Макароны по-флотски

Николай Егорыч спокоен, как сто шаолиньских монахов. Он и не такое видал на своих лекциях по теории вероятности. Он знает, что ничего невероятного на свете нет. Так и говорит через раз: «Чудес на свете не бывает».

– А! А? А… Н-нет… м-м... н-не… – осознал, наконец, что не на эшафоте, и что обрезание было астрально-виртуальное.

Но осознал не до конца, а потому и дальше тупо смотрит в беспредельность сквозь всё, на что натыкается остекленевший взгляд. «ПИВА-А-А!!!» – истерически кричит его измученное лицо… нет, не лицо… не знаю, как это называется.

– Садитесь, пишите дальше, – профессор поворачивается к доске. – Продолжим; для описания суммы двух равновероятностных событий…

Бух! – Пельмень мешком шлёпается на место, ещё секунду тупо глядит вперед перед собой, потом глаза захлопываются, голова с кегельным стуком падает на стол. Свистящий вдох… ме-едленный выдох… всё, нирвана.

Постепенно засыпают и все остальные, кроме мужественного первого ряда и невозмутимого профессора.

Пэ-нулевое равно пэ-один плюс пэ-два… на пэ-энное… хррр… пссс…

А чудес на свете и впрямь не бывает.

СЫН ИНЧУ-ЧУНА

Папа у Гарика был начальником одной из самых что ни на есть ракетных кафедр в нашем родном Краснозвёздном мучилище, а потому пользовался определённым неограниченным почтением.

Сынуля, соответственно, тоже, но всё же в меньшей степени, поскольку балдобой был редкостный, и прозвище у него было Сын Инчу-чуна, а сокращённо – Анчутка. Коротко стриженые густые курчавые чёрные волосы, очки а-ля Джон Леннон (у нас называлось – «анчучьи очки»), питекантропский лоб, сутулая походка вразвалку и выпуклое пузцо в совокупности с гортанным высоким голосом и (мягко скажем) озорным характером – ну полный комплект. В голове – джинсы, диски, лэйблы, пиво и студентки. Поэтому на экзаменах он частенько выкарабкивался благодаря папиной фамилии.

Второй курс, зима, экзамен. Электротехника. Там самая, где мнимые единицы обозначаются буквой «j». Первый вопрос – «никак нет», второй – «не могу знать». Практическая задача – голый вася. Тонет конкретно, но тонущим себя пока что не ощущает. Пока что тонет всё больше экзаменатор – тройку-то надо ставить (там же папа!), а ставить вроде как и не за что: улыбчивый юноша с лицом цвета картофельной кожуры упорно не тянет даже на два балла. Как быть? Нужен дополнительный вопрос. Что бы такое спросить, чтоб наверняка ответил?

– Эм-м… ну вы знаете, что такое петля гистерезиса?

– (бодро и гортанно) Так точно! Щас принесу.

У препода челюсть на палубу – бумм!

Гарик смело шагает по лаборатории. Где-то она тут… Вот что значит фраза «щас принесу петлю гистерезиса», а? Рехнуться можно. Окружающие застыли – кто в благоговейном ужасе, кто в томном ожидании спектакля. Однако – ты ж поглянь! – несёт.

– Вот.

И кладёт на стол. Со стуком. Самую что ни на есть петлю гистерезиса в чистом первозданном виде: элемент обмотки ротора электродвигателя, он твёрдый такой и имеет вид квадратной петли с торчащими проводами.

Тут Гоголь нужен. Где Гоголь?! Гоголь – где?

Преподаватели на этой 21-й кафедре, как один, носили птичьи фамилии: Лебедев, Бакланов, Чижавко… Поэтому кафедра тоже называлась «птичьей кафедрой». Среди них, правда, был капитан первого ранга со странной для кафедры фамилией Самсонов, но зато Герой Советского Союза, камчатский подводник.

Любимым преподавателям-птицам от бессердечных придурков-курсантов порой изрядно доставалось: например, лимонно-жёлтый чижавкинский «запорожец» регулярно переносили руками и ставили между двух деревьев так, что не выехать ни взад, ни вперёд, а боком он ездить не умеет… Заметим: это вовсе не из-за личной неприязни, а исключительно от ненависти к совершенно непросекаемой науке.

Проходит ровно полгода; лето, и снова экзамен. Теперь он называется «Специальное электрооборудование кораблей». Та же кафедра, тот же экзаменатор, и всё тот же Сын Инчу-чуна… Сценарий – как по утвержденному шаблону: первый вопрос – ноль, второй – ноль, задача тоже ноль, но уже по Кельвину. И естественный дополнительный вопрос, на который Гарик должен, должен, должен ответить!

– Ну, вот это вот! Вот это вот – что?

И показывают пальцем на железный якорь от электромотора. Ну?!

Гарик молчит, морщит лоб, чешет под мышкой, дёргает ногой, но искомая извилина находится где-то не там.

– Ну же? Ну?!

Гарику истово подсказывают: за спиной у преподавателя тычут пальцем в погон на форменке, потому что у каждого на погоне приколот жёлтый и выпуклый металлический якорёк. Гарик силится понять, напрягается, и тут до него – уааа!!! – доходит. Он просветлённо кивает головой: мол, всё, понял, спасибо! Победно переводит взгляд на экзаменатора, принимает важный вид и – гортанно:

– Погон, товарищ капитан первого ранга!

ТОВСЬ... НОЛЬ!

(зарисовочка)

Эгейское море. УК (учебная каракка) «Смольный». 1979 год. Дальний-предальний поход из милого Севастополя в буйную Атлантику и обратно; звёздно-штурманская практика после трудного второго курса. Кубрик номер... а-а, ладно, номер кубрика уже не помню; в общем, тот, который возле поста «Надир» (это пост гироазимут-горизонт). Жара – как в Долине Смерти. Уныло ползающие стасики еле шевелят волосатыми ногами и антеннами. Тараканы то есть.

Слабым голосом бушмена, объевшегося тухлой слониной:

– ...Альфа Волопаааса – тооовсь... Альфа Волопаса – ноль... 44.39,5. Сииириус – тоооовсь... Сириус – ноль... 44.39,5. Вееега – тоооовсь... Вега – ноль... 44.39,5. Поляяяярная – тоооовсь... Полярная – ноль... 44.39,5. Бенетаааш – тоооовсь... Бенеташ – ноль... 44.39,5...

Дверь в кубрик распахивается:

– Так!!! Чем это тут занимаетесь?!

– (вскочив с рундуков) Тренируем, тащ кап третьеранга!

– Чего вы тут тренируете?

– Тренируем (ох, йё-ё!) командные слова при взятии высот светил!

И в самом деле: один с секстаном, а другой с блокнотиком и (почему-то) секундомером. Остальные кто где, по шхерам; самые свихнутые валяются на верхней и загорают: десять минут с ладонью на груди – и вот вам светлый отпечаток пятерни на коричневой шкуре. А эти двое в душном кубрике – абсолютно голые, но с секстаном, блокнотиком и секундомером.

Начальник курса выразительно стучит пальцем по лбу и выходит прочь. Из-за закрытой двери до него доносится:

– Юпииитер – тооовсь... Юпитер – ноль... 44.39,5. Вееерхний топовый огооонь – тооооовсь... (слышен идиотский смех) Верхний топовый огонь – ноль... 44.39,6.

– (обалдело) Шесть?!

– ДА!!! ШЕСТЬ!!!

И радостный гогот двух девятнадцатилетних болванов.

– Бетельгееейзе – тоооовсь... Бетельгейзе – ноль... Это чтоб окончательно не рехнуться на почве любви к мореходной астрономии. Противоядие такое. Клин клином. Потому что наверху светит солнце, а при слове «солнце» руки начинают машинально искать секстан, чтобы посадить его (солнце) на горизонт и, рыча от нежности к светилу, снять вожделенный отсчёт. Сорок четыре, тридцать девять и пять. Или шесть. Или в остервенении швырнуть секстан в самую ближнюю к нам, пышущую средиземноморским жаром звезду.

Кстати, довольно быстро лечится обыкновенным штормом, баллов семь уже вполне достаточно.

ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА

Ф-фууууух!

Как весело и легко на душе! Песня!

Третий курс! Вот оно! Доползли! Ура!

Позади штурманская практика на «Смольном», так что теперь я гордо ношу на груди жетон «За дальний поход». Начиная с нашего курса, эти жетоны изменены: вместо маленького изящного военно-морского флага с корабликом теперь выдают уродливые пятиугольные «щиты». Мы правдами и неправдами достаём и прикалываем на форменки значки старого образца, и нас за это не гоняют.

Вокруг Европы нас, увы, не провезли. «Смольный» пересёк Чёрное море, прошёл пролив Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, потом всю Средиземку; вышел в Атлантику через Гибралтар, полтора дня покрутился там среди солнца, волн и ветра, да и пошёл назад.

Одно из двух: либо мы проводили под килём нашу подводную лодку (то ли туда, то ли обратно), либо изображали для супостата этот процесс с целью сбития оного с толку. Вокруг летали «орионы» и «нимроды», кидали десятки гидроакустических буёв. Как оно было на самом деле, нам, понятно, не сказали.

В походе было много всякого, об этом можно рассказывать долго и с упоением (многое не для дамских ушей). На обратном пути зашли в болгарскую Варну, это тоже сплошные приключения и впечатления. Так что теперь мы заправские мореманы с обросшими ракушкой задницами, и жетончики «За дальний поход» сигнализируют об этом каждому встречному. «Карасня» глядит на нас с завистью, старшекурсники – с безразличием.

НА МОЁМ! ЛОКТЕ! ТРИ ГАЛКИ!

Я ТЕПЕРЬ! НЕПРОСТОЙ! ОРЕХ!

РАБОТАЮ! ИЗ-ПОД! ПАЛКИ!

РАБОТАЮ! НА! СПЕХ!..

Ежеутренние три километра теперь тьфу, семечки. Почти не напрягаясь. Кончились муторные науки из общего комплекта «верхнего» образования (ну, почти кончились), и пошла специальность. Пошли боевые средства флота (БСФ): пушки, торпеды, мины, баллистические ракеты. Пошло-поехало устройство наших профильных крылатых и зенитных ракет с основами теории построения их систем управления. Средства связи. Средства радиолокации и радиоэлектронной борьбы. Тактика флота. На кораблевождении мы изучаем современные радио-технические приборы систем «Лоран-А», «Лоран-С», «Декка» и всякие прочие. Вместе с тем нас постоянно тренируют в объёме пройденного на первых двух курсах – штурманские прокладки, обсервации всеми доступными способами и ведение навигационного журнала. Мы уже не просто плаваем, мы уже ведём свои «корабли» для применения оружия. Это немножко похоже на интересную игру, где уровень «понарошки» всё ниже и ниже. На приборе Казанцева мы учимся расходиться со встречными кораблями и судами. Нас учат действовать быстро и точно, а основной стимул всё тот же: двойка – и всё, нет увольнения в город.

Мы изучаем всевозможные пусковые установки. Капитан первого ранга Росихин по прозвищу Ваня-Коммунист:

– ОТ МОИХ ЛЕКЦИЙ МОЖЕТ ОСВОБОДИТЬ ТОЛЬКО СМЕ-Е-ЕРТЬ! МОЯ ИЛИ ВАША!!!

Торпеды… ах, красавицы! Капитан первого ранга Косиков не умеет выговаривать шипящие («Кофиков»):

– Фто вафа ракета? На ракету поффыф – она и зарвавеет. То ли дело торпеда. Кормилица!

И он демонстративно обнимает торпеду СЭТ-65. Ефё бы, она и впрямь крафавица нафа.

Вот они, крылатые ракеты! Вах! Само совершенство… «Термит», «Малахит», «Аметист», «Базальт»… И зенитные – «Волна», «Шторм», «Оса»… Мы их щупаем, трогаем, мы их разбираем и собираем, мы ползаем по схемам, восторгаясь их умными мозгами и технической законченностью. Они приводят нас в трепет. Мы становимся натуральными милитаристами, мы напеваем песенки типа «Медленно ракеты улетают вдаль» и «На ракетную стрельбу – пуговицы в ряд». Нам нравится приобщение к разрушительной силе корабельного оружия. Мы крутим артиллерийские установки и жмём кнопки систем управления огнём – «Барс», «Турель», «Рысь», «Вымпел»... Мы уже знаем, что на корабли вот-вот начнут ставить АК-100 «Лев», а может, и уже начали ставить.

Мы наблюдаем полёты «яков» с крейсера «Киев». Он стоит на рейде точно напротив училища и выпускает самолёты. Мы гордимся своим флотом. Он океанский, он может всё и везде. Мы совершенно не задумываемся, почему наша страна построила такой океанский флот, который еле-еле удаётся содержать. Нам всё ясно: США и НАТО – вероятный противник, супостат, которого надо раздолбить по первой команде, и точка. Они несут угрозу миру, и никого из нас не интересует, почему у нас подводных лодок вдвое больше, чем у американцев, а замордованность экипажей у американцев как минимум вдвое меньше. Мы пока просто не знаем об этом.

Радиоэлектроника, основы вычислительной техники, теория автоматического регулирования, специализированные цифровые вычислительные машины… Всё это для одной конечной цели – для того, чтобы крылатая ракета смачно влепилась точно в борт вражеского корабля. Мы смотрим секретные учебные фильмы и трепещем от мощи оружия, которое скоро (уже скоро!) получим в свои руки.

Много новых наук на третьем курсе, ох много. Неожиданно выясняется (хоть пока и не столь явно), что спать на лекциях первого и второго курса надо было меньше… Да ладно, чихать! Выучим! Разберёмся! Подумаешь...

А что там насчёт самой главной кафедры, то бишь кафедры марксизма-ленинизма? А вот: политэкономия капитализма во всех его диких проявлениях и политэкономия социализма во всех его ярких преимуществах. Кое-какие логичные вопросы, возникающие у некоторых особо умных, жёстко пресекаются преподавателем. Ещё бы: капитализм – это империализм, источник войн, а социализм завтра станет коммунизмом и принесёт мир всей планете. Кто не понял, поднять руки! Поднятых рук, разумеется, нет.

Пошли первые курсовые проекты. Изобретаю четырёхракетную пусковую установку для «Осы-МА». Ваня-Коммунист чешет в затылке: «Ну, давай, сынок, давай. Главное – придумай, как сделать безударный старт ракет». А чего тут думать! Вот тут противовес, тут ещё один, вот здесь пусковая балка будет вот такой, плюс дополнительный кронштейн… И скорострельность комплекса сразу возрастёт вдвое. Ай да я!

На физподготовке ко всему добавился рукопашный бой. Тут разочарование: как-то мало и вскользь, деревянные ножи всё больше заменяются турниками и брусьями. А гимнастику я ненавижу по-прежнему. Проблемы у меня с гимнастикой… я обожаю плавать и нырять, а меня гонят на турник делать «склёпку». «Склёпка» у меня не получается ни фига. Гадство.

Платят нам уже 15 рублей 80 копеек в месяц (и так будет до самого выпуска). И увольнений прибавилось. Нас уже пускают и по средам. С 18.30 до «нулей» Севастополь наполняют наши бескозырки и фуражки старшекурсников. Ничего, ничего, скоро и мы наденем «мицы» (так мы называем мичманки, в которых ходит четвёртый и пятый курс – в принципе, это обычные офицерские фуражки, только ремешок обычный чёрный, а не плетёный).

Я в меру ушит, форма больше не сидит мешком. У меня есть ещё одни брюки – из тяжёлого шинельного сукна – это неимоверные клеша, которые я норовлю напялить по любому поводу. Командование факультета и роты регулярно устраивает «шмоны» на предмет перешитого и неуставного обмундирования, которое изымается (с раздачей слонов и пряников), но вскоре упрямо появляется снова. Нам уже можно носить «канадочку», а ещё мы приближаем себя ко вступлению в офицерскую касту тем, что втихаря учимся играть в преферанс и красиво цедить мадеру сквозь зубы.

А ещё у меня шитая бескозырка. Старшекурсники и офицеры заказывают себе шитые фуражки у нашего училищного мастера-пенсионера (он же наш училищный фотограф и, кстати, служил где-то на Камчатке), а я взял да и заказал себе бескозырку. После меня пошли заказывать и другие. За ушитые своими собственными корявыми ручонками «бески» нас всегда нещадно пороли, а тут придраться не к чему. Вроде всё по уставу, а красивая, не то что выдаваемый «блин-презерватив» (белая) и «седло-аэродром» (чёрная).

Если кто-то думает, что на третьем курсе перестают отчислять, то он ошибается. Другое дело, что отчисления по неуспеваемости прекратились совсем. Только за дисциплинарные дела – всё те же самоходы, пьянки и переодевания «в гражданку». Почему-то отчисляют не «из училища», а «от училища». Так и звучит над плацем при зачитывании очередного адмиральского приказа: «Курсанта Масленникова отчислить от училища и перевести на Черноморский флот».

А ещё у нас новый начфак. Пал-Петрович Головаш ушёл на заслуженный отдых, на пенсию. Ему давно уже пора. Бросил последний бычок на клумбу под нахимовский пьедестал, точным и красивым движением руки отдал факультету честь… Факультет грустно промычал хором: «До свидания, тащ тан пер-ранга!..»

Новый начфак тут же получил кличку «Отоматик лавер» (была такая диско-песенка у группы «DD Jackson») – за роботоподобную походку, такое же роботоподобное отдание чести и роботоподобную речь. Сравнения с Пал-Петровичем новый начfuck не выдерживал.

Звучит команда «отбой», и тут же включается радиотрансляция. Вечернее изучение иностранных языков на сон грядущий. Расчёт верен: в просоночном состоянии перед засыпанием оно лучше усваивается мозгами. Сначала пятнадцать минут английского женским голосом. Потом – «Гутен абенд, либе геноссе!» Это стало уже настолько привычным с самого первого курса, что когда радиотрасляция однажды сломалась, в кубриках уснуть не могли, вертелись и сопели в койках. Ночные курсантские уроки ин-яза – это посильнее, чем «Спокойной ночи, малыши».

До третьего курса у нас были старшины рот и замкомвзводá со старших курсов. Теперь все свои. А у меня по-прежнему чистые погоны без «соплей», то есть без старшинских лычек. Если честно, я и не рвусь. Тут бы за себя научиться отвечать, подчинённых мне пока совсем не хочется. Да и не предложат мне, потому что я регулярно совершаю мелкие нарушения воинской дисциплины. Мелкий раздолбай я, вот что. За это не отчисляют, за это просто всю дорогу наказывают. Ну что поделать, если уж такой вот я весёлый раздолбай-повеса… Вот стану офицером – сразу буду серьёзным и правильным.

Стану, судя по всему, уже скоро. Через два года с хвостиком. Недолго осталось! Уже сны снятся, как иду я в парадной тужурке с галстуком, и кортик по левому бедру шлёпает…

А пока – крылатые ракеты днём и весёлое времяпровождение по вечерам среды-субботы-воскресенья. У нас кое-кто уже женился, кое-кто уже детей нянчит в увольнениях. Ну-ну. Основной массе пока достаточно ни к чему не обязывающей романтики. С девчонками, с пивом и портвейном «Приморским». Третий курс, «Весёлые ребята».

Летом нас ждёт катерная практика. Будем учиться водить катера. Сдадим на самостоятельное управление катером и шлюпкой. Сходим в катерный поход вдоль крымских берегов. А потом – на боевые корабли. На месяц. Там из нас будут вылеплять нечто похожее на мичмана.

Но шитую фуражку я себе уже заказал. Две, чёрную и белую. Эх, «Весёлые ребята»!

О СТРЕЛЯНОЙ ГИЛЬЗЕ

– Далее.

– Далее... – Чуня почесал в затылке. – Далее ведущий ролик обкатывается вот по этому копиру, и снаряд досылается в ствол. Замок закрывается.

– Хорошо.

Седой препод кафедры боевых средств флота и дисциплины «Артиллерийское оружие надводных кораблей», просолённый и пропитанный пороховой гарью капитан первого ранга жестом остановил уверенный доклад.

– Садитесь на место, Чуйков. А продолжит... а продолжит нам курсант Сюракшин.

Третьекурсник Сюрашка встал и обречённо побрёл к доске.

– Напоминаю вам, вновь проснувшемуся натюрморту, что мы тут сейчас обсуждали вопрос производства выстрела из артустановки АК-726, – сказал седой препод, едва заметно усмехаясь уголком рта. – И застопорились на закрытии замка.

Сюрашка и в самом деле только что проснулся. С трудом. Ещё бы, первая пара, понедельник.

– Ну-с? Что происходит далее?

Это ненавистное слово «далее»... Сюрашка, кусая губу, напряжённо смотрел на разрезной макет знаменитой флотской семидесятишестимиллиметровки.

– Далее... далее эта... ну, контакты попадают вот так на капсюль, и там воспламеняется...