Генеральная проверка

— Одно мне ясно, — подал голос Недялко Атанасов, стоявший в глубине кабинета, — «скрути попа, и деревня бунтовать не будет». Мы для них сельская буржуазия. Не проходит ни одного заседания в парламенте, чтобы они не попрекнули меня моими маслобойнями, будто я какой-то американский миллионер.

— Не в ваших маслобойнях дело, бай Недялко! Тут все гораздо сложнее… Нужно признать, коммунисты — хорошие диалектики.

Молчавший все это время Стамболийский оторвал взгляд от окна и внимательно посмотрел на собравшихся. Слово «диалектики» его заинтересовало. Он кивнул головой своему старому боевому соратнику, которого ценил и уважал за интеллигентность и гибкость ума, чтобы тот продолжал.

— Техническое сотрудничество, — говорил далее Даскалов, — может со временем перерасти и в политическое!

— Отберут у нас маслобойни, так, что ли, Райко?

— И заставят, нас есть из общего котла?

— Слушайте, слушайте, господин, я с коммунистами хлебнул горя еще в тысяча девятьсот девятнадцатом году, когда они забастовку железнодорожников устроили… А известно ли вам, что эта резолюция их партийного совета не опубликована?

— Как?! — раздалось сразу несколько голосов.

Стамболийский молчал.

— Каким же образом она оказалась в этой папке?

Все молчали, переводя взгляд со Стамболийского на министра внутренних дел.

— Я одно знаю, — снова проговорил Недялко Атанасов, который все время делал вид, будто его интересует что-то совсем другое, — Васил Коларов зачитал на совещании эту резолюцию и тут же порвал ее на мелкие кусочки, чтобы она, как он сказал, не попала в чужие руки… Это я знаю точно!.. А вы можете чесать языками сколько хотите!

— Господа, — поднял руку Стамболийский, — пора закрывать заседание! Предлагаю сегодня же всем разъехаться по избирательным участкам. И смотрите там в оба! Где нужно — пожестче, а где нет — поосторожней. Каждый из вас должен быть как камень, завернутый а вату. Двадцать второго апреля мы должны отпраздновать полную победу! Вот и все! А сейчас — все по своим мостам. Коммунистами я займусь лично, предоставьте это дело мне.

Так наступила весна 1923 года. Стояла ясная, теплая погода. Самое подходящее время для предвыборной агитации и борьбы, как говорили и писали все агитаторы и лидеры партий, обращаясь к своим единомышленникам и сторонникам в городах и селах страны. Так же думали и они, направляясь к избирательным урнам. Предвыборная борьба была напряженной и тяжелой. Разумеется, Стамболийский победил на выборах, получив подавляющее большинство голосов. Он завоевал победу, которая, как об этом и поныне пишут историки, ускорила его гибель. Не знаю, насколько это верно. Знаю, однако, что в апреле премьер поднялся на трибуну с факелом победы в руках, в ореоле славы и заявил, что народ выразил ему доверие и поэтому ему плевать на горластых критиканов слева и справа…

Парламент, который он возглавлял, продолжал работать в полную силу. Оппозиция притихла, умолкла, но Стамболийский проявил великодушие, поощряя ее депутатов высказываться смело и критически. Ведь парламент для того и существует, чтобы можно было высказать свое мнение!.. Собака, которая не умеет лаять, сама пускает волка в кошару…

Начались майские дожди. Они смыли со стен расклеенные афиши, успокоили страсти и волнения, унесли в Лету выступления ораторов. Люди все чаще стали обращать взгляды на поля и нивы, где уже колосилась пшеница. В первых числах июня начинались парламентские каникулы. Господин Стамболийский спешил выступить в парламенте с речью, после чего намеревался отправиться на отдых в родное село Славовицу. Равнина, зеленые нивы и луга, песни жаворонков и загорелые лица крестьян возвращали его в годы детства и успокаивали.

— Вы больше, чем кто-либо другой, имеете право на отдых, — говорили ему приближенные. — После таких трудов и борьбы вам просто необходимо уехать в Славовицу, господин Стамболийский.

Ему было приятно слушать, как его уговаривают и заботятся о его здоровье.

— Еду сразу же после сессии, — отвечал он. — Народ должен меня услышать, и тогда уеду! Этот год был очень напряженным: покушения, выборы, пожары… Слава богу, все кончилось.

— Вы совершенно правы, господин премьер-министр!

Он сел в свой черный лимузин и отправился в Народное собрание. Там его ожидали и друзья, и враги.

Друзья и поклонники толпились у входа. Швейцары в ливреях распахивали перед ним двери. Министры в длиннополых рединготах кланялись ему, держа в руках цилиндры. Он приподнимал свой цилиндр, отвечая на их приветствия. Чтобы придать больше торжественности этому событию, в коридорах были зажжены люстры. Все вокруг блестело и сверкало. Сам Стамболийский пребывал в приподнятом настроении. Когда он вошел в зал заседаний, председатель ударил молоточком в гонг и все делегаты встали.

Июньская сессия начала свою работу.

3

В это время главный редактор газеты «Народен глас», которого мы в нашем повествовании будем называть журналистом, мчался в фаэтоне по софийским улицам, с беспокойством поглядывая на свои карманные часы. Он опаздывал к началу сессии Народного собрания и боялся пропустить речь премьера. Сегодня утром вышла его статья, направленная против бонапартизма. Этой статьей он надеялся положить в печати начало полемике в целях разоблачения зла, в течение ряда лет прикрывавшегося маской демократии.

Типографская краска еще не успела просохнуть на страницах газеты, которую он спешил раздать друзьям из числа правых. С ними он легче находил общий язык, чем с теми, что стояли слева и пугали своим экстремизмом.

Ему было приятно мчаться в фаэтоне, наслаждаясь июньской прохладой и ароматом цветущей в садах сирени. Он с радостью смотрел на выкрашенные охрой двухэтажные домики столицы с изящными железными балкончиками, с геранью на окнах, с развешанным во дворах бельем, выстиранным рачительными хозяйками. С любопытством поглядывал он и на дам, прогуливавшихся со своими крошечными собачками. О как быстро проникала и в наши балканские края цивилизация!..

То и дело попадались афиши, сообщавшие, что в столице открыт первый кинотеатр, в котором демонстрируется фильм «Содом и Гоморра». Он уже два раза видел этот фильм и рекомендовал всем посмотреть его, чтобы убедиться, какая катастрофа может постичь зарвавшуюся цивилизацию.

Все вокруг цвело и благоухало, славя ранний приход лета, зазывало в открытые кафе, прельщало великосветской жизнью, заполнявшей бульвар Царя Освободителя. Регулярно в полдень и вечером, а иногда и утром он заходил в эти кафе-кондитерские, часами вел там разговоры о политических событиях, узнавал последние сплетни и новости и умилялся уважением, которым его окружали. Он то и дело приподнимал свою шляпу, здороваясь со знакомыми. В городе хорошо знали его галстук бабочкой в мелкую крапинку и белый костюм и часто подсмеивались над его острой рыжей бородкой «а-ля Анатоль Франс».

Низкого роста, подвижный, с продолговатым лицом, он был многословен. Его считали оратором, а ему хотелось быть писателем. Политические деятели (а их было много!) читали каждую статью, выходившую из-под его пера, подолгу комментируя ее, хвалили за изящество стиля и афористичность языка. Работа в газете «Народен глас» открывала перед ним путь к политической карьере. Он знал это и старательно готовил себя к такой деятельности. Все политики прошли либо через редакции газет, либо через адвокатские конторы — оттуда до министерского кресла был всего один шаг.

Когда он вошел в Народное собрание, там уже закончилось обсуждение организационных вопросов. На трибуне находился очередной оратор. По голосу журналист сразу узнал Георгия Димитрова, депутата от фракции «тесных» социалистов, своего знакомого и политического противника с 1903 года, когда партия раскололась на «широких» и «тесных» социалистов[4]. С тех пор оба крыла враждовали между собой, передавая вражду и более молодым поколениям.

Журналист прошел на цыпочках за депутатские скамьи и встал у одной из колонн. Ему всегда нравились скрытые полумраком места у колонн. Там он успокаивался и собирался с мыслями. Но на этот раз его заметил профессор и сделал знак, красноречиво говоривший, что он его увидел. Профессор стоял справа среди публики. С ним журналист установил дружеские отношения еще тогда, когда тот придерживался левых убеждений. Между прочим, они еще вчера договорились встретиться в Народном собрании, чтобы обсудить некоторые важные политические вопросы, так что получилось весьма кстати, что они вовремя увидели друг друга. Профессор еще раз кивнул ему, показывая «Народен глас». Статья о бонапартизме уже успела обойти политиков. Это еще больше обрадовало журналиста. Он улыбнулся и прижал руку к сердцу, показывая тем самым, что он лишь выполняет свой гражданский долг, насколько позволяют ему его скромные возможности. Профессор ответил ему символическим рукопожатием.

Все это время в зале продолжал греметь голос оратора:

— …Господа народные представители! Как вы все хорошо знаете, положения мирного договора обязывают Болгарию уплатить репарации в размере двух с четвертью миллиардов золотых франков в течение тридцати семи лет при пяти процентах годовых.

Цифры привлекали внимание журналиста. Он знал их, но сейчас они вновь произвели на него, сильное впечатление: два миллиарда! Если даже продать все что можно, все равно не собрать столько денег. Два миллиарда золотых франков!

Профессор подал ему знак, показав на дверь. По-видимому, он сгорал от желания рассказать о новостях, связанных с начатым ими делом. Все так же на цыпочках, как кошка, журналист прошел между колоннами и, незамеченный, очутился в кулуарах.

— Извини, — сказал профессор, — ты, наверное, хотел дослушать речь Димитрова?

— Я и так знаю все, что он может сказать. Мне известны их взгляды.

— В данном случае более интересной представляется его критика правительства…

— Вот именно, профессор. Когда я входил сюда, мне на ум пришел один парадокс… На фасаде парламента красуется надпись: «В единении — сила». А не правильнее ли было бы сказать: «В разъединении — сила»?

Он рассмеялся собственной остроте, но профессор не среагировал на его шутку, так как был лишен чувства юмора. У него только побагровела лысина. Теребя свою козлиную бородку, несколько похожую на бородку журналиста, он сказал:

— Если мы хотим добиться успеха, следует продолжать массированный натиск. В этом смысле поздравляю тебя со статьей. Отличная статья! В ней аргументированно разоблачаются деяния самозванца! И хотя имя его не упоминается, всем сразу становится ясно, о ком идет речь.

— Это и было моей целью, профессор!

— Ты достиг ее.

— Спасибо.

— Однако этого еще недостаточно… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да.

— Завтра в девять часов у меня дома… Послезавтра — у генерала. Время не ждет, дорог каждый час!

— Неужели?

— Надо действовать умно и гибко. В этом смысле твоя статья о бонапартизме несколько бестактна.

— Я не умею курить фимиам, профессор.

— В случае необходимости придется научиться, мой друг!

— Мы — рыцари. Говорю это, потому что таковы мои убеждения!

— Оставь рыцарство! Сейчас перед нами стоит более важная задача. Итак, ты понял?

— Все понял. Буду вовремя.

— Рад твоей готовности!

Они побеседовали еще несколько минут, затем возвратились в зал заседаний.

Оратор продолжал свою речь:

— …Господа народные представители! Мы бы хотели задать правительству Болгарии один вопрос… Пусть правительство, которое заявляет, что ему не остается ничего иного, как принять все требования и удовлетворить капризы межсоюзнической комиссии, поскольку Болгария является маленькой, слабой, бессильной страной, пусть правительство, которое заявляет, что данное соглашение представляет собой чуть ли не благодеяние, полученное в обмен на проведение политики добросовестного выполнения всех требований межсоюзнической комиссии, пусть правительство, которое заявляет, что оно не опирается ни на какие внешние силы, — пусть это правительство ответит ясно и открыто, почему оно ведет политику, отчуждающую болгарский народ от русского, политику, создающую пропасть между Болгарией и Советской Россией, хотя известно, что в настоящий момент Советская Россия — это единственное государство в мире, где власть принадлежит рабочим и крестьянам, государство, занимающее одну шестую часть планеты, сильнейшая держава мира, которая всегда защищала и защищает независимость и свободу всех угнетенных и порабощенных малых народов. Так почему же, я спрашиваю, вы создаете эту пропасть между двумя странами, почему содействуете созданию условий, позволяющих втянуть Болгарию в новую войну за интересы иностранного империализма, который и без того уже принес столько несчастий Болгарии и балканским народам?

— Доктрина изложена достаточно ясно, редактор!

— К тому же с пафосом.

— Слушай, слушай. Он начинает угрожать…

— …Господа народные представители! Существует лишь один верный путь спасения болгарского трудового народа. Но это не путь соглашательства с буржуазией, не путь социал-патриотических махинаций и оказания услуг капитализму. Это путь самостоятельной борьбы трудящихся масс против городской и сельской буржуазии в национальном и интернациональном масштабе…

— Против городской и сельской буржуазии! Ты слышишь, редактор?

— Значит, и нас туда же?

— Но тут важнее другое, редактор… Ты понял?

— Понял, профессор.

Они заговорщически переглянулись и начали аплодировать. Со скамей правых депутатов на них посмотрели подозрительно. Кто-то из центристов довольно громко выкрикнул грубое ругательство. Но зал уже рукоплескал. Димитров не спеша сошел с трибуны. Он немного сутулился. У него были черные волосы, которые он отбрасывал со лба назад. Клином торчала острая бородка. Ему уже исполнилось сорок лет.

Стамболийский долго смотрел ему вслед, затем сказал сидящему рядом министру:

— Товарищ Димитров хорошо выучил урок… Городская и сельская буржуазия… Хорошо выучил…

Стамболийский вынул блокнот и что-то в нем записал. А в это время уже выступали другие ораторы. Они говорили длинно, скучно, приводя множество фактов и цифр… и все по вопросу о репарациях и двух миллиардах золотых франков, которые надо было выплачивать целым трем поколениям граждан страны.

Наконец в заключение прений слово взял Стамболийский. Все с нетерпением ждали его речи, зная его ораторские способности и дерзкие повороты мысли.

Он начал свою речь тиха, в задних рядах зала сначала даже плохо слышали его слова, которые он произносил скороговоркой. Но постепенно его голос усилился, и вскоре Стамболийский завладел вниманием аудитории, как это происходило всегда, когда он выступал на собраниях и митингах.

Сначала он остановился на победе на выборах 22 апреля. Прокомментировал поражение своих противников. Посоветовал им не забывать этого факта. Вспомнил и о пресловутом «мементо мори», но не произнес этих слов, потому что предпочитал латинским максимам болгарские поговорки. Потом заговорил о репарациях, о войне и военном поражении. При этом он не спускал глаз со скамей правых партий, приведших страну к катастрофе. Он ненавидел правых до глубины души и никогда не упускал случая разоблачить их, пригвоздить к позорному столбу.

— …Да, господа народные представители, — говорил он, — еще не успели отгреметь последние залпы орудий мировой войны, не успели высохнуть слезы вдов, не успели затянуться раны, а прохвосты вновь начинают плести паутину козней и заговоров… Убийства, перевороты, покушения…

Он остановился на событиях в Тырново минувшей осенью, на покушении в Народном театре… Он ругал правых, как ругают учеников. Его слова хлестали их как пощечины. Потом он сказал:

— Да, господа народные представители, я понимаю их беспокойство! Особенно после двадцать второго апреля! Такого гостинца они еще никогда не получали!.. Теперь они сидят как пришибленные. Куда подевался их гонор?! Когда я вижу, как они, опустив головы, идут по улице, я говорю себе: эти люди сами себе могилу роют, сами себя в западню толкают. Они еще пожнут плоды своей глупости. Так пусть их расшибают лбы!..

— Хорошо он нас разделал, профессор!

— Тише, тише!

— …Но, господа народные представители, — продолжал Стамболийский, — я не понимаю наших друзей слева, мне не ясен их расчет, особенно сейчас, после двадцать второго апреля, когда народ ясно и для слепых и для глухих выразил свое доверие Земледельческому союзу!.. Почему же они продолжают выступать против нас? Чего они хотят? Я совершенно согласен с господином Димитровым, что репарации — страшное бремя для народа. Этот мельничный жернов будет висеть у нас на шее в продолжение шестидесяти лет, его придется нести трем поколениям, и ни вы, ни я не доживем до того времени, когда это бремя будет сброшено… И вместо того чтобы погасить тлеющий огонь старой вражды, мы снова начинаем ссориться на радость тем, кто виновен в разгроме и несчастье Болгарии…

— Господин Стамболийский, — не сдержавшись, выкрикнул с места профессор, — не пытайтесь уйти от ответственности! Вы тоже голосовали за объявление войны… Не умывайте руки, подобно Понтию Пилату!..

— Вы лжете, сударь! — оборвал его Стамболийский. Он на мгновение остановил взгляд на побледневшем лице оппонента, затем продолжал еще громче: — Вы лжете! Народ хорошо знает, где мы были тогда… И кто не подписал антивоенное воззвание… Все это известно… В то время когда крестьяне и рабочие проливали кровь на полях сражений, вы, господа, прятались по чердакам, устраивали свадьбы, копили богатства, скупали земельные участки и виноградники!

— А вы покупали маслобойни и мельницы! Нечего вам жаловаться, господин Стамболийский! Мы ведь хорошо знаем друг друга! Так что лучше нам во всем этом не копаться…

— Фамилии, фамилии назовите. Голословно каждый может утверждать…

— Фамилии? Сколько угодно! Эти люди рядом с вами, в министерских креслах…

— Спросите господина Муравиева. Уж он-то знает…

— А бай Недялко Атанасов, чего он прячется?..

— Замолчи, старый осел!.. Мелешь тут что в голову взбредет. Когда мы воевали, ты вязал чулки, прячась за юбку своей жены!

— И готовил приданое дочке…

— А вы скупали браслеты да серьги, чтобы потом перепродавать… Все золотые да серебряные…

— Господа, прошу вас! — вмешался председатель, подняв свой молоточек. — Прекратите препирательства! Займите свои места, иначе мне придется вызвать квесторов. Здесь парламент, а не базар!

— Я подам на него в суд за нанесенную обиду.

— Пусть-ка он лучше расскажет об афере Деклозьера…

— А белые булочки? Куда подевалась американская мука? Кругленькая сумма была… Где она?

— Господа! — кричал председатель, стуча молоточком. — Я всех лишаю слова, господа! Я буду вынужден вызвать квесторов.

— Господа народные представители! — Стамболийский поднял руку, чтобы установить тишину. — По-видимому, кое у кого рыльце в пушку. Как говорят, на воре и шапка горит. Но мы сорвем с них маску невинности. А до того, как они предстанут перед божьим судом, будем их судить судом народным! Суд народа поможет и божьему суду. Пусть они сначала ответят за свои дела здесь, на земле, а уж потом — перед богом!

— Это что, угрозы? — раздались крики со скамей правых. — Куда же подевалась твоя демократия? А где свобода слова?..

— Господа! — Голос Стамболийского перекрыл поднявшийся в зале шум. — Ваше нахальное стремление к власти совсем лишило вас рассудка! Но власти вам не видать! Я скорее уступлю ее тем, что слева, — коммунистам, а не вам!.. Они мои наследники, а не вы, черные реакционеры! Не видать вам власти, как своих ушей. Они, те, что слева, мои наследники!

— Мы вам очень благодарны, господин Стамболийский, за проявленную по отношению к нам, коммунистам, щедрость… Но власть мы получим не из ваших рук, а из рук народа… Мы не нуждаемся в ваших подачках! Мы ведем честную борьбу.

— Я не ожидал, господин Луканов, подобного выпада с вашей стороны. Мне известно, что вы не принимаете подачек и что вы ведете честную борьбу. Но уж если вы меня задели, я должен вам ответить. Мы с вами, коммунистами, господин Луканов, действительно братья. Ну может, и не такие близкие, чтобы называться родными братьями, но мы с вами, коммунистами, господин Луканов, двоюродные братья, и притом очень близкие, и по материнской и отцовской линии… И когда в один прекрасный день я уступлю вам власть, вы ее получите, так сказать, по наследству… А этим черным реакционерам, этим стервятникам власти я никогда не отдам. Никогда! Так что, прошу вас, не трогайте нас без причины!