в углу и пили кофе. На лысине профессора играли падавшие из окна солнечные лучи. У него были глубоко запавшие, серые холодные глаза, острый отвислый нос, выдающиеся вперед плотно сжатые челюсти. Лоб прорезали глубокие морщины. Остроконечная козлиная бородка делала его еще больше похожим на Мефистофеля. Ему шел сорок четвертый год. Когда-то профессор учился в Берлине и Мюнхене. Писал статьи о капитале и капиталистическом производстве. Редактировал журнал «Банковско дело», а сейчас от имени финансового капитала стремился спасти Болгарию от левых элементов. Он слегка сутулился. Белая морщинистая шея тонула в высоком накрахмаленном воротничке. Однако голос его звучал резко, в нем слышались металлические нотки, словно профессор угрожал кому-то. В который уже раз втолковывал он журналисту: кто оказал «а», должен сказать и «б». Профессор вновь советовал ему написать в газету «Народен глас» статью в защиту режима — для камуфляжа, чтобы пустить пыль в глаза… Нужно использовать выступления Луканова и Димитрова против Стамболийского, раздуть огонь вражды между земледельцами и коммунистами, действовать по принципу «разделяй и властвуй», строго соблюдая конспирацию до самого начала переворота, который нужно произвести внезапно. Это должно поразить всех, как гром с ясного неба обрушиться и лишить способности понимать, что к чему, заставить замолчать, превратить в камни, в бездушные столбы, а потом уничтожить и похоронить навсегда, на вечные времена!

Журналист слушал его, кивая в знак согласия. Выражения профессора несколько резали его утонченный слух, но он принимал их как свои мысли и настроения и даже сам пытался вставить острое словцо, чтобы продемонстрировать свою солидарность и глубокую лояльность делу — лояльность свою и партии, которую он представлял, чтобы показать профессору, что готов обеими ногами ступить в огонь, лишь бы это помогло свергнуть тирана, разрядить обстановку, спасти Болгарию. Ничего другого, кроме своей жизни, он дать, не мог… Но ведь с ними армия, офицеры запаса, сам его величество…

— Тише, тише, редактор! Не упоминай всуе имя государево! Не забывай, что за нами повсюду следят, что нас подслушивают.

— Не беспокойся, профессор, это всего лишь майор запаса Тодоров. Я знаком с ним еще с войны. Сейчас он занимается адвокатской практикой.

— Все адвокаты — потенциальные министры.

— Как и все редакторы, профессор!

Но профессор не улыбнулся. В его сердце, полном тревог, не оставалось места для юмора.

Майор Тодоров и в самом деле смотрел в их сторону. «Секретничают, гады, прямо у нас под носом, — думал он с горечью, — а мы делаем вид, что ничего не замечаем, да еще грыземся между собой».

Он имел в виду споры в зале заседаний, которые ему совершенно не нравились. Тодоров не мог понять ни премьера, ни лидеров коммунистов. Он пил свое пиво и думал, глядя на заговорщиков: «Вот бы подойти сейчас к ним и сказать прямо, кто они такие». Но в этот момент он почувствовал у себя на плече чью-то руку и обернулся. Перед ним стоял и улыбался молодой мужчина невысокого роста с военной выправкой, с усиками и темными живыми глазами.

— Здравия желаю, господин майор! Позвольте представиться — капитан Халачев!

Майор вздрогнул, поставил кружку на буфетную стойку:

— Капитан Халачев?

— Так точно, господин майор! Сейчас мы оба на гражданке.

— Капитан Халачев? — повторил майор. — Асен Халачев, артиллерист?

— Так точно, майор Тодоров!

— Ах, черт возьми…

Капитан продолжал стоять вытянувшись, будто в строю, и улыбался. Майор положил руку ему на плечо.

— Сколько лет, сколько зим, капитан! Мы ведь, почитай, с самой войны не виделись, а?

— Нет, господин майор, вы забыли… Три года тому назад мы с вами были, вместе в Плевене. Я еще угощал вас гымзой в винодельческом училище?

— Ну конечно же! — Майор хлопнул себя по лбу. — Как же это я запамятовал! Винодельческое училище… Там еще молебен служили!

— Так точно, господин майор!

— Да-да, освящали новое здание училища, а вы, коммунисты, еще демонстративно ушли с церемонии.

— Да, господин майор.

— И я присоединился к вам, — добавил майор, — так меня за это потом чуть из союза не исключили.

Майор засмеялся, взял со стойки кружку и отхлебнул пива. Потом предложил выпить и капитану, но тот отказался, сказав, что пива не пьет. Разговор становился все более оживленным.

— Если бы вас тогда исключили из Земледельческого союза, мы бы приняли вас в свою партию… Разве можно от такого человека, как вы, отказываться?..

— Всяк сверчок знай свой шесток, капитан! Мы — убежденные аграрии. А вы нам — вроде двоюродных братьев. Слышали, как сказал Стамболийский?

— Да, господин майор. Но что-то не очень мы с вами дружно живем, не по-братски. Все нас на ссору тянет. Не нравится мне это…

— Мне тоже не нравится, капитан! Как там у вас дела в Плевене?

— Немного получше, чем здесь, в Софии… Конечно, всякое бывает, но до драк дело не доходит. Что происходит, господин майор, не могу понять.

— Я и сам не понимаю, капитан… Одно ясно — пока мы с вами грыземся, они там уже расставляют сети.

Сказав это, он посмотрел в сторону профессора и журналиста.

— В этом вопросе я полностью с вами согласен, — сказал Халачев. — Пока мудрец мудрит, безумный дело вершит! Мы в Плевене недовольны тем, что здесь происходит. У нас с земледельцами полное взаимопонимание, нам нечего с ними делить.

Пока старые фронтовики разговаривали о беспокоивших их делах, в буфет шумно вошла группа левых депутатов — Христо Кабакчиев, Тодор Луканов, Тодор Петров, Никола Пенев, Антон Иванов… Немного погодя пришел и Георгий Димитров. Он был чем-то расстроен, но, увидев майора и Халачева, заулыбался и подошел к ним.

— Очень рад встрече со старыми друзьями-фронтовиками, — сказал он, пожимая им руки. — Ну, как дела на новом фронте? Как вы там, в Плевене, Асен?

— Нормально, товарищ Димитров. А вы как здесь?

— Так себе. Скоро каникулы.

— На отдых собираетесь? — Майор Тодоров многозначительно посмотрел на Димитрова. — В такую жару…

— Какой у нас отдых, майор! Сам знаешь…

— Знаю, знаю, Георгий, — со вздохом ответил майор. — Только бы не получилось, как в поговорке: кто весел, а кто и нос повесил!

Но Димитров не услышал поговорку. Да если бы и услышал, не обратил бы на нее особого внимания. Это несколько обидело майора. Он подмигнул Халачеву и, оставив недопитое пиво на стойке, простился с капитаном и смешался с толпой. Оставшись один, Халачев огляделся и незаметно присоединился к группе левых депутатов. Ему хотелось посоветоваться с Лукановым, секретарем компартии по организационным вопросам, который пользовался всеобщим уважением за острый ум и большую начитанность. Благодаря эрудиции и занимаемому им в партии посту он оказался в центре внимания. Давал советы, напутствовал, учил. Сейчас он шутил с Димитровым, напоминая о комплиментах, которые сделал Георгию Стамболийский, привел известный афоризм о том, что надо быть бдительным, когда тебя хвалят враги… Заметив Халачева, он тут же подозвал его и начал расспрашивать о положении в Плевене. Выборы уже прошли, и теперь необходимо было усилить работу по распространению марксизма, обратить внимание на спортивные общества, отмежеваться от мелкобуржуазных элементов, пытающихся проникнуть в партию, подтянуть партийную дисциплину, следить за своевременной уплатой членских взносов, регулярно представлять информацию о работе местных партийных организаций в центральные органы партии.

Халачев внимательно слушал Луканова. Он хотел что-то сказать, но не мог вставить слово. Луканов говорил по-деловому, наставнически; он не любил, когда ему возражали. Наконец Халачеву все же удалось его прервать:

— Все это очень хорошо, товарищ Луканов, но сторонники правого блока готовят заговор. По имеющимся сведениям, в армии начинается брожение. Какая у нас позиция по этому вопросу?

— Позиция партии сформулирована в резолюции от двадцать пятого — двадцать шестого апреля, Халачев. Вы что же, не читаете резолюций?

— Читаю, но…

— Никаких «но»! Какие могут быть «но»?.. Вы что, не слышали, как Стамболийский набросился на нас? Или забыли расправы с избирателями двадцать второго апреля? А разгромленные партийные клубы? Аресты? А «оранжевую гвардию»?..

— Товарищ Луканов!..

— Надо читать резолюции, Халачев!.. Они для того и пишутся, чтобы вы их читали и изучали! В резолюции партийный совет очень точно отмечает: «…После позорных и кровавых выборов двадцать второго апреля коммунистическая партия еще более решительно выступает за переход власти в руки рабочих и крестьян, за создание рабоче-крестьянского правительства, которое расчистит путь подлинной демократии…»

— Да, это верно.

— «Подлинной демократии»! Вам ясен смысл этих слов? Подлинной!

— Да, конечно.

— И далее, цитирую по памяти: «Коммунистическая партия призывает рабочих и малоимущих крестьян… — запомните, малоимущих, а не кого-либо другого! — сплотиться под ее знаменами», и так далее, и так далее. Понятно? Сказано яснее ясного!

— Я понимаю, но ведь факты…

— Тем хуже для фактов, Халачев! Помните, что сказал старик Гегель?

Халачев в изумлении широко раскрыл глаза:

— Товарищ Луканов!..

— Шучу, шучу, Халачев… Впрочем, над некоторыми вещами нам следует призадуматься… Нельзя, например, забывать, что в партии Стамболийского есть и кулаки, сосущие, как клещи, народную кровь. Нужно помнить и о разных темных субъектах с сомнительным прошлым, которые занимают в Земледельческом союзе ключевые посты. Есть и некоторые другие факты…

— Это верно.

— Ну и что?