Помоги проекту - поделись книгой:
Маленькая быстрая Мариука вскочила:
— Горюшко мое, сижу здесь, болтаю, а дома небось Ион меня ждет. Надо мне идти. А вы тут кушайте, делите поровну, не ссорьтесь. Спокойной ночи, добрых вам снов. Что приснится, держите покрепче, не выпускайте. Не надо, Ана, не провожай меня.
Она выбежала, словно взметнулся легкий ветерок. В комнате воцарилось молчание. Ужинали почти не разговаривая. Было уже поздно, приготовились ложиться спать. Петря подозрительно спросил:
— Где ты была вечером?
— Когда вечером?
— Когда я пришел с работы, тебя не было дома.
— Ходила с Мариукой собирать утемистов.
— А зачем их собирать?
— Для клуба нужно.
— Эх! Ты уж больше не думаешь, что у тебя есть муж, который с работы приходит голодным.
Больше они ничего не сказали. Но Ана с горечью подумала, что бывают иногда дни, в которых очень мало счастливых минут.
В то время как Ана и Мариука ходили звать утемистов на следующий день в клуб, у Истины Выша в комнате, выходившей окнами в сад, шли посиделки.
Это была просторная комната с земляным полом, с темными блестящими матицами. На одной из кроватей высилось до самого потолка двадцать подушек. Вязаная накидка была наброшена так, чтобы видны были уголки, расшитые узорами. Пряный запах базилика смешивался с запахом чистого белья, раскаленной печки и человеческого пота. Люди, собиравшиеся здесь, громко говорили все разом, будто в корчме, не беспокоясь, что могут помешать другим. Когда разговор затихал, было слышно усыпляющее жужжание веретен. Лампа светила тускло, оставляя в тени стены с развешанными по ним красиво раскрашенными тарелками и старыми фотографиями в темных рамках. На западной стене в венке из колосьев висела икона, — пречистая дева Мария держала в руке сердце и смотрела невинными и немного удивленными глазами на веселое сборище, оглушительно хохочущее после каждой побасенки или острого словца. Истина, соблазнительно покачивая крепкими бедрами и пышной грудью, на которой едва сходилась черная плисовая безрукавка, разносила горшочки с жареной кукурузой и угощала гостей, рассевшихся на стульях и чурбаках посреди комнаты, — стол вынесли, чтобы не мешал. Парни провожали ее откровенно жадными взглядами, а женщины посматривали с завистью, восхищаясь, с какой непринужденностью она двигалась, с каким достоинством несла свою гордую красоту. Истина знала все это, понимала и радовалась. Она развязала платок, чтобы видны были и белая шея, и ложбинка между грудей. Проходя по комнате, она искоса поглядывала на Константина Крецу. Но Крецу не замечал ее. Его зоркие ястребиные глаза не отрывались от Фируцы, миниатюрной, смуглой, хрупкой дочери Василикэ Сэлкудяну. Истина завязала платок потуже и на миг нахмурила соболиные брови, сросшиеся у переносицы.
Женщины пряли, мужчины и парии курили толстые цигарки, свернутые из газеты. Все слушали историю, которую рассказывал Ион, крестьянин лет сорока пяти. Рассказчик был страшно доволен вниманием и изо всех сил старался не показать этого. Речь шла о давнишнем происшествии, но при воспоминании о нем загорались его большие мрачные глаза и легкие морщины на щеках растягивались в безбрежную улыбку. Время от времени рассказчик умолкал, поглаживая усы и вытирая губы. Мало-помалу все другие разговоры смолкли. Слышался только рокот густого, чуть хрипловатого голоса.
— И говорит Кривой, — продолжал рассказчик. — Тогда он еще не был кривым. Глаз ему выколол Печя-решетник из Чилпиша лет девять назад на ярмарке в Брецке. Вот уж драка была, матушки мои! Нэдлаг крепкий, как кремень, а Печя юркий, словно ящерица. Столкнулись они, будто бараны, ни один не отступает. Вдруг Нэдлаг выхватывает ножик. Ну, конец. Я аж глаза зажмурил. И кто же взвыл? Печя извернулся под ним, ну ровно змея, рванул за руку, в которой был ножик, и как толкнет ножик-то сбоку прямо Нэдлагу в глаз. Ну уж и били потом Печю жандармы! Год ему дали.
— Из-за чего ж они подрались? — спросила перепуганная белобрысая девчонка.
— Это длинная история. Как раз ее и хотел я вам рассказать, да сбился малость в сторону. Печя этот был раскрасавец цыган. Высокий, стройный, словно ель. Глаза у него такие были, что как взглянет, сразу не по себе становится. Черные, точно деготь, бесстрашные. Раз-другой взглянет, вот и сглазил — и будет голова болеть, пока не придет старуха Сушоайя, мать Печи, и не снимет порчу. И черт ее знает, как она это делала. Печя хоть и цыган, а ходил чисто: рубаха, как молоко, белая, а на пальце золотое кольцо. В левом ухе носил маленькую сережку, говорил, что от проклятья и от ножа спасает.
— А теперь где этот Печя? — спросил Константин Крецу, слегка расчувствовавшись, представляя себе, как бы выглядел он сам с серьгой в левом ухе.
— Да нету его совсем, значит.
— Как? — спросило испуганно несколько голосов разом, будто открывалась перед ними полная ужасов тайна.
— Отправили, значит, его на фронт, а от пули серьга-то и не спасла.
Наступило молчание. Только веретена продолжали жужжать. Только нет-нет да и вырвется у кого-нибудь из груди тяжелый вздох или у какой-нибудь старушки, которой все давно надоело, затрещат вдруг от зевоты скулы.
Рассказчик откашлялся:
— И снова я начал бродить по разным местам… Случилось это так… Тогда еще жива была первая жена Нэдлага. Взял он ее из Чилпиша. Была она девушка бедная, не нравился он ей, не хотела она за него идти. Викторией ее звали, красивая она была. Уж такая красавица, как яблоневый цвет в апреле, так что боязно было притронуться к ней. А Кривой бил ее… Смертным боем бил ее Кривой. Печя и ее сглазил. Знали они друг друга еще с детства. Пришла Сушоайя и сняла порчу. Быстро у Виктории все прошло. Целыми днями пела. А голос у нее был — заслушаешься. Ночью вставала она от Нэдлага и шла в сад. Там возле стога сена и увидал я, как они любились с Печей.
— А-а-а! — Удивление слушателей вспыхнуло, словно пламя.
— С цыганом?
— С Печей! — возразил рассказчик.
— А Нэдлаг помер, что ли?
— Зачем помер? Спал мертвым сном. Ему Виктория чего-то в еду подмешивала, зелье какое-то ей Сушоайя дала. Нэдлаг ничего и не знал.
— Ну и женщина!
— Да! — повторил рассказчик, ласково, чуть-чуть грустно улыбаясь. Казалось, он весь ушел в прошлое. — Раскрасавица была женщина…
Он умолк. Может быть, там, на затененной стене, мелькнул облик Виктории, женщины прошлого, прекрасной и юной, которую бил нелюбимый муж.
Все молчали, задумавшись, глядя в пространство. Может быть, все видели Викторию и жалели ее, потому что была она молода, красива и несчастна.
— Вот однажды и говорит мне Кривой…
— Тебе?
— Ну да. Батрачил я тогда у Нэдлага. Кривой говорит: «Эй, Ион, я поеду на базар в Рычиу. Может, и не вернусь на ночь». А в Рычиу полюбовница у него была, деньги из него прямо доила. «Приглядывай за всем, говорит, если что случится, кости переломаю». Опасался он насчет Виктории. Знал, что не люб ей. Ну, уехал. А мне что? Напоил скотину, задал корму, прибрался, да и спать. А Виктория вышла в сад и запела. Слушал я и дивился: больно красиво поет. Уж как я любил, когда она пела! Потом замолчала. Я и заснул.
— А Печя пришел… — засмеялся кто-то, радуясь, что угадал.
— Пришел. Поэтому Виктория и замолчала. А тут муж нагрянул. Прилетел, только пыль столбом. Злющий, как дьявол. Заходит в дом, а жены и след простыл…
В эту минуту дверь из сеней с грохотом распахнулась. Ион замолчал. Все повернулись к двери и увидели Петрю Нуку, высокого, мрачного. Удивленная Истина поднялась и молча пригласила его сесть. Петря сел на конец лавки возле стены.
Целый день его грызло беспокойство, потому что утром Ана не пожелала пойти с ним вместе в госхоз. Дома у нее не бог весть какие дела. Так почему же она не пошла? Сам собой явился ответ: из-за клуба. Ана не забыла про клуб, она только водит мужа за нос, обманывает его. Возвращал-он чуть ли не бегом, но дома было темно. Аны не было — он искал ее и у Хурдубецев (Мариуки тоже не оказалось дома), и в клубе, везде. Потом, потеряв всякую надежду, забрел сюда. В сенях услышал о жене, которой не оказалось дома, и так испугался, что ворвался, словно одержимый. И здесь не было Аны, только люди удивленно обернулись, когда он вошел… Все молчали…
Но вот Ион, тихо откашлявшись, стал рассказывать дальше:
— Орет Нэдлаг, будто внутри у него десять чертей подрались…
— Нэдлаг? — невольно вздрогнув, переспросил Петря.
— Угу! Нэдлаг. О нем речь. О нем да о Виктории.
— А… это про первую его жену?
— Ну да.
— Я ее знал… Красивая была, а уж добрая…
— Да… Только ты ведь тогда еще мальчонкой был.
— Ягнят я пас. Она всегда мне тайком кусок совала, чтобы я в поле поел.
Петря умолк. На душе у него посветлело.
— Такая уж она была, эта Виктория… Значит, как сказывал я, кричит Нэдлаг: «Виктория! Потаскуха! Сука ты эдакая!..» Проснулся, выхожу — стоит Виктория у садовой калитки в одной рубашке и босиком. Луна была, будто днем я ее видел…
Петря улыбнулся — больше про себя, — довольный тем, что разутой и в одной рубашке Ион видел Викторию, а не другую жену, которую муж не застал дома.
— Ни слова она не сказала, не улыбнулась. Схватил ее Нэдлаг за волосы, а волосы у нее были белокурые, ниже пояса. Втащил в дом и давай бить. Хоть бы закричала она. А на другой день к вечеру померла…
Все сумрачно молчали, вздыхая.
— И уж такая красивая была женщина. И в гробу была красивая, будто живая. Одели ее в подвенечное платье. Лежит, глаза закрыты, и улыбается. Кто знает, чего она думала… Давно все это случилось. Я тогда еще молодым был. Лет двадцать назад… Много времени с той поры прошло…
— А Нэдлаг что?
— Сухим из воды вышел. Взял он знаменитого адвоката за деньги. Я свидетелем был. Сказал, что он пьяным вернулся да в драке ее и убил. А про Печю не сказал. Ведь я его и не видел. Да он и сам пропал. Ну, я его не стал дожидаться, ушел в тот же день, как похоронили Викторию… Думается мне, что на ярмарке в Брецке, через десять лет, Печя хотел убить Нэдлага, да промахнулся…
Время шло, кудели на прялках стало меньше, веки отяжелели, разговоры затихли.
— Вот ведь, — начала старуха Крецу, шамкая беззубым ртом, — теперь не то что в старые-то времена.
— Ей-богу, — затараторила пожилая женщина с длинным, утиным носом, которая все ерзала на месте, пока говорила старуха, — я вам такое расскажу — креститься будете. Как-то вечером, вот как и сейчас, после уборки кукурузы шел мой мужик из Регины. Только пришел он к Фэрэгэу, возле Чертова пруда, видит, стоит кто-то на Гургуе, одет в черное, по-городскому, на голове красный колпак, и трубка дымится. Посасывает он трубку и идет с мужиком моим, Иорданом, помилуй его, грешного, господи, шаг в шаг. Иордан остановится, и тот остановится. Перепугался Иордан. Сделал три шага, и тот три шага. Встал Иордан, и тот встал. Поднял Иордан руку, и тот поднял. Опять пошел Иордан, и тот пошел. Смотрит он на Иордана и трубку сосет, а глаза у него горят, будто свечки. У Иордана, бедняги, сердце, словно блоха, прыгает. Трясучка напала. Тут петухи на мельнице в Кэрпинише полночь пропели. Вспомнил он, что нужно перекреститься, а руки поднять не может. Тогда он языком крест сотворил. И того словно не бывало.
— Да кто же это был? — спросила одна из девушек.
— Он!
— Да кто, черт побери?
— Молчи! Господи помилуй, не поминай ты его имени, а то разом тут будет. Войдет, будто ветер, потушит лампу, отыщет, кто не совершил крестного знамения, и станет тот немым на всю жизнь, как Чьорушу из Брецка.
С улицы послышались тревожные крики петухов, перекликавшихся на разных концах деревни. Люди торопливо закрестились, бормоча обрывки молитв.
— Я вам говорю, что это
Петре стало не по себе от этой истории, но про себя он упрямо думал: «Была бы здесь Ана, подняла бы вас всех на смех. Ни в каких чертей она не верит. Сказала бы, что Иордан, как всегда, был пьян, вот ему и померещилось…» Но вслух Петря этого не высказал. Встал, попрощался и вышел, моля бога, чтобы застать Ану дома. Следом за Петрей потянулись и другие, поднимались, пожимали друг другу руки, Истина провожала их до двери и желала спокойной ночи. Поднялся и Василикэ Сэлкудяну, сделав знак Фируце. Та послушно последовала за ним. За Сэлкудяну вышли все остальные. И Константин тоже, за которым Истина следила горящими глазами. Когда он проходил через темные сени, она схватила его за руку и горячо шепнула на ухо:
— Останься на минутку…
Константин долго следил за маленькой тенью, удалявшейся при свете луны по тропинке в долину, потом повернулся к Истине, качнувшись, словно пьяный.
На другой день никто, кроме Аны и Мариуки, в клуб не пришел. Они принесли тряпки и просеянную глину для пола. Ждали, ждали и принялись сами за уборку. Обмели стены и заделали в них дыры, собрали мусор, обмазали глиной пол.
К полудню дом стал походить на больного, которому чуть-чуть полегчало. Он улыбается усталой улыбкой, он долго боролся с болезнью и теперь знает, что наверняка будет жить.
Ана с Мариукой уже собирались домой, мыли исцарапанные, в синяках руки, когда услышали скрип телеги и брюзгливый голос, понукавший волов:
— Ча-а-а! Хо-о-о, ча!
На телеге, доверху нагруженной дранкой и досками, сидел Иоан Поп, председатель из Кэрпиниша. Увидев женщин, он заулыбался и крикнул:
— А я к вам. Это хорошо, что вы работаете.
Вскоре он стоял рядом с ними, пожимая им руки, рассыпая, по обыкновению, шутки. Маленький, тщедушный, подвижной, он вертелся туда и сюда, все осматривая беспокойными глазами, то смущая женщин похвалами, то сбивая их с толку загадками. Потом стал расспрашивать, как идут дела.
— Дела бы шли, — отвечала Ана, — да не с кем их делать.
— А Петря твой? А твой Ион?
— Петря мой сидит, надувшись, дома и молчит.
— А мой не молчит. Сядет возле Петри и через кажный час спрашивает: «Слышь, Петря, что с тобой?»
Обе засмеялись, но лица их затуманились.
— А остальная молодежь? — спросил председатель.
Женщины только пожали плечами.
— Гм! — хмыкнул Иоан Поп и сразу стал серьезным. — А вы их звали?
— Звали.
— И они не пришли?
— Как видишь.
— Так… — Это слово председатель всегда цедил сквозь зубы, когда что-нибудь ему не нравилось. Он вышел на порог и оглядел деревушку.
В узкой лощине, извивающейся насколько хватало глаз, темнели на голых склонах, сгорбившись под камышовыми шапками, домишки жителей Нимы, — точь-в-точь нищие лачуги батраков, что теснились вокруг графских поместий, появившись, словно грибы, после отмены крепостного права. Нима и была деревенькой пастухов и чабанов графа Мариаффи.
Немногие дворы были огорожены, два-три дома стояли под дранкой, паутина тропок связывала один двор с другим, — стожки сена и соломы, кучи дров и ободранных початков кукурузы — все, казалось, раскидано как попало.
После той войны имение графа Мариаффи почти целиком было куплено Кривым Нэдлагом. До этого у Нэдлага земли было мало. Он был прасолом: скупал и перепродавал свиней и скот. Крестьяне из Нимы сами хотели купить графскую землю: они взяли в банке «Албина» деньги в долг и послали Нэдлага, как самого бывалого, оформить купчую. Префектом в то время был свояк Нэдлага. Уж как они там крутили — неведомо, только землю Нэдлаг купил на свое имя. Завел овечьи отары и огромные стада скота. Почти вся деревня на него работала. На самом высоком пригорке посереди деревни поставил он большой дом в четыре комнаты, думая открыть в нем корчму, чтобы ни гроша из жалких заработков местных жителей из его рук не уплывало. Но с корчмой дело не пошло. То ли люди выпивать не любили, то ли не на что было. Проклиная подлых голоштанников, Нэдлаг запер дом на замок, а в сорок пятом году, после аграрной реформы, и вовсе его забросил. Аграрная реформа лишила его выпасов, и он уже не мог держать стада, которые во время войны принесли ему кучу денег. Дом, брошенный кулаком, перешел во владение деревни, и его-то и отдали под клуб.
За последнее время крестьяне немного оправились. Большую часть года они работали на полях государственных хозяйств в Кэрпинише и Чилпише. Были у них и свои полоски земли, полученные по аграрной реформе, держали они по две-три овцы ради сыра и шерсти. Возле домов теперь виднелись стойла, свинарники, копошилась птица. Ребятишки не ходили уже в лохмотьях, на улице звучали песни и звонкий смех девушек, отвечающих на шутки и заигрывания парней.
Однако со старыми привычками люди еще не могли расстаться. Бывало, запаздывали с севом, а то посеют, а семян не заборонят; случалось, на общем собрании вынесут решение сеять табак или рапс, а потом рожь посеют. Когда Саву Макавей, грозно вытаращив глаза, спрашивал: «Ты что делаешь?» — мужик простодушно отвечал: «Сею!» — «Что сеешь?» — «Рожь». — «А не ты обещался табак посеять?» — «Я». — «Так почему ж ты план посева культур нарушаешь?» — «Да просто из головы вылетело. Не серчай. На следующий год табак посею».
Иоан Поп со злобой смотрел на деревушку и ругался про себя. Кабы не эта несчастная деревушка, его комуна была бы украшением всего района. И по поставкам, и по севу, и по уборке — во всем Нима тянула их назад. Не слышать бы и вовсе про эту деревню.
Он повернулся к возчику, который сгружал дранку:
— Готово?
— Что я, лошадь, что ли!
— Так!..
Поделиться книгой: