Помоги проекту - поделись книгой:
Кидали обычные осколочные, РГД-5. Как и полагается, была пара моментов, когда мгновенная реакция лейтенанта-морпеха спасала жизнь присутствующим – и бросающему, и зрителям. Ну, и самому лейтенанту, конечно. Потому что некоторые люди так уж устроены – осознание разрушительной силы, заключённой в железяке, которую сжимаешь в руке, либо расслабляет пальчики (и граната с выдернутой чекой печально упадает на землю-матушку), либо нервно сжимает их мёртвой хваткой, из-за чего бросок не получается, и в результате кикса граната опять же упадает возле горе-метателя. Совсем как в анекдоте:
– Так... сжимай... усики разгибай и выдёргивай... давай!
– Нате, тащ лейтенант!
Но я не про это хотел. Я про танки.
Вернее, про обкатку танками.
То есть тебя укладывают в продолговатый «недоокопчик» глубиной примерно в пядь и потом едут по тебе танком. Задача: сильно не обосраться и после того, как танк над тобой проедет, метнуть в него гранату. Ничего сложного, но доносящиеся из-под танка вопли «мама!» подчас заглушали лязг гусениц. Понятно, что это исключительно по причине первого раза. И для подавляющего большинства единственного в жизни.
Танк назывался ПТ-76, то есть плавающий, но гусеницы у него самые что ни на есть настоящие. И броня, и пушка, и всё прочее. Из башни танка в открытом люке торчит по пояс фигура командира танка в чёрном ребристом шлемофоне, и он посредством ТПУ поясняет мехводу, как сделать так, чтоб ненароком не переехать психующего в окопчике курсантика, который изо всех сил слился с землёй, сжимая вспотевшей ладошкой гранату.
Граната, конечно, была не настоящая. Деревянная болванка, окованная стальным цилиндром. Такие даже в любой школе были, ими кидались при сдаче норм ГТО. Не уверен, уже не помню, но, кажись, они были примерно полкило весом.
Танк проезжает; командир танка оглядывается и смотрит назад (не расплющили там подопытного?), а подопытный через больший или меньший промежуток времени исступлённо швыряет гранату, коя глухо стукается о танковую корму или падает сверху на броню моторного отсека. Или возле танка – ибо у нас всегда есть будущие офицеры флота с кривым глазомером и руками из жопы. Вне зависимости от результатов броска зачёт считается сданным, потому что главное – чтобы танк по тебе проехал, а ты обкакался не более чем на сто пятьдесят (если мерить в граммах). И вот так по одному, по одному, а нас там было почти триста человек. Жара, пыль... А мы, кстати, тогда ещё белую робу носили.
Стоп. Я сказал – «человек»? Прошу прощения. Не человек, конечно. Курсантов.
Короче, ездит этот танк туда-сюда по этому конвейеру, и смотреть на всё это интересно ну максимум на первых двадцать, потом надоедает. Народ лежит в сторонке на земле и задумчиво курит, наслаждаясь тем примечательным фактом, что вот ведь какой момент удивительный, аж до невозможного расчудесный, что почему-то не заставляют ни ползать, ни бегать.
И тут занимает окопчик очередной курсант... ай, не скажу фамилию. Какая разница? Пусть это будет просто курсант по прозвищу, ну, допустим, Пряник. Вкогтился в гранату и вперился взглядом в громыхающий танк, который вот уже в семидесятый раз тронулся и поехал одним и тем же маршрутом длиной в сто метров.
А когда на тебя едет танк, и ты нормальный мужик, то в тебе просыпаются сразу и Паршин, и Цыбулько, и Красносельский с Одинцовым. И все панфиловцы числом двадцать восемь. Потому что ну просто до боли в челюстях хочется швырнуть эту гранату в рычащую и попёрдывающую выхлопом здоровенную железяку, пока она на тебя не наехала и не раздавила. Однако правилами зачёта это не предусмотрено – железяка не давила, а просто ехала.
Жара; командир танка в свои ларингофоны сказал мехводу, что вот, мол, всё нормально, что вполне безопасно проехали по очередному гранатометателю, и устало стянул с головы осточертевший шлемофон. Ну, всего-то буквально на полминутки – вспотевшую башку ладонью вытереть. Вот тут-то ему в самый кумпол пряниковская граната и прилетела.
Тук!
И он безвольным мешком свалился внутрь башни, напоследок успев матюкнуться так, что перекрыл рокот боевой машины, и что слышно было, наверно, аж на Мекензиевых горах. Его замотали бинтами и заменили на другого, который не только не снимал шлемофон, но ещё и застегнул его по всем правилам.
Потом здоровенный рыжий капитан, подводя итоги зачёта, особо отметил действия курсанта ... м-м... Пряника, подчеркнув исключительную точность и мощь его броска. Посмеиваясь при этом.
А потом нас опять повели куда-то бегать, ползать и стрелять до самого ужина. Две недели практики в морпехе для будущего морского офицера-ракетчика – это не хухры-мухры. Жуть египетская. Уважаю морпехов. Даже побаиваюсь слегка.
ПРИКАЗАНО ВЫЖИТЬ!
Шлюпочного похода после первого курса не было. А жаль. Было бы здорово прогрести вдоль красивых крымских берегов, да ещё и под парусом. Что-то там где-то в планах учебных переклинило, и не пошли мы вдоль Чёрного моря шлюпарять.
Зато практика на крейсере была ого-го. Традиционный «Мандариновый поход». Да с тремя пожарами. Планировали, кроме Новороссийска, Поти и Батуми, на обратном пути зайти ещё и в Одессу, но командир корабля капитан первого ранга Миленко (который лично тушил третий пожар в посту РЛС «Кливер»), плюнул и велел повернуть в Севастополь, пока совсем не сгорели.
На «Дзержинском» я написал свою первую нормальную песенку «Старый крейсер». Писал, в общем-то, просто так; матросы переписывали её себе в дембельские альбомы, я потом про неё вообще позабыл, и лишь в мае 2010 года неожиданно узнал, что она попала в шеститомник «Крым в поэзии», и что составители сборника автора песенки по Интернету с фонарями разыскивают… Но не будем забегать вперёд.
После крейсера был морпех; за две недели нас практически отучили передвигаться шагом – там у них всё либо ползком, либо бегом. Там я впервые узнал, что такое горящий напалм и увидел, как воздействует на человеческую голову пуля калибра 5,45 мм. Морская пехота – это, как сейчас принято выражаться, «жесть».
Каждую неделю у нас кого-то отчисляют. Из нашей роты, из других рот и с других факультетов. Отчисляемого всегда выводят перед строем; он уже пришил матросские погоны и сейчас отправится на действующий флот. Замначфак по политической части (кличка Бульдог) долго перечисляет о нём всё плохое, что только может припомнить и придумать. Все угрюмо молчат. Грустное зрелище.
Чаще всего отчисляют за пьянки, за самоходы, за «переодевание в гражданское платье» и прочие залёты по дисциплине. Реже – по неуспеваемости. Что ни говори, в военном училище трудно «не успевать». Вся система заточена на то, чтобы ты успевал. Притом так, чтобы тебе минимум восемь часов сна оставалось. Сон – это святое. Нахождение после отбоя не в горизонтальном положении очень не приветствуется.
И всё равно хочется спать. Больше по привычке, оставшейся с первого курса. Что называется, «из принципа». Организм адаптировался, окреп. Психика тоже, однако нужно очень постараться, чтобы не вырубиться на первой паре. По-прежнему идут общеобразовательные науки – всё те же высшие математики и физики, добавился сопромат – всякие балки-укосины и эпюры их напряжений. Офицер запаса Рубен Альбертович Бадальян, увлечённо рассказывающий нам про ледебурит и аустенит, для меня сейчас самый добрый Оле-Лукойе. Двойки на летучках и лабораторных работах всё же заставляют кое-как учить ненавистный предмет. Будут двойки – не будет увольнений по субботам. А Севастополь тянет, манит, и зовёт. В Севастополе много всякого.
Я влюблён в этот город. Нет равных ему. В нём даже воздух особенный. У меня спирает дыхание от радости и счастья, когда я иду его улицами. Но расслабляться нельзя ни на минуту, ибо в Севастополе самая злобная комендатура из всех флотских комендатур. Шестьдесят с лишним патрульных групп шныряют по городу, и каждой из них поставлен жёсткий план. Если план не будет выполнен, группа останется в комендатуре, а утром отправится на гауптвахту, на мыс Хрустальный. Про это заведение рассказывают страшные истории, я туда не хочу, а поэтому зорко сканирую окружающую меня объективную реальность. Едва завидев патруль, я прячусь в переулках, я перехожу на другую сторону улицы и вообще стараюсь ходить огородами, тропами Хо-Ши Мина. Сны про то, как убегаю от патруля, ещё лет тридцать потом будут сниться.
Гулять по городу в «гражданке» ничуть не безопасней. Вычислить военнослужащего срочной службы, переодетого в «гражданку», проще простого (надо всего лишь знать как). Да и особо не занимается тут никто вычислениями – сцапали, привезли в комендатуру и там разбираются; если товарищ оказывает сопротивление, то набили морду и связали, а утром выясняется, что это студентик, который сдуру, вопреки моде, зачем-то постригся под аккуратную «канадочку» (ещё и дешёвые тёмно-синие носки надел по причине студенческой бедности). А младшие курсы у нас вообще пострижены под полубокс. Чтобы патрулям проще было. Сколько раз я бегал от патруля – я уже и не помню. Много. И будучи патрульным бегал, только не «от», а «за». Куда ж деваться, служба… Впрочем, в погонях «за» мы не очень-то напрягались. Не выкладывались, так скажем.
Ещё мы изучаем электротехнику, которая чуть позже превратится в спецэлектрооборудование. Грызём теорию устройства и живучести корабля. Тушим всякие пожары на УТК – на специальном учебно-тренировочном комплексе, там же боремся с затопляющей отсек холодной водой.
Мы уже начинаем что-то понимать в жизни и в службе, благо рядом всегда много старшекурсников, а также офицеров-воспитателей-преподавателей. Многие из них служат прекрасным примером, каким надо быть, некоторые наоборот. Это очень яркие и запоминающиеся примеры. Не хочу останавливаться на вторых, но они тоже нас учат – как хорошему, так и плохому. Впрочем, всё на свете относительно… А ещё есть Учителя с большой буквы. Мы их боготворим, безумно уважаем, любим, побаиваемся и ловим каждое их слово. Жёсткие, справедливые, мгновенно принимающие решения, харизматичные, и в то же время добродушные, ни в коем разе не самодуры. Великолепно знающие своё дело. Широко известные на действующем флоте. Кандидаты наук, доктора, профессора. Капитаны разных рангов. Бывшие командиры кораблей, бригад, дивизий, бывшие флагманские специалисты. Старые, помоложе и вообще без возраста. У некоторых в Системе учатся их дети. Им от папаш всегда достаётся больше, чем другим, и мы это видим.
А я уже не десятый по списку. Я теперь 12409: Володю Бессмертного отчислили за пьянку ещё на первом курсе. Кроме него, отчислены Витя Луковский, Шура Сташкевич и Серёга Кудрявцев (наш старшина класса), все трое за самоход и пьянку. И ещё: две роты нашего факультета объединили, отправив один из двух наших классов на второй фак. «Аз»-роты больше нет, а есть одна 12-я рота – четыре взвода-класса примерно по тридцать обормотов в каждом.
Пошла мореходная астрономия. От азов и до… В общем, до. Кораблевождение мы будем изучать все пять лет. Равно как и морскую практику. Мы будем командирами стартовых групп и батарей (и вахтенными офицерами), потом командирами боевых частей, старшими помощниками и командирами кораблей. Потом будем командовать соединениями – бригадами, дивизиями и флотилиями. И флотами. Это в идеале. А не в идеале может быть по-всякому. Кроме того, мы уже знаем, что можем попасть служить и на берег – кому-то ведь надо готовить ракетное оружие для кораблей на берегу. Из Черноморского высшего военно-морского училища попадают даже в Байконур. Пути неисповедимы.
Вместо ужасной «истории КПСС» теперь марксистско-ленинская философия. Что-то совершенно непонятное, потому что постоянно свербит ощущение какой-то жуткой притянутости за уши. То ли нас к этой науке за уши притягивают, то ли её к нам. Экзамен у деды Миши Бурова – совсем не то, что у Шуры Токарева. Когда он узнал, что я с Камчатки, он всплеснул руками и поставил мне четвёрку без вытягивания билета (и соответственно, без моего ответа на вопросы), то есть сразу. Ему было меня жалко – Камчатка же, тьмутаракань какая. Через полгода на летней сессии я вытащу (у него же) билет, по которому не смогу рассказать ну вообще ничего, полный ноль, и он всё равно с состраданием поставит мне тройку. Паренёк камчадал ведь, бедный голодный ребёнок, затянутый в чёрный кожаный ремень с надраенной бляхой...
А ещё есть у нас такой предмет: этика и эстетика. Две лекции за первый семестр, две за второй. Флотский офицер должен уметь грамотно пользоваться всем этим несусветным набором из кучи тарелок, вилок, бокалов и рюмок в присутствии иностранцев... Практических занятий с поглощением почему-то не было.
Мы по-прежнему ходим в белой корабельной робе. Мы ещё не знаем, что будем последними, кто её носил. Мы гордимся ленточками своих бескозырок, на которых написано «ВВМУ им. Нахимова». Мы с пренебрежением смотрим на курсантов других училищ «системы» – впрочем, это обоюдно, но наша бурса издавна славится своим особо высокомерным отношением ко всем окружающим. Мы об этом пока не задумываемся. А может, и не задумаемся никогда.
Строевые смотры, строевые прогулки, строевые занятия. «Выше ногу!!!» Уй, ё… «Тяни носок! Равнение в шеренгах!!!» Надоедает, и это очень мягко сказано. Не все из нас понимают, зачем это нужно. Я тоже не понимаю. Пройдёт сколько-то лет, и мне станет ясно, что без этого не может быть никакого войска. Дисциплина бывает осознанной и неосознанной – так вот: строевая подготовка направлена на повышение уровня именно неосознанной дисциплины. Автоматической, которая в подкорке. Она даст свои плоды в реальном бою. Ну и, конечно, на парадах – например, на параде 7 ноября и 9 мая, когда мы лихо маршируем по улице Ленина на площадь Нахимова, мимо памятника нашему Пал-Степанычу и дальше вдоль Приморского бульвара и по Большой Морской. Мы умеем красиво маршировать с автоматами в руках, нас научили довольно быстро.
Мы все пишем рапорта. До нас довели, что наша страна выполняет интернациональный долг в Республике Афганистан, и мы все пишем рапорта. Некоторые курсантики делают это, повинуясь инстинкту стадности, но я и по сей день уверен: абсолютное большинство из нас в самом деле искренне хотели на настоящую войну. Когда количество поданных рапортов стало пугающим, начальник училища вице-адмирал Соколан построил училище на Большом плацу перед учебным корпусом номер один. Из его речи мы поняли, что мы опупели, и что в Афган никому из нас не светит. Адмирал доходчиво объяснил почему, и он был триста тридцать три раза прав. Однако двое ребят всё же нашли способ: ушли в самоход, нажрались водки, специально «залетели» в комендатуру, чтобы их отчислили, и в итоге всё ж таки оказались там, «за речкой».
В увольнение нас пускают по-прежнему только по субботам и воскресеньям, но платят уже больше – десять рублей восемьдесят копеек в месяц (а на первом курсе было на трёшку меньше). Папы-мамы присылают денежные переводы, а севастопольцев сердобольные родители подкармливают через клубный забор. Вечером там легко застать курсантиков, хлебающих борщ ложкой из кастрюли прямо через решётку, а кроме того, подкармливают и тех, у кого родственников в Севастополе нет. Это называется «прибыл караван». Многие севастопольцы берут иногородних друзей, что говорится, на постой. Меня приютил Андрюша Быченков, а потом Серёжка Ковалевский – это в одном и том же доме номер девяносто семь по проспекту Генерала Острякова, «на Суперах», напротив 22-й школы.
Кто куда – а я пошёл и записался в КТЭМ «Шутки в сторону». Это курсантский театр эстрадных миниатюр. КТЭМ – гордость училища. Задача КТЭМа проста: каждые три минуты зрительный зал должен ржать. Шуточки КТЭМа порой, что называется, «на грани», а кроме того, в персонажах всегда узнаются ненавидимые в разной степени училищные персонажи, носящие погоны разных рангов и клички – Ара, Шнурок с Подшнурком, Гюльчатай, Геббельс, Мохнатое Ухо, Рыжий Ганс, Клапан, Фантик, Пух, Марабу и многие прочие. В КТЭМе весело и интересно, а ещё это возможность быть освобождённым от большой приборки в субботу и от малой в воскресенье. КТЭМ в клубе, а в клуб приходят девчонки – курсантский драматический кружок, танцовщицы и кто-то там ещё. Именно в это время начинаются первые мои попытки что-то писать в рифму. Эти тетрадки у меня бережно хранятся на книжной полке и по сей день...
Ко мне приезжал отец. Когда-то он учился в этих же стенах, а теперь он капитан второго ранга и командир корабля ПМ-150 (это ПРТБ) на Тихоокеанском флоте. Через неделю мне рассказали, что в беседе с командиром роты (вообще-то правильно говорить «начальник курса»), батя велел ему драть меня крепче, чем других, и требовать больше, чем с других. Я тогда ещё подумал, что на его месте я бы, наверно, сказал то же самое, хотя мне вовсе не кажется, что меня драли сильнее прочих.
У нас в роте навалом всевозможных уникумов. Рассказать обо всех не позволяет формат, а выделять кого-то особо не стану, чтобы не обижать оставшихся. Но, честное слово, были такие орлы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Разве что за рюмкой чая адмирал Женя Ирза или капитан первого ранга Серёга Слюнкин (да и любой из нас!) может долго чесать о нашей роте, которая, кстати, вовсе не была такой уж уникальной (хотя – единственной и неповторимой).
Опять эти расчётно-графические задания… ненавижу. Скорее бы кончалась вся эта дребедень, и начиналась специальность. Хочу ракет, торпед и пушек!!! Не хочу теорию вероятностей!!!
Наш командир роты – капитан-лейтенант Телегин Владимир Иванович. Мы над ним смеёмся, мы его пародируем, пользуясь тем, что поводов – груда. Почти ни у кого из нас не хватает мозгов представить себя в его шкуре. Никто из нас не соображает, что пережить то, что было на БПК «Отважный» – это не бутылочку тёплого портвейна в подъезде вылакать. Поймём потом, да. Все поймём. Все до одного. Наверно. А пока – увы, ещё не время. У-вы.
Две галки на рукаве – это всё же не одна. Теперь можно смело рассчитывать на контакты с противоположным полом. Можно втихаря немножко ушить фланку и бескозырку, подразогнуть бляху, подрасклешить брюки и подрезать ранты на хромовых ботинках. Мы уже не караси, хотя и не так уж далеко оторвались от «без вины виноватых». По-прежнему больше всего на свете хочется только двух вещей – есть и спать.
Второй курс – очень трудный курс. Поэтому в курсантском фольклоре он так и называется: «Приказано выжить».
Я стану лейтенантом или нет? Стану. Стану, и точка.
ПРО ПЕЛЬМЕНИ
Эх! И заступил-то я в дежурное подразделение, и попал-то я в дневальные по охране клуба. Клуб у нас здоровенный: два этажа и скверик вокруг. Народное и флотское достояние. Вдруг упрёт кто? Просыпается утром училище – бздынь, а клуба нет. Сразу децимация. Поэтому я бдил. Ходил-бродил вокруг клуба, вперив взгляд в сумерки пасмурной южной ночи, а левая рука на рукоятке штык-ножа, дабы шпиён врасплох не застал. Второкурсник есть существо, остатки бдительности не растерявшее.
Географически клуб расположен замