Макароны по-флотски

– Что там воспламеняется?

– Там воспламеняется эта...

– Порохово-ой... – помогает препод.

– Пороховой заряд, – печально сообщает Сюрашка.

– А далее?

– А далее оно там вот так открывается, отходит назад, и...

– И... ?

Сюрашка неожиданно выпучивает глаза:

– ...и происходит эрекция стреляной гильзы.

Аудитория сползает под столы. Кто-то роняет ручку, кто-то – секретный тубус с чертежами, кто-то – толоконный курсантский лоб на лоснящееся лаком дерево стола. Бум-м!

– Что-что стреляной гильзы? – изумляется кап-раз, поднимая очки на лоб.

– Эрекция, – Сюрашка непонимающе смотрит на препода, а потом на одноклассников: что не так?

– Ага, – давясь слезами, выжимает из себя седой кап-раз. – Эрекция стреляной гильзы. Ы-ы...

– Так точно, тащ капитан пер-ранга. Эрекция.

– Ой-йё... в могилу точно сведёте... эрекция...

Воздух в аудитории колеблется и сотрясается от уже ничем не сдерживаемого хохота всех присутствующих, кроме хлопающего глазами Сюрашки.

– Экстракция, Сюракшин! Экс! Трак! Ци! Я!

– Ой, простите, тащ каперранга! Перепутал! Экстракция!

– Да не мудрено, не мудрено, чего уж там, – икая, бормочет кап-раз; и после полуминутной паузы: – Хотя, в принципе, чего... можно и так сказать. Она ж сначала вертикально встаёт. Но потом всё равно за эрекцией следует обязательная экстракция. Садитесь, три.

В заключение можно добавить, что на следующем занятии в этом же кабинете уснувшему Сюрашке втихаря напихали в секретный чемодан макетов снарядов от АК-230 и АК-630, не закрывая чемодан на замки, а злополучную здоровенную гильзу от АК-726 прислонили к самому Сюрашке. И при его очередном вставании перед преподом оно с громыхающим звоном валилось во все стороны, доставляя прочим военно-морским оболтусам неописуемую радость.

ЗДОРОВАЯ ФЛОТСКАЯ ПОДНАЧКА

Здоровая флотская подначка – это нормально.

Ты чё, обиделся? Ой, зря. Ну, пошутили над тобой друзья-приятели. Хорошего настроения ради. Беззлобно. Что, убудет с тебя? А назавтра уже ты их, точно так же. И в этом заключается весёлая диалектика военной службы. Один бравый и весьма уважаемый товарищ в погонах сказал некогда: «Служу на флоте, потому что это очень смешно». И он прав. Без здоровых флотских подначек флот давным-давно пропитался бы запахом портянок.

Обижаться не надо. Потому что этим ты:

а) показываешь неуважение к воинскому коллективу, как бы обвиняя его в отсутствии чувства юмора, а значит – в бесчеловечной и жестокой тупости. Такое не приветствуется, такое не прощается;

б) не позволяешь своим друзьям поднять настроение и чуточку развеяться среди тяжёлых ратных будней;

в) – и это самое главное – лишаешь самого себя законного права сладко отомстить шутнику таким же весёлым и безобидным способом. Скажем, ночью вылить ему на подушку первосортного флотского гуталина пополам с одеколоном «Красная Москва» и поскорее сигануть в койку, мгновенно уснув без задних ног.

Все здоровые флотские подначки выдуманы наиболее изощрёнными умами. Перечислить их не представляется возможным – для этого нужна отдельная книга в несколько томов, роскошные пояснения к которой с удовольствием напишет не один десяток седых адмиралов. Уверен, им будет приятно тряхнуть стариной, а там, глядишь, и в Главном штабе ВМФ кто-нибудь кому-нибудь подсунет в компот пластмассовую муху, купленную в магазине для рыболовов.

Или стасика – обычного таракана, как это сделали мне на первом курсе. Рыженького, с усиками. Почему нет? Стасик в компоте – разве это не прикольно?

Также не является особой проблемой прибивание тяжёлых яловых ботинок, справедливо именуемых «гадами». К паркетной палубе, парой гвоздей. Интересно смотреть, как утром подопытный индивид под вопли разъярённого старшины роты тщит себя мечтами обуться на физзарядку. Это очень забавно, поверьте. А вот какать в «гады» – это моветон, хотя, чего греха таить, однажды в нашей роте было и такое. Это было квалифицировано как подлость, а не как подначка, и соответственно повлекло общественное порицание. Весьма жестокое, но справедливое.

А ещё можно пришить к трусам спящего товарища его верхнюю простыню (хотя бы тремя стежками), предварительно угостив его перед сном парой литров кваса. Скучающие ночью дневальные всегда благодарны за подобный мини-спектакль.

Или вот такая штучка: гнусной белой жижей для чистки блях, которая жутко воняет нашатырём и называется «асидол», надо аккуратно наполнить тюбик, предварительно вычистив из него остатки импортной зубной пасты «Поморин». У соседа по тумбочке при утреннем умывании получается очень оригинальное выражение лица. Опять же, фразеология... заслушаешься. Или там: клей ПВА вместо шампуня, а чтоб цвет не распознал сразу – зелёной гуаши туда.

Можно легонько подтолкнуть уснувшего на комсомольском собрании соседа, и в ответ на его помятый сумбурный взгляд с заботливой убедительностью прошептать: «Вовка, тебе слово дали! Давай, чеши!» Вовка встаёт, и идёт к трибуне, спотыкаясь под изумлённым взглядом приумолкшего оратора и всех остальных, мучительно вспоминает повестку дня, и лопается от потуг придумать, чего б такое умное выдать. Особенно эффектны такие номера, когда на собрание приглашён начфак или его зам по политической части – бульдогомордый товарищ, убелённый сединами, отмеченный почётной лысиной, но всё равно безнадёжно тупой.

Летом во время сессии, когда жара, когда в классе все сидят по форме «брюки голый торс», а голова закипает и совершенно отказывается соображать – тут главное не разбудить «отбившегося» товарища. Всё надо делать тихо-тихо, нежно-нежно, очень аккуратно – чтоб не проснулся и не надавал по башке. В это время все остальные плюют на опостылевшие конспекты и с увлечением следят, шёпотом давая советы по содержанию той или иной фрески (сейчас это называется «боди-арт»). После сампо, но перед долгожданным обедом, над училищем разносится гул команды, призывающей всех строиться на организованное купание, и все маршируют на водную станцию. Нет смысла рассказывать, как реагирует всё училище на вид татуированного фломастером третьекурсника, вся спина которого исписана изысканными признаниями в любви к Гале, Свете, Наташе, Зюлейке, всепогодной буфетчице тёте Фросе и всей кафедре электротехники, пиратскими символами, секретными формулами и выражениями мечты служить после выпуска на Аральском море.

Также интересно во время сампо связать вредного дежурного по классу и положить его на шкаф. Правда, этот номер не прокатывает в присутствии старшины класса. А как-то раз Игорь Горелик – был у нас такой хохмач – взял, да и поспорил на сампо с Сашей Симоновым, что тот не успеет раздеться догола за одну минуту, причём точно подгадал время, и дежурный по училищу, проверяя сампо, вошёл как раз тогда, когда Сашенька закончил скоростное оголение и заорал победно: «Йе-есть!!! Йя-я победил!!!» Кап-раз только и сказал: «Ню», а выдрали потом старшину класса (кого ж ещё?).

А как-то раз прознали, что кэп (то бишь, начальник курса) собирается зарулить в ротную баталерку, и срочно побежали туда. А там курсантик-баталер сидел, весёлый такой парнишка; так вот, ему сказали, что если пукнуть на зажжённую спичку, то получится здорово. Он у нас вообще славился умением пукать сколь угодно долго, чем порой веселил всю роту (сейчас его бы а Книгу Гиннесса внесли). Он пердел «отбой» и «бери ложку, бери хлеб», не говоря уж о боевой тревоге. Говорю же – уникум. Короче, он попробовал, и получилось, и так ему это дело понравилось, что он полчаса стоял в позе археолога: чирк – пук, чирк – пук... И счастливо хохотал, покуда дверь не отворилась; и очередной пук, усиленный синей вспышкой пламени, влетел прямо в кэпову физиономию. Оторопевший кэп даже и не нашёл сразу, что сказать, выдав только: «Ну, Клокоцкий, вы новатор!»... И те, кто подглядывал из-за кэповой спины, выпали в долгожданный осадок.

Если дальше развивать эту непищевую тему, то можно припомнить, как притащил кто-то в роту такую весёлую финскую пластмассовую игрушку – коричневую сувенирную какашку. И баллончик к ней прилагался с соответствующим ароматом. Ну и кому на кровать подложили? Правильно. Конечно. Старшине роты, кому ж ещё. И попрыскали-попшикали. И обильно. А то как же.

Есть ещё такая штука, называется «тараканчик». Под простыню витиевато распускается катушка ниток, а свободный конец маскируется снаружи. Когда товарищ уснёт, тянешь за ниточку потихоньку, и товарищ во сне начинает вошкаться с боку на бок, чесаться и всё такое... словом, забавно. Шуточку с двумя стаканами воды мы принципиально не применяли, потому что это пионерские шалости, несолидно. А вот традиционный флотский «мешок» из двух простыней и одеяла, вычитанный у Колбасьева – этому трюку уже лет сто исполнилось, но традиции надо уважать, соблюдать и всячески поддерживать...

Однако всё же верхом пытливой мысли было… Ох, оно было! Ах, как оно было!.. В общем, сперва ведёшь неофита-первокурсника в курсантское кафе «Фрегат», к той самой всепогодной тёте Фросе, да-да, и там старательно кормишь его за свой счёт. Свежей сметанкой, кефиром, иными кисломолочными продуктами... И коржиками. И сочниками. До отвала. Причём карася выбираешь такого, который не крымский, чтоб местной флоры не знал. Это несложно: «Откуда, морячок?» – «Из Во-ологды (Сама-ары, Арха-ангельска)...» – «Худющий-то какой. После маменькиных-то харчей... Кушать, поди, хочешь?» Тот, насупившись, молчит. «Да ладно, братишка… Пошли-ка в кабак, угощу тебя. Меня тоже когда-то так же угощали…» И это, кстати, святая правда – насчёт того, что угощали. Ещё как угощали! Традиция стара, как училище. А когда карасик набивает своё пузцо кефиром и коржиками до отвала, ты ведёшь его в курилку, и лучше возле лаборатории номер два, где в вычислительном центре работают симпатичные выпускницы приборостроительного института, мечтающие выйти замуж за бравого лейтенанта; там угощаешь его, карася, вкусной сигареткой и как бы ненароком показываешь висящие прямо над головой огромные и сочные плоды шелковицы. Шелковица, надо сказать, очень своеобразно действует на человеческий организм, и сигаретка здесь нужна исключительно как катализатор. Шелковица – детонатор. В роли жидкого тротила-гексогена выступает всё съеденное беднягой-первокурсником, включая ещё и полкило катализатора. Ну, оно не сразу, конечно, а минут через пять-семь, но зато стопроцентно, и попытки преодолеть бесполезны. Вот парень залез на древо, сейчас наглотается всласть... шелковица сладенькая такая… О! А вон и девчонки с работы пошли, каблучками длинноногими цокают. Теперь нужно тихо отойти в сторонку, потому что путь их пролегает как раз мимо этой курилки... а нас тут не было. Сверху уже слышны тревожные стоны… Оп! А вот и результат. Бабах! Дррррррысь!!! Девочки, этот букет – вам. А командир 13-й роты глядит с соседней лавочки, курит и улыбается. Небось, годы курсантские вспоминает.

Потому как – чего особенного? Здоровая флотская подначка.

СТАРЫЙ ОСЕЛ МОЛОДОГО ВЕЗЕТ

Никогда не спал на посту. В смысле, в карауле.

Верите? Правильно.

Скажем по-другому: никогда не спал на посту номер один – у Боевого Знамени училища. Я не смог бы торчать два часа, не шелохнувшись и не уснув. Меня и не ставили. Боялись за Боевое Знамя.

Впрочем, если исхитриться, то можно выспаться и стоя. Вот он стоит, блестит бляхой – и спит. На груди автомат. Рожа суровая, напряжённая. Глаза открыты. А на самом деле спит. Главное – чтоб башка не отвалилась и не упала на гладкий блестящий мраморный пол. Со звоном. Как они умудрялись голову не ронять – не знаю. Не пробовал, не довелось.

А на стеллаже со Знаменем всё равно сигнализация. К дежурному по училищу выведена, который в семи метрах в своей рубке куняет. Проще говоря, хрючит точно так же, только сидя.

Зато меня всегда ставили на пост номер три. Гигантская территория. Учебные лаборатории, склады, кунги, заборы – всё это секретно, закрыто и опечатано. Есть где развернуться, есть где проявить себя. Я и проявлял пару раз. Как можно поймать корабль-нарушитель, стоя в карауле и охраняя береговые склады? Можно, братцы, можно. Чуть до стрельбы не дошло тогда... Но об этом как-нибудь потом.

На третьем посту груз ответственности – вот он, аж к земле придавливает. Пока всё обойдёшь – глядишь, полчаса и прошло.

Кто-то спросит: а на посту номер два? А пост номер два – это склад боепитания. Это вам не Знамя и не склад ОВиЛО, туда курсанта ставить нельзя. Там бабки-вохрушки с наганами стояли. Я как-то раз видел, как они в тире бабахают – олимпийцам-пистолетчикам на зависть.

Но мы же собирались про Тима, да? Ага, про Тима. Поехали.

…Тим лениво потряс видавший виды военный фонарик, чтобы он загорелся, и тускло посветил на «гитарку». Пластилиновая печать в целости, хвостик-сопля торчит. Всё нормально. Не спеша отошёл за угол склада, достал початую пачку «Золотого пляжа», воровато оглянулся и чиркнул спичкой. В ту же секунду за спиной услышал шаги.

Мгновение – и Тим сдёрнул с плеча автомат, щёлкнул предохранителем. Осторожно выглянул из-за угла. Прямо здесь – граница поста. Шаги стали звонче и уже напоминали стук, будто кто-то прогуливается в модных в те времена хиппейских пляжных сабо. Охрипшим от волнения голосом Тим грозно выдавил в темноту:

– Стой! Кто идёт?!

Молчание. И стук. Всё ближе. Прямо к складу ГСМ. Диверсант, больше некому. Смерть и разрушения несущий.

– Стой, стрелять буду! – Тим передёрнул затворную раму.

Клацанье громом отдалось в ушах, на долю секунды заглушив зловещую поступь. Фонарь на столбе кислым жёлтым конусом освещал пятачок диаметром пять метров. В этот пятачок, легонько постукивая копытцами, не спеша вошёл осёл. Обыкновенный осёл, с ушами. Тьфу. Адреналин мгновенно улетучился.

Ослов в училище (конкретных непарнокопытных, а не ослов вообще) было два. Точнее говоря – ослиц. Или ослих? Их звали Машка и Светка. Ежедневно, в любую погоду, независимо от праздников и выходных, они исправно выполняли стандартную боевую задачу: вывозили в бочках пищевые отходы с камбуза на свинодром. Рядом с телегой дефилировал специально выделенный для сопровождения матросик с кадровой роты. Если матросика почему-либо не было, ослицы без проблем доставляли жрачку свиньям самостоятельно, поскольку за годы вызубрили фарватер наизусть. В свободное время Машка и Светка без дела шлялись по необъятной территории, обгрызая пышную зелень газонов и наш незабвенный розарий. Неухоженные копыта были загнуты вперёд и вверх, как тапки у Аладдина. Лет через пять после описываемых событий Светку всё же застрелили в карауле при примерно схожих обстоятельствах.

В данный момент перед очами Тима находилась Машка. Грустные ослиные глаза располагали к философии и диалогу. Тим выкурил-таки сигаретку, почесал шершавый машкин нос и сказал дружески:

– Ладно, чмо вислоухое. Чего стоять, пошли вместе.

И пошли – тибетские странники – по маршруту, согласно табелю постам, проверяя по пути замки и печати. Тим подойдёт к двери, посветит тусклым лучиком на слепок, и Машка тоже смотрит, убеждается... До смены оставалось чуть больше часа.

И тут Тима пронзила гениальная мысль: а чего это я пешком хожу, аки дервиш, когда транспорт – вот он, рядом?

– А ну, Марья, стой так.

Тим забросил автомат за спину и лихо взгромоздился на покатую ослиную спину с упрямо выпирающими позвонками. Малость, конечно, непривычно без седла-то, а всё ж... Тем более что Тим до этого верхом вообще никогда не ездил – что с седлом, что без. Взял автомат, как предписано Уставом – на грудь, легонько пришпорил пятками рысака, опустил воображаемое забрало и произнёс голосом Айвенго:

– Н-но, родёмая!

Теперь дело пошло веселее. Новоявленный Росинант быстро усёк особенности нового маршрута, и управлять им было несложно. Машка возила Тима от объекта к объекту, останавливаясь точно перед нужными секретными дверями, а бдительный Тим, не слезая, проверял печати.

И вот, трусит, значит, Машка с этим рыцарем печального образа на спине от фонаря к фонарю, от склада к складу, как вдруг ржач из темноты – приглушённый и сдавленный, но всё же ржач. И обрывок фразы: «…ну, блин, Буцефал!..» Тим пришпорил скакуна на звук и смело проорал во мрак предписанное Уставом «стой, кто идёт».

Это были не искатели Святого Грааля и не гяуры-иноверцы. Это были начальник караула с дежурным по училищу.

Они оба – плюс сопровождающий караульный – лежали ровным рядком на газоне и в тихом экстазе дрыгали ногами. Ланселот озадаченно почесал в затылке, ловко спешился, перехватив автомат, и бодро доложил – благо рожу в темноте плохо видно:

– Товарищ капитан первого ранга, часовой третьего поста старшина второй статьи Тимченко. На посту без замечаний.

И тогда они совсем задохнулись в икоте.

Сидеть бы Тиму на знаменитой севастопольской гауптвахте со всеми вытекающими, но развеселившийся дежурный по училищу хлопал себя по ляжкам, приседал и не унимался:

– Ну… едрёптыть!… меня ещё никогда в жизни никто… так… не смешил! Гы-гыыы!..

И ушли обратно в караулку, громко и неприлично фыркая в темноту. А Тим побрёл дальше – печати проверять. Уже пешком. Верная Машка печально постукивала копытцами чуть в стороне. В отличие от Тима, она тяжело переживала конфуз. Ослы – они ведь всё-всё-всё понимают, и извилин у них куда больше, чем, например, у кенгуру. И даже чем у некоторых малокопытных двуногих.

ДАША СЕВАСТОПОЛЬСКАЯ

Про Севастополь всегда говорили (да и сейчас, наверно, говорят) – город камней, бляdей и белых бескозырок. Что есть, то есть. Конечно же, это не про всех подряд, но! – народный фольклор никогда не врёт.

А когда-то писал Лев Толстой о героине первой обороны Севастополя, о Даше Севастопольской... Продав всё своё нехитрое барахло, она накупила ткани и пустила её на бинты. В кислом пороховом дыму, под свист пуль и ядер, под душераздирающие стоны раненых и умирающих носила воду на позиции и бастионы, чтобы напоить бойцов, и отвага её, взращённая необъятной широтой русской души, не понятной французам и англичанам, стала эталоном, синонимом русской женщины-солдатки, отважно идущей вслед за отцами, мужьями и братьями в бой, когда на Родину нахлынет чёрная туча войны...

...Мы бродили по вечернему Севастополю. Не просто бродили – мы накручивали километры по указанному маршруту. Маршрут пролегал по знаменитому Историческому бульвару (в просторечии – по Историкам), от Панорамы Первой обороны Севастополя и Четвёртого бастиона, мимо танцплощадки «Сковородка», мимо памятника генералу Тотлебену, вниз к площади Ушакова и обратно. Нас было четверо: капитан-лейтенант с пистолетом – начальник патруля, и мы, трое курсантиков третьего курса со штык-ножами на белых ремнях. У всех – новенькие красные повязки на левом рукаве. Весна... пьянящий запах акаций и цветущего миндаля... Ещё с нами был сержант-милиционер, тоже с пистолетом, но без палки (их тогда ещё в природе не было) и без собаки.

Кстати, о памятнике Тотлебену. Герой обороны Севастополя, отвечавший за инженерную часть и невиданную в истории минную войну, генерал Тотлебен по национальности был немцем, исправно и образцово служившим России, как и огромное количество его соплеменников. За то и был поставлен ему большой и красивый памятник на Историческом бульваре – генерал Тотлебен, сняв шляпу и держа её в руке, глядит сверху на Ахтиарскую бухту, а вдоль постамента барельефные сцены из времен той обороны.... В сорок первом памятнику снарядом оторвало голову. Когда в Севастополь пришли гитлеровцы, они восстановили памятник, потому что, повторяю, Тотлебен был немец. Но фрицы маленько перестарались и увенчали голову генерала шикарной генеральской шляпой. Так и стоял генерал Тотлебен с двумя шляпами – шляпа на голове и шляпа в руке – до тех пор, пока заметили это дело, отсмеялись и уже после войны возвратили памятник в исходное нормальное состояние...

...Подходя к флешам Четвёртого Бастиона, мы услышали какую-то непонятную возню и чуть приглушённые томные стоны. Звуки доносились из кустов, буйно растущих по всем Историкам и обрамляющих ряды старинных окопов с историческими чугунными пушками. Каплей сказал «фас», и мы полезли в кусты смотреть. Картина, представшая нашим глазам, потрясла реалистичностью и романтизмом. В полумраке под истерический стрёкот цикад на орудийном лафете проходило практическое занятие по изучению очередной главы Кама-Сутры. Точнее – финальная часть оратории. Бравый мастросик со стоном отвалился от упёршейся в лафет томной красавицы и тут же сладко захрапел. Подруга продолжала стоять в позе, похожей на второй лафет, при этом ещё находясь в состоянии нирваны – живая иллюстрация к понятию «мультиоргастичность». Особый колорит добавляли белоснежные трусики и бескозырка, аккуратно разложенные на стволе исторической пушки.

Матросик оказался пьяным в готовальню. Красавицей занимался милиционер. В две секунды парочка была упакована и доставлена в отдел милиции на площади Ушакова. За матросиком (вернее, старшиной второй статьи) тут же приехала унылая и зловещая комендантская машина с тремя мордоворотами, и славный путь его лежал далее через дежурного инквизитора комендатуры и её КПЗ на мыс Хрустальный, на Севастопольскую гауптвахту, знаменитую своими жуткими порядками на весь военно-морской флот. Красавицу (всё же значительно более трезвую, чем бедолага-матросик) посадили в обезьянник, а музейный экспонат – вещественное доказательство с дула пушки – передали худющему старлею, дежурному по внутренним делам.

Разобравшись с парой обычных работяг-алкашей, дежурный решил перейти к красотке. Девчонка, чёрт побери, в самом деле была хороша – точёная фигурка, непонятно откуда взявшийся весной загар, аппетитные бёдра и высокая грудь, не знавшая лифчиков. Короткая юбчонка, босоножки на каблуке, распущенные густые тёмно-русые волосы и огромные пьяные глазищи. Плюс губы – на зависть Мерилин Монро.

Магдалина, подбоченясь, вызывающе глядела на дежурного и презрительно улыбалась. Мы находились тут же, с интересом ожидая представления. И представление состоялось!

– Имя? – строго вопросил старлей.

– Даша, – гордо сказала магдалина, вскинув вверх упрямый подбородок.

Ни дать, ни взять – пионерка-партизанка на допросе у гитлеровцев: «не знаю! не помню! не скажу!. И тьфу в рожу палачам.

– Это от слова «дашь», да? – ехидно поинтересовался мент.

– Паш-шол на хер.

Что ж, ответ, вполне достойный кающейся грешницы.

– Ну-ну... И не стыдно тебе?

Всё, что мог сделать старлей – это пристыдить. Статьи за проституцию у нас тогда ещё не было, а за бляdство и вовсе никогда не будет. Сажать же её на пятнадцать суток за банальное пьянство старлей, похоже, просто не хотел, откровенно и нагло ею любуясь.

– А чё мне – «стыдно»? Чё «стыдно»-то? На себя глянь!

– А я бляdством по кустам не занимаюсь, между прочим.

– А я чё, занимаюсь? Я занимаюсь, да? Чё ты мне шьёшь тут? А ну, докажи!

– А если докажу? – хитро улыбнулся старлей.

– А вот докажешь – тогда и посмотрим.

Нам было весело. Девчонка держалась на пять с плюсом. С другой стороны, она была противна в своём доморощенном юном цинизме.

– Ну, добро.