Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, ну? – удивляются мои коллеги по каюте.
Нас четверо: трое лейтенантов и один женатик.
– Тогда я остаюсь, – говорит женатик, – организую закусь.
Организация очень простая: он высовывает в иллюминатор голову, разыскивает среди «колбасы» лодок, стоящих под бортом плавбазы наш бортовой «13» и кричит верхнему вахтенному, на каждой есть такой в шубе и с автоматом – похожие до близнятины, – «Эй, на 13-ой! Браток, скажи дежурному – офицеры есть просят!».
Тот подходит к рубке, жмёт на сигнальную грушу, и на мостике возникает недовольная фигура.
– Ну, чего Вам? – вопрошает она.
– Как всегда! – кричит женатик.
– Вам что ли?
– Нет, всем!
– Всё ясно, – отвечает фигура и исчезает в чреве субмарины.
Через 20 минут раздаётся аккуратный стук в дверь каюты и на пороге появляется герой подводник, нагруженный свёртками из отличного пергамента. На стол ложатся: около кило сливочного масла, значительный кусок чёрной икры – зернистой, три селёдки «ящечного посола», банки консервов «севрюга в томате» и прочая вкусная снедь. Мы выпученными глазами смотрим на это и спрашиваем моряка, который как «шкаф» стоит среди каюты: «Мы же просили чуть-чуть! А ты принёс на всю команду!».
– А мы это не едим. Лягушачья икра в рот не лезет, а консервы больше любим в масле. С ними каша вкуснее…».
Был 1958 год!!!
Шли годы, страна становилась «на ноги», укрепляло свои позиции и чиновничество всех рангов. Кому-то из этой братии, побывавшему на Флоте и отведавшему добротного матросского харча (Флот всегда славился хлебосольством – В.К.), пришли в голову кощунственные мысли: «А не слишком ли хорошо кормят на флоте!». И матросский продпаёк, в том числе и подводников, стал понемногу сокращаться. К середине 80-х годов прошлого столетия он уже резко отличался от того, о котором я рассказал выше…
Теперь это уже история. Но не в столь отдалённые времена «застоя» ВМФ Союза имел в Индийском океане постоянное соединение, именуемое «8-й оперативной эскадрой ВМФ». Почему 8-й, чётко определить никто не мог. Наверное, потому что на Средиземном море была 5-я, на Северном флоте 7-я…. А вообще, нумерация кораблей и соединений ВМФ не поддаётся никакой логике – это для того, чтобы запутать «врага», а скорее запутаться самим. Загадочный «русский характер».
Присутствие русских кораблей в Индийском океане было (сегодня это действительно звучит – «было») традиционным. В советское время, в 70-е годы прошлого столетия, решили возродить эту традицию. Тем более противостояние того времени являло собой объективную необходимость этого.
Создали эскадру, по составу она была незначительной, туда входили в основном корабли и подлодки боевой службы, но тыл Тихоокеанского флота получил «точку» для списывания всякого рода добра. Создавать постоянные места базирования не позволяли местные условия, местные вожди все были уже куплены американцами. Пришлось ставить бочки в океане. Посчитали, что одной плавбазы на рейде острова Сокотра, и то далеко не новой, вполне достаточно для всего океана. И корабли, и подлодки, мотаясь по океану, имели одну надежду на эту плавбазу, где можно было помыться, отдохнуть, узнать новости, пообщаться с новыми людьми и поесть русской пищи….
Если американцы, создававшие тогда свою военно-морскую базу в сердце Индийского океана на острове Диего-Гарсия, говорили, что они не приведут туда свои корабли до тех пор, пока не заработают «дома свиданий», то наши моряки верхом своих желаний считали мечту о «вкусной и здоровой пище».
Как-то в штабе флота получают радиограмму с плавбазы «Иван Кучеренко» с просьбой подбросить на 8-ю эскадру традиционно русских продуктов. Её адресуют в тыл флота, а там недолго думают и решают: отправить, идущим в скорости транспортом снабжения «Алтаир», 150 тонн квашенной капусты. Чем не национальный продукт?
И всем было невдомёк, что только месяц назад туда уже отправили 50 тонн этого «деликатесного» продукта, и этот продукт у моряков «лез даже из ушей». «Квашёнка» стало ругательным словом на эскадре. И, конечно, никто не ожидал такого «сюрприза» от своего горячо любимого командования.
Но это было в интересах тыла, вернее, чиновников в мундирах, которые даже сёмгу и дефицитные женские сапоги (по тем временам) переводили в картофель и капусту, а потом списывали, как расходный и быстро портящийся материал. Но об этом «секрете» надо рассказывать особо.
Транспорт подходил к рейду Сокотры в ясный, солнечный, а это значит жаркий день. Его капитана поразила такая картина – все мачты и надстройки плавбазы были увешаны людьми, похожими на сушённую воблу. Время было обеденное, но никто не рвался к столам, а наоборот, все бежали от них….
– Что у Вас тут происходит? – спросил капитан транспорта у командира плавбазы.
– Квашенной капустой объелись! – ответил тот.
– Что – о -о?! – присел от неожиданности командир и, не удержав мата, бросился к командиру эскадры.
Срочно был собран штаб, который совещался до вечера и принял мудрое решение: разгрузку транспорта провести прямо в океан.
Ночью, в свете прожекторов, океан представлял странное зрелище.
Бочки, падая в воду, как бы взрывались, и капуста, растекаясь по поверхности, пенилась и шипела, а океан, как бы кипел…, белея от злости.
Командир плавбазы, стоя рядом со своим интендантом, говорил ему:
«Представляешь, чтобы с нами стало, если бы мы всё это съели? Мы бы тогда превратились не в таранку, а в горящий примус…, мать твою!».
Конечно, потом были разборы, расследования и прочее. В эту историю пришлось вмешаться даже Главкому ВМФ. Нашли всё-таки крайнего – им оказалась телеграфистка на узле связи флота, которая якобы неправильно приняла телеграмму-заявку.
Вот такие чудные дела, господи, происходят иногда у нас, и не только на Флоте.
С тех пор прошло более 20 лет, Флот пережил разные времена, в основном трудные. Сегодня нам обещают его возрождение. Дай-то Бог! Но когда я вижу на экранах ТВ ту же вечную показаху, так и хочется воскликнуть, что пока будет господствовать лозунг – «Люблю море с берега, а …!», трудно придётся тем «романтикам моря» пробиться через плотные ряды чиновников в мундирах и цивильных костюмах!
А что касается моих рассказов, то это чистая правда в отличие от тех норм довольствия и показов продуктов, которые нам демонстрируют, как доказательство заботы о рядовом матросе!
Родился 23 декабря 1936 года в городе Острогожск Воронежской области. Отслужил в Вооружённых Силы 32 календарных лет. Капитан 1 ранга в отставке. Служа на подводных лодках, совершил шесть выходов на боевую службу. Одна из них была в 1967 г. в Средиземное море, где АПЛ «К-131» участвовала в арабо – израильской войне в июне 1967г., за что Вадим Кулинченко имеет статус «Ветеран боевых действий».
Проходя службу на ВЗПУ ГК ВМФ, одного из основных подразделений ЦКП ВМФ, совершил много учебных вылетов на флоты. Одновременно нёс оперативную службу на основном Командном пункте ВМФ в должности старшего помощника ОД ВМФ.
Ты, ж, одессит Мишка!
В феврале 1958-го, по окончанию Херсонского мореходного училища МРП СССР, с направлениями в кармане, прибыли мы на берег Балтийского моря, в маленький рыбацкий городок Пионерск, откуда нам предстояло ходить в Северную Атлантику и ловить там норвежскую сельдь.
Было нас всего 6 человек, учились мы еще недавно в одной группе, а теперь тоже старались держаться вместе, одной компанией. Правда, вскоре наша тесная компания пополнилась механиками, вчерашними выпускниками Киевского речного техникума, которых, человек тридцать, то есть, весь выпуск, тоже направили в Пионерск. Стране срочно была нужна рыба. А вскоре в нашу компанию как-то органично вписался и одессит Миша Фирич. В его фамилии я изменил только одну букву.
Мише, правда, уже было 33 года, был он на 12 лет старше нас, но эта разница в возрасте не ощущалась. Ну, это и понятно -херсонцы, киевляне и одесситы в Калининграде всегда найдут общий язык. А за плечами у Миши была следующая история.
Родился Миша в Одессе, в 1925 году, и был у него брат Жора, на два года старше. А дальше все, как в песнях Утесова. В 1941-м, в возрасте 16 лет, Миша добровольцем защищал родную Одессу. Тут же, рядом, воевал и Жора. И, точно, как в песне, оставляли они Одессу в колонне последнего батальона морской пехоты. «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит… моряк не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!». Вот, за что я люблю жизнь! За то, что она дарит встречи с такими, вот, людьми!
