Генеральная проверка

Халачев молчал. Может быть, и сейчас секретарь по организационным вопросам шутит? У капитана пропало желание не только возражать, но и продолжать разговор. В конце концов, логика — одно, а истина — другое. И не всегда логика согласуется с истиной!.. Он огляделся, но не увидел ни одного знакомого лица. Все ушли. Луканов тоже куда-то заторопился. Парламентская сессия закончилась, всеми овладело какое-то каникулярное настроение. Наконец-то можно отдохнуть от сидения на вытертых скамьях, от склок и бесконечных речей, от непрерывных дрязг!.. Конец! Каникулы! Каникулы!..

В коридорах виднелись цилиндры и рединготы, сельские меховые шапки и штаны из домотканого сукна… Пахло чесноком и парижскими духами… Со всех сторон только и слышалось: «Летом опять будем вместе в Юндоле?» — «Мы сняли виллу в Чамкории…» — «Жена тащит меня в Варну…» — «Говорят, там есть смешанные пляжи». — «Неужели?.. Я тоже об этом слышал, интересно, куда заведет нас «Содом и Гоморра…» — «Ты видел этот фильм?..» — «Нет еще…» — «А ты куда, на свою маслобойню едешь?..» — «Мы пошли пить пиво во Второй Шуменокой!..» — «Я этому коту усы отрежу — опять он побежал к Кеве из цыганского кабаре…» — «Вертеп, бай Недялко!..»

Громко разговаривая и смеясь, депутаты медленно спускались по ступенькам и направлялись к фаэтонам. Кое-где виднелись и легковые автомобили, но они ждали министров и других высокопоставленных особ. Многие из покидавших Народное собрание, продолжая спорить, шли группами по залитому солнцем бульвару Царя Освободителя, вымощенному глянцево-желтой брусчаткой.

В толпе, выходившей из здания парламента, мелькнуло лицо Георгия Димитрова. Он был один и спешил. Дома его ждали родственники его матери, приехавшие из Самокова. Ему тоже надоели бесконечные парламентские заседания и прения, и сейчас он глубоко вдыхал свежий воздух и радовался солнечным лучам, ласкавшим его усталое, побледневшее лицо. Но не успел он ступить на тротуар, как почувствовал, что кто-то легонько стукнул его тростью по плечу. Он обернулся и увидел позади себя премьера Александра Стамболийского. Его удивило, что тот идет в толпе один, и еще более, что Стамболийский так запросто стукнул его тростью по плечу. Разница в возрасте между ними была не такая уж большая, Стамболийский всего на три года был старше Димитрова, и все-таки столь фамильярное обращение выглядело странным… Интересно, что за этим кроется?

— Так где же, дорогой друг, — спросил Стамболийский, — вы собираетесь отдыхать этим летом?

Димитров взглянул на него подозрительно. Стамболийский взял его под руку и доверительно продолжал:

— Я еду в Славовицу…

— Мы, видимо, останемся в Софии, господин Стамболийский… Может, на Витошу сходим или в Самоков съездим.

— А почему бы вам не приехать погостить ко мне в село?.. С женой и детьми…

— Детей у меня нет.

— Ну тогда с женой… В селе у нас очень хорошо!.. Арбузы чудесные, дыни новых сортов… Яблоки… Есть и бассейн для плавания — прямо во дворе виллы… Хорошо там!.. Будем купаться, беседовать, ругаться не будем… Обещаю!

— Благодарю вас, господин Стамболийский. Если удастся, непременно заеду.

Они шли в толпе, а впереди и позади них следовала охрана, расчищая дорогу. Так они вместе дошли до автомобиля последней марки, с клаксоном-грушей и опущенным верхом. Стамболийский предложил Димитрову подвезти его, но тот отказался — ему не хотелось, чтобы товарищи и соратники увидели его в машине с премьером. Тогда Стамболийский приказал телохранителям, неотступно следовавшим за ними, держаться подальше и пешком пошел с Димитровым до следующего перекрестка. За ними, вплотную к тротуару, медленно полз автомобиль. Прохожие в изумлении останавливались, завидев идущего по улице и оживленно жестикулирующего премьер-министра… Что все это могло означать?

Июньская жара заливала город. Из сквера напротив офицерского клуба доносился запах цветущих лип. Двое генералов, стоявших на балконе клуба, внимательно следили за идущими вместе партийными лидерами.

Что все это могло означать?

5

— Честно говоря, я не ожидал от вас такого выпада! — неожиданно начал Стамболийский, беря Димитрова под руку. — Никак не ожидал, особенно в такой момент!

— Вы сами вынудили меня к этому, господин Стамболийский.

— Когда я атакую правых, вам следует поддерживать меня, а не нападать. Помогать хотя бы молчанием…

— Господин Стамболийский…

— Вы меня очень и очень обидели…

— А что же нам делать, если вы выступаете против левых?

— Не отрицаю! Выступаю и буду выступать! Но вы должны знать, что я отношусь к вам гораздо лучше, чем к ним! Вы меня понимаете? — Он крепко прижал к себе локоть Димитрова и сменил шаг, чтобы идти с ним в ногу. Потом продолжил: — Гораздо лучше… Понятно? Это факт!

— Мы вам очень благодарны, господин Стамболийский, но пока вы на нас нападаете, они расставляют против нас сети. А вы этого никак не хотите понять!..

— Вы ошибаетесь, Димитров! Ошибаетесь! Сейчас это невозможно. Особенно после их поражения на последних выборах! Это исключено! Они как в рот воды набрали. Разве вы не видите?

— Боюсь, вы заблуждаетесь!

— Нет, нет! Сейчас, после нашего триумфа двадцать второго апреля, это немыслимо! Немыслимо! — Он отпустил руку Димитрова, посмотрел на него искоса и загадочно улыбнулся: — У нас везде есть свои глаза и уши, Георгий! Мы располагаем вполне надежной информацией. Что же касается царька, то он тоже у меня в руках, он совершенно беспомощен… От вас я хочу лишь одного — чтобы вы не критиковали нас…

— Но ваши люди постоянно нападают на нас, господин Стамболийский! И делают это повсюду — и в парламенте, и на местах. Как же мы можем молчать? Ваша «оранжевая гвардия» громит наши клубы, избивает и арестовывает наших товарищей, издевается над ними, а вы хотите, чтобы мы молчали!

— Да, у меня есть сведения о некоторых случаях произвола, но ведь не это главное в наших с вами отношениях, Георгий! Не это!

— Против кого вы выступаете? — повысив голос, прервал его Димитров. — Против кого выступаете? Или уже забыли тюрьму и солдатское восстание восемнадцатого года?

— Я ничего не забыл, мой друг! Но в конце концов, у политики своя логика, свои железные законы, которыми мы не можем и не должны пренебрегать. Вы просто-напросто не понимаете или не хотите понять некоторых вещей, которых требует жизнь. Я уже не раз повторял и готов повторить вновь и вновь, причем совершенно серьезно: если я и уступлю кому-нибудь власть, то уступлю ее вам, коммунистам! Вы мои наследники, вы, слышите! Но ваше время еще не пришло! Вам еще рано!

— Не спешите ли вы с выводами, господин Стамболийский?

— Нет, я реалист. Жизнь научила меня принимать вещи такими, какие они есть. А вот вы, простите, все еще витаете в облаках и слепо следуете разным доктринам. В свое время, когда учился в Германии, я тоже читал кое-что Маркса…

Димитров улыбнулся, но Стамболийский не заметил его улыбки. Ему вдруг захотелось, непонятно почему, похвастаться перед Димитровым своей учебой в Германии, знакомством с трудами Маркса, Гегеля, упомянуть имя Энгельса. Но для этого не было времени, к тому же разговор получился неожиданным и импровизированным, поэтому хвалиться своей эрудицией и начитанностью не стоило.

Димитров твердо стоял на своем:

— У вас теория расходится с практикой. В девятнадцатом году вы подавили забастовку железнодорожников — помните? И хотели, чтобы я поплатился своей головой…

— Помню, но и вы…

— Прошу извинения, — перебил его Димитров. — А сейчас вы предлагаете нам строить социалистическую республику на Бургасских болотах. Как это понимать?

— Забудем прошлое, Димитров, и не будем обращать внимания на каламбуры! Что было, то было! Сейчас вы должны мне помогать. Вы должны идти с нами, в общей упряжке государственной колесницы. А вы вместо этого все время тянете в сторону… Мы с вами служим одному народу, одним молоком вскормлены. Повторяю еще раз: вы мои наследники. После меня некому брать власть, вы ее возьмете! Но не следует спешить, вы ведь знаете пословицу: «Поспешишь — людей насмешишь!» Спешить нельзя! Рано еще вам управлять! Так и знайте!

— Союз между рабочими и крестьянами невозможно создать с помощью дубинок и нагаек, господин Стамболийский! И вся беда в том, что вы не хотите этого понять!

— Преувеличиваете, Димитров! Хватит попрекать меня этими дубинками! И вы, как эти, из правого блока, завели волынку. Довольно уж…

— Я понимаю, вам это неприятно. Но когда мы предложили вооружить наши рабочие отряды, вы нам отказали: всегда, мол, успеется. Райко Даскалов заявил: за двадцать четыре часа вооружу и вас, и весь народ…

— Это верно. И вполне возможно.

— Боюсь только, не было бы поздно, господин Стамболийский! Очень боюсь!

— Как вы злопамятны, Димитров!

— Это принципиальный вопрос, господин премьер! Вы отводите слишком много места сентиментальной стороне, мы же рассматриваем политическую действительность с принципиальной позиции! В политике нет места сентиментальничанью, господин Стамболийский! Вы ведь и сами считаете себя большим реалистом!

— Наше единство, дорогой Георгий, — это не сентиментальничанье! Я крестьянин из села Славовица Пазарджикской околии, а ты — типографский рабочий с Ючбунара! В конце концов, нам с тобой нечего делить, если, конечно, мы не безнадежные доктринеры!

— Не надо о доктринерстве, господин Стамболийский!

— Что, не нравится? Но ведь ваши доктринерские позиции лишь облегчают действия нашего общего врага, Димитров! Это как раз то, что нас разделяет! Неужели вы этого не понимаете?

— Чего же вы хотите от нас? Чтобы мы отреклись от наших социалистических принципов? Во имя чего? Во имя защиты вашей частной собственности? Или ваших паллиативных аграрных реформ, которые на руку только крупным землевладельцам?

— Вы не правы! Мы хотим ограничить собственность на землю тридцатью гектарами!

— Добруджанским и фракийским кулакам от этого ни жарко ни холодно! Это паллиативы, господин Стамболийский, ничего вы ими не добьетесь. Что они могут дать бедным крестьянам? Вы даже всю тяжесть репараций хотите переложить на плечи рабочих и крестьян… А почему бы вам не порастрясти мошну Буровых и Губидельниковых? Зачем вы позволяете им переводить капиталы в швейцарские банки? Разве для них законы недействительны? Разве нет на них управы?

Димитров замедлил шаги, и Стамболийский снова взял его под руку:

— Всему свое время, Димитров, не спешите! Я уже подготовил подробный план социальных реформ. Дайте нам время и возможность провести их в жизнь — больше нам от вас ничего не надо! И вы убедитесь, что и сами выиграете от этого.

— А почему вы не признаете Советскую Россию? — неожиданно спросил Димитров, устремив на своего собеседника пристальный взгляд. — Почему вы столь терпимо относитесь к белогвардейским бандам генерала Врангеля?

— Я уже потребовал, чтобы они немедленно покинули нашу страну.

— А почему вы мешаете Союзу возвращения на родину проводить работу среди эмигрантов из России? Есть даже случаи физической расправы над руководителями этой организации.

— Я ведь сказал, что дал по этому вопросу категорические указания!

— Вы уволили тысячи болгарских шахтеров, обрекли их на голод и нищету, для того чтобы обеспечить работой это белогвардейское отребье. Это и есть наши социальные реформы?

— Вы забываетесь, Димитров! — Стамболийский вновь выпустил его руку. — Забываетесь!

— Я не забываюсь! Я говорю правду! А правда, как известно, глаза колет! Вы ведь слышали мою речь по вопросу о репарациях? Значит, знаете мою точку зрения.

— Да, я слушал вашу речь, и она мне во многом понравилась. Но вы говорили резко, слишком резко! А кроме того, были несправедливы к нам… Разве вы не понимаете, что на переговорах в Париже у нас не было другого выбора?! Болгарию хотели просто проглотить со всеми потрохами… А вы наскакиваете на нас.

— Но мы не можем обходить молчанием недостатки в политике правительства. Это наше право и обязанность… А когда лес рубят — щепки летят, господин Стамболийский. Вы любите повторять эту пословицу. Мы часто ее слышали в Народном собрании.

Стамболийский улыбнулся — он любил, когда его цитировали и повторяли поговорки и пословицы, которыми он обильно сдабривал свои парламентские речи. Он сразу же стал серьезным и задумался. В устах коммуниста эта пословица прозвучала как предупреждение. В конце концов, в Советской России, за которую так рьяно, и притом совсем некстати, заступался Димитров, уже установлена диктатура пролетариата. Что она представляет собой, эта диктатура, было еще не ясно. Но там был Ленин, с которым нельзя не считаться… Настроение у Стамболийского испортилось. Он обернулся и дал знак шоферу подъехать. Черный открытый «форд» с рычанием подкатил к тротуару. Шофер дал гудок, чтобы прохожие посторонились. Засуетились телохранители, расчищая премьеру дорогу. Стамболийский протянул Димитрову руку, пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

— Ну, до свидания. Наш спор мы продолжим как-нибудь в другой раз. Приятного отдыха. И не забывайте, что у всех нас есть свои недостатки!

— До свидания, господин Стамболийский! Желаю вам хорошо отдохнуть в Славовице! И помните, все зависит от вас, только от вас. Ведь вы — правящая партия, вы — сила, вы — власть!

— И от вас, Димитров! Не забывайте: и от вас тоже! В конце концов, мы ведь люди и сможем понять друг друга. Только огонь с водой не могут найти общего языка, а люди — могут. Была бы только добрая воля… Добрая воля, Георгий!

— Хорошо, если так! — ответил Димитров.

Стамболийский сел в машину, помахал Димитрову рукой и улыбнулся. Но было в его улыбке что-то натянутое. Димитров долго смотрел вслед удалявшемуся автомобилю, а когда обернулся, увидел стоявшего у подъезда Военного клуба полковника, который наблюдал за ним. Ему стало неприятно. Полковник кивнул ему, но Димитров не ответил на приветствие и быстро зашагал по бульвару.

6

Димитров сел в трамвай, проехал несколько остановок, затем пешком дошел до Ополченской улицы, где дома его ждали гости из Самокова: сестра с детьми и незнакомый молодой человек из Перника — невысокого роста, стеснительный, с копной густых черных волос, почти совсем закрывавших ему лоб. Он привез статью, или, как он сказал, заметку, в которой разоблачались действия администрации шахты, и хотел во что бы то ни стало встретиться с Димитровым. Люба пригласила молодого человека остаться и пообедать с ними.

Сестра с двумя детьми, которые играли во дворе под старой шелковицей, и парень, привезший заметку, уже сидели за столом, поджидая депутата, чтобы приступить к обеду.

Димитров выглядел усталым и рассеянным. Люба по его глазам и бледному лицу сразу же поняла это. Поливая ему из кувшина на руки перед обедом, она узнала причину тревоги мужа и попыталась его успокоить. Но он лишь махнул рукой и попросил ее пока не касаться этой темы.

— Одного я не могу понять, — со вздохом произнес он, вытирая руки, — почему мы не можем найти с ними общего языка?

— Он сам начал этот разговор?

— Сам. В этом, разумеется, нет ничего плохого.

— Наводит мосты…

— В конце концов…

— Мы ему небезразличны.

— Конечно! Он не может не считаться с нами. Но к чему, черт побери, это упрямство? — Димитров задумался, затем неожиданно спросил: — А кто этот парень? Он в самом деле приехал из Перника?

— Да, из пишущей братии. Немного назойлив, но я пригласила его на обед. Он очень настаивал на встрече с тобой, чтобы лично передать заметку.

— Ну что ж, раз он такой упрямый, пусть будет как он хочет! — сказал Димитров.

Он повесил полотенце рядом с умывальником и быстро вышел во двор, где за накрытым столом сидели гости. Стол, как всегда, был покрыт белоснежной скатертью, на которой стояли фарфоровые тарелки, были разложены приборы и салфетки. В центре стола возвышалась высокая, тонкого стекла ваза с красными розами. Люба питала слабость к цветам и накрахмаленным белым скатертям, любила, чтобы за столом был порядок, чтобы каждый имел свое место. Сейчас этот парень из Перника чуть было не нарушил этого порядка, но она посадила его рядом с Георгием, и все образовалось как нельзя лучше. Детей устроили за отдельным столиком в летней кухне, там за ними присматривала бабушка Парашкева.

Обед оказался на славу — сначала Люба подала вкусный куриный суп, приготовленный бабушкой, затем приправленное острым перцем жаркое с овощами, а в конце — слоеный пирог с орехами. При этом Люба напомнила, что через неделю у одного из членов семьи будет день рождения, так что те, кто не сможет присутствовать на нем, получат угощение заранее. Гости развеселились. Выпили по кружке пива за того, кому 18 июня исполнится сорок один год. Георгий улыбнулся, поблагодарил всех за поздравления и до дна осушил свою кружку. Молодой человек вначале очень смущался, но, узнав, что 18 июня состоится семейное торжество, спросил, может ли делегация шахтеров поздравить Димитрова. Он сказал, что воспоминания о боевых 1906 и 1919 годах еще живы в сердцах шахтеров… Димитров категорически возразил против поздравлений, сказав, что терпеть не может этих церемоний, и парень замолчал, но через некоторое время снова повторил свое предложение, думая, что доставит этим удовольствие любимцу шахтеров Перника. На этот раз Димитров довольно резко ответил:

— Дорогой друг, сейчас не время для праздников!

— Вы правы, товарищ Димитров, — согласился парень, — сейчас не время для праздников. Вот, например, между Перником и Софией, недалеко от Владаи, я встретил воинские части с пушками и гаубицами…

— Вот как? — насторожился Димитров. — Воинские части с пушками и гаубицами?

— Совершенно верно. Мы даже пошутили, сказали, что уже началась вторая мировая война.

— Это не шутки! — заметила Люба, подкладывая в тарелку гостя еще кусок пирога.

Тот смутился, но добавку принял и продолжал рассказывать о воинских частях, встреченных им между Перником и Владаей. Впереди колонны шел генерал с красными лампасами в полном боевом снаряжении. Димитров рассмеялся, услышав это, а потом сказал, что, возможно, то был генерал Николаев, который любил летние маневры и ходил пешком, подавая пехотинцам личный пример.

— Значит, это маневры? — озадаченно спросил парень.

— Это не маневры, а летние учения. Каждый год в это время части Софийского гарнизона разбивают в районе Перника лагерь и проводят там учения.

— Слава богу, а я уже собирался писать об этом заметку в газету.

— Вам, по-видимому, нравится писать заметки, — улыбнулся Димитров.

— Это верно. Бай Стоянов посоветовал мне стать постоянным корреспондентом газеты «Работнически вестник». Он дал мне рекомендательное письмо и велел вручить его вам лично…

— Спасибо, — сказал Димитров, взяв письмо от Стоянова.

— И еще он просил передать вам, — продолжал гость, — что Кюстендил превратился в настоящую вотчину Тодора Александрова и ему подобных.

— Вы, как я вижу, прекрасно обо всем осведомлены! — пошутил Димитров, читая письмо Стоянова.

— Люди Врангеля тоже вооружаются. Бай Стоянов сказал…

— Если верить баю Стоянову, дело идет к войне. Так надо понимать?