Как воевал Миша до 1944 года, я мало знаю. Он как-то не стремился рассказывать, видимо, трудно было – слишком много трагедий и мало побед, ну, а мы, молодые, не очень то и интересовались, о чем я сейчас горько жалею. Нас больше занимали другие проблемы, которые, с высоты нынешнего возраста, выглядят мелкими и пустыми. Из случайных, отрывочных слов я понял, что Миша воевал в составе Приморской Армии, высаживался с десантами, был ранен. А 9-го апреля 1944-го Миша вернулся в Одессу уже крепким бойцом. «Нелегкой походкой матросской…», «…под шелест шелковых знамен… походкою усталой шагает по Одессе десантный батальон!».
Так и вижу запыленные бескозырки и тяжелые матросские ботинки, печатающие по одесской брусчатке. Немцы, как известно, очень не любили бойцов морской пехоты. Впрочем, нелюбовь эта была взаимной. «О чем ты тоскуешь, товарищ-моряк? Гармонь твоя стонет и плачет!.. Скорее б услышать команду «Огонь!» и броситься в смертную схватку!».
Потом, уже в Германии, Миша и встретил Победу, а поскольку ему в 1945-м стукнуло всего-то 20, то и пришлось ему служить еще несколько лет после войны в частях при Главной Военной Комендатуре.
Потом Миша вернулся в Одессу и устроился на работу в Одесскую китобойку. А там уже работал и его старший брат Жора. Миша окончил курсы усовершенствования плавсостава, женился и стал работать штурманом на китобойце, а его брат дослужился аж до старшего механика на таком же китобойце. Сходил Миша пять или семь рейсов, потом возвращается из очередного рейса и застает пустую квартиру.
Помните стихи Евтушенко? – «…стены голы, люстры ярки, на пол падают подарки… дождь в Бомбее, зной в Калькутте, фотография в каюте, что висела и не знала тайных дум оригинала…». Точно так все произошло и в Мишиной жизни, один к одному! Как будто поэты только с него и списывали. Жена забрала из квартиры все, оставила Мише голые стены и двух маленьких дочек, и испарилась навсегда. Как говорило тогда Украинское радио – хутко зныкла в невидомому напрямку.
А дальше все пошло по законам жанра. Мише закрыли визу, потому что после бегства жены ему, возможно, тоже захочется сбежать за границу. Дурной пример, как известно, заразителен. И остался Миша без жены, без работы, и без денег. Только с двумя маленькими девочками на руках. Взял Миша дочек и поехал искать свое новое счастье. А в Пионерске в те годы можно было получить визу № 2, это – для моряков второго сорта, которым заход в инпорт был начисто закрыт. А ловить рыбу, без захода в инпорт – пожалуйста! Даже, если и захочешь сбежать, то не получится.
Так Миша и оказался в Пионерске, а потом, и в нашей компании. Но с нами он погулял недолго – в те годы такие мужики, бесхозными, на обочине недолго оставались. Вскоре Мишу вновь женили, у новой жены был домик, бывший немецкий, в поселке Лесном, что на Куршской косе, и смотрел этот домик окнами на Куршский залив, а в заливе этом кишьмя кишели жирные угри. Миша стал работать в рыболовецком колхозе, штурманом на рыболовном судне. Что еще нужно для счастья?
Прошло 12 лет. В 1970-м я перевелся на работу в Пароходство и там опять встретил Мишу. Он тоже ушел из колхоза и работал теперь вторым помощником капитана на судне «Волго-Балт». Вскоре и меня направили старпомом на тот же «Волго-Балт». Мне как –то неудобно было перед Мишей, он, все таки, на 12 лет старше, но вскоре наши прежние хорошие отношения возобновились, и стали даже лучше, чем прежде.
Мы тогда чаще всего возили муку для наших войск в ГДР, а поскольку осенью-зимой там частые дожди, то мы, бывало, по две-три недели стояли в ожидании выгрузки. Снаружи идет мокрый снег, а моряки в теплом салоне смотрят кино и говорят: – «Опять с неба пфеннинги падают». Миша нес вахту до 4-х утра, а я – с 4-х до 8-ми. Вставать мне в 4 часа, когда судно у причала, было не обязательно, но я всегда просил меня разбудить, потому что в это время начиналось самое интересное. Миша наполнял крепким чаем свою персональную литровую кружку, занимал место в удобном кресле, которое всегда стояло в коридоре, на второй жилой палубе, и начинались бесконечные рассказы «за одесскую жизнь», и, чаще всего, о том, как Миша гонялся за вервольфами по немецким лесам.
О трагедии Севастополя он вспоминал неохотно. Я и теперь часто слышу этот незабываемый одесский акцент, с легкой шепелявинкой, как у Марка Бернеса… Подтягивались и механики, и матросы, и те, кто сдал вахту, и кто заступил. И никто не уходит, все слушают, затаив дыхание. Только повариха была недовольна – мы ей, действительно, мешали спать.
Стоим мы как-то в Швеции, выгружаем металлолом, а недалеко ошвартовалось одесское судно. Встретились на причале, разговорились, оказывается, коренные одесситы хорошо знают и Мишу, и Жору. Спрашивают: – а Миша-то хоть знает, что Жора помер? – Как помер!? – Да, так вот, сердце… Прямо в рейсе… Как мне потом рассказывал Миша, связь с братом они не поддерживали уже несколько лет. Когда-то Мише было трудно, и он попросил у брата помощи, ну, тут жена Жоры взвилась на дыбы, устроила извержение Везувия, помощь Миша не получил, а родственников потерял. Пытался писать в Одессу, но родственница перехватывала письма, и связь с братом оборвалась окончательно.
Как рассказали Мишины земляки, Жора сделал еще несколько рейсов в Антарктику, но потом врачи сказали: – «Вам, Фирич, надо пропустить один рейс, подлечить сердце…». Жора сказал это жене, а она и спрашивает: -«Жора, а на что ж мы жить будем?». Ну, тут Жора понял, что жить-то, действительно, не на что, потому, что все деньги на книжке у жены, а о том, чтоб снять их оттуда… Лучше об этом и не думать! Ну, и, потом, не станешь же «Волгу» продавать! Ведь, совсем новая! Или дачу, что на Малом Фонтане? Да, и кто разрешит?
Подумал Жора, подумал, и решил сделать еще один рейс. Как будто у него был выбор? А в китобойке рейс, если кто не знает, длился месяцев десять. Жора был уверен, что он делает последний рейс, и, действительно, этот рейс оказался для него последним. А прожил он, всего-то-навсего, 47 лет. Мой рассказ получился каким-то антифеминистским, но, клянусь, дело не во мне, так жизнь сочинила, а я только пересказываю готовое чужое сочинение.
Вскоре я перешел работать на транспортные рефрижераторы, а в 1975-м встречаю Мишу на Северном вокзале, где мы оба ждали электричку. Мише уже было 50, и был он тогда в каком-то, ему несвойственном, подавленном настроении. Достает он некую бумажку и говорит: – «Смотри, что они мне написали…». Тут надо сказать, что Миша продолжал проходить медкомиссию в Медсанчасти рыбаков… А там в то время пошла такая кампания – на медкомиссии рыбаков стали взвешивать, как селедку на рынке, потому, что, дескать, мрут они от излишнего веса. И заставляли тут же, в кабинете, крутить велосипед.
Это была очередная глупость нашей бестолковой медицины, хотя умирали, действительно, многие, в основном, из комсостава, и умирали они, естественно, от гиподинамии, но этого понятия никто тогда не знал, Амосова не читали, и считалось, что мрут они от излишнего веса. Поэтому их и сажали на диету. Все были одинаково безграмотны в вопросах здоровья, что врачи, что пациенты. Да и сейчас, все так же – одни врут, другие мрут. Но, не будем отвлекаться.
Мише врачи не разрешили выход в море и заставили сбрасывать вес. А на той бумажке написан был его суточный рацион, что-то, вроде: морковь – 30 г., свекла 25 г., и так далее… А внизу остались незаполненными несколько строчек. Покрутил я эту бумажку в руках и говорю: – «Миша, может они думают, что ты кролик? Давай я внизу своей ручкой допишу: сало – 1 кг., угорь копченый – 1,5 кг…». Миша только грустно улыбнулся. Вскоре мы дождались электричку и расстались. Оказалось – навсегда…
Через год узнаю – Миша помер… Они его стали мурыжить кроличьими диетами, гомеостаз нарушился, организм пошел вразнос, у него поднялось давление, стали лечить сердце, сбивать давление таблетками, внутренние органы стали голодать, вскоре от этого появился рак, кажется, на селезенке, или на поджелудочной, стали резать, ну и… обычная, банальная и скучная история!
«Будем лечить, или пусть поживет?». Решили лечить… Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. В нашей компании все сошлись на том, что не надо было резать. Рак, дескать, не любит, когда его режут. Ну, а у меня свое мнение: хочешь жить – тренируйся физически. И не надо будет резать рак. Потому, что и рака-то не будет! Вот так, всеобщая безграмотность в вопросах здоровья и загнала преждевременно в могилу двух братьев и прекрасных мужчин и моряков. Одного – в 47 лет, а второго -в 51 год.
Мишу я вспоминаю часто, особенно сжимается сердце, когда в Калининграде прохожу по улице Шевченко мимо шикарного магазина с яркой вывеской «Фирич». Говорят, Мишина дочь открыла. А еще чаще вспоминаю Мишу в своей каюте, когда запускаю проигрыватель на компе, а там мои любимые, такие трогательные и задушевные, песни о Черном море и об Одессе, которая, как известно, является родным городом для всех пассионариев, влюбленных в жизнь, независимо от места их рождения по паспорту : – «Тот, кто рожден был у моря, тот полюбил навсегда…самое синее в мире, Черное море мое!», или, «Когда я пою о широком просторе, о море, зовущем в чужие края… когда я пою о любви беспредельной, о людях, умеющих верить и ждать…», ну, и, естественно, «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит!..».
Да, это много значит, а, вот, моряк, действительно, не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!.. Никогда! Ни разу в жизни! Только вот… сейчас-сейчас… Смахну слезу и долью рюмку.
Когда у тебя в гостях и Леонид Утесов, и Глеб Романов, и Марк Бернес, и Эдуард Багрицкий, и Алексей Соляник, и многие другие, такие же прекрасные, но безвременно ушедшие, одесситы, то… Ностальгия, однако!..
Родился в 1937-м году в гор. Звенигородка, Черкасской области. 60 лет проведены на капитанском мостике, сначала – матросом-практикантом, а потом, и капитаном судна. Закончил в 1957–м Херсонское мореходное училище МРХ СССР, в 1968-м, заочно, и Калининградский технический институт МРХ СССР, по специальности – «Судовождение на морских путях». Инженер-судоводитель, капитан дальнего плавания.
Первую за дам
В Международный женский день принято дарить дамам цветы и признаваться в любви. И первый тост, конечно, за дам. Вспоминается повесть мариниста Сергея Колбасьева «Джигит». «Первую – за дам! – провозгласил Константинов. На этот раз это была водка, и по общему счету уже не первая, а по крайней мере пятая, но формула тоста не изменялась». Так было принято у офицерского состава миноносца «Джигит».
Надо полагать, не случайно. Никто так не умеет любить женщин, как военные моряки (гражданские в иностранных портах на берег сходят). Особенно когда возвращаешься на базу, пробыв в море несколько месяцев. Тогда все женщины – обаятельны необыкновенно. Потому что самые красивые женщины, как известно, там, где припрет. И когда припрет.
Зашел наш доблестный сторожевик «Туман» в Кронштадт. Заправиться топливом и водой. После чего треть офицерского состава получила добро на сход. Старпом Коля Кругликов тут же направился в местный Дом офицеров. А по пути в какой-то забегаловке совершил акт вандализма. То есть принял на грудь несколько больше нормы. Слегка закачало, но Коля стоял. И не только Коля.
Посему, отловив в танцзале Дома офицеров не слишком разборчивую девицу, старпом увел ее за кулисы и там продолжил вандализм. Но в несколько иной форме. За этим занятием его и застал начальник политотдела бригады. Кронштадтской. А так как наш «корвет» находился в подчинении не у него (базировались мы в Лиепае, которая, как мы тогда не без оснований шутили, спит под одним одеялом), сурово наказать Колю начпо не мог. И даже не по силам ему было привлечь шалуна к строгой партийной ответственности. Посему начпо сообщил о вопиющем факте нашему командиру дивизиона и потребовал, чтобы тот послал официальный ответ: как наказан старший лейтенант Кругликов?
Комдив спустил все это, естественно, на командира корабля. Мол, твой старпом, ты и отдувайся. Собрали партсобрание. Вдули Коле по самое не могу. В основном не за то, что совершил, а за то, что попался. Но как записать в протокол решение? В конце концов, протокол партийного собрания – документ пусть не секретный, но строгой отчетности. Сдается он в партийный архив и хранится там чуть ли не вечно. И неприличные слова туда писать не принято…
Через две недели кронштадтский начпо получил выписку из протокола партийного собрания, где рассматривалось персональное дело коммуниста Кругликова. В решении собрания значилось: «Объявить члену КПСС Кругликову Николаю Сергеевичу строгий выговор без занесения в учетную карточку за искривление линии танца». А что прикажете написать?
Флот наш, понятно, создан для мужчин. Это на загнивающем Западе дамы на кораблях служат и даже ими порой командуют. Но в России «женщина на корабле приносит несчастье». Это закон, его никто не отменял, да и отменить не может. И тут без всякого сексизма. В Лиепае, куда я прибыл на «Туман» безусым лейтенантом, первый раз меня отпустили на берег только через месяц, как говорится, непорочной службы.
Как и положено опытному мореману, у которого корма в ракушках, при полном параде отправился в ресторан «Юра». В полночь, сытно поев и вкусно выпив, возвращаюсь на борт. Старшим на корабле в тот день был замполит Анатолий Данилович Тарасов. Увидел меня, сделал круглые глаза и говорит:
– Не понял, лейтенант! Ты что тут делаешь?
Отвечаю: мол, так и так, сходил в кабак, отдохнул и теперь вернулся.
– Ну и лейтенанты пошли, – чуть ли не кричит каплей.
– Ты что, никого не снял? Флот позоришь! Это же так просто:
приходишь в кабак, грузишься как следует, а потом только два варианта. Или мордой в салат, или выходишь во время танца в центр зала. И не волнуйся – и в том и в другом случае тебя какая-нибудь дама да подберет. В следующий раз пойдешь в «Юру» со мной – я тебя научу жизни.
И ведь научил! Потому что, как тонко заметил генерал Альберт Макашов, «пребывание в армии и на флоте в период созревания мужского организма полезно».
Неспроста жива до сих пор на флоте древняя формула: «Если семья мешает службе – бросай семью. Если служба мешает семье – бросай службу». Потому что наши любимые женщины – это наш тыл, наша опора, наша главная береговая база.
Командир моего любимого «железа» – морского тральщика «Марсовый» капитан 3 ранга Николай Николаевич Бочкарев (по прозвищу Николка Паровоз – в гневе он не кричал, а пыхтел на подчиненных) перед сходом с корабля размышлял, куда идти: в кабак или домой, к жене.
После долгого раздумья заявил:
– Дробь, орудия на ноль, зачехлить стволы!
И потопал домой. По дороге зашел в аптеку, где, к своему удивлению, обнаружил в продаже «Кохинор». Это дефицитный «бриллиант» индийского производства, если кто помнит, изрядно выигрывал у отечественного резинового «изделия № 2».
Обрадованный Николай Николаевич скомандовал аптечной даме:
– Мне коробку, – имея в виду упаковку.
Удивленная дама достает из-под прилавка огромный картонный короб: – Извините, но он не полный…
– Блин, такую ночь испортили, – разочарованно сказал Бочкарев и, не купив «Кохинор», вышел из аптеки.
Николка Паровоз всегда заботился о том, чтобы семьи у офицеров и мичманов были крепкими. И неустанно это контролировал. Как-то сидели мы в каюте командира, отмечая что-то несущественное (граммов на 500 шила, не более). Вскоре «несущественное» закончилось – уже пришли страшные времена Горбачева, и нормы спирта для протирки механизмов (которые и до этого спирта не видели) урезали в рамках борьбы с пьянством и алкоголизмом в армии и на флоте (приказ № 0125).
Порадовать душу было нечем, и кэп вызвал командира БЧ-5.
– Так, механик, – сказал командир. – Звони жене и скажи, что пришло время проверки быта у офицеров. Вышел соответствующий приказ министра обороны. Будем смотреть, какая у вас в семье ситуация, какой порядок в квартире и так далее.
Мех бросился к телефону и сообщил жене о предстоящем визите. Мол, быстро наводи порядок в квартире и накрывай стол. Через полчаса мы были дома у механика. Стол был накрыт. Хорошо, кстати, посидели. Когда все съели и выпили, командир говорит:
– А теперь пойдем с проверкой быта к штурману.
Увы, не получилось. Пока шли к дому, где тот жил, жена механика успела позвонить жене командира и рассказать о «проверке быта». На переходе командира перехватила разъяренная супружница, выдав ему по полной. Остальные успели ретироваться. И разбежаться по домам.
Поделиться книгой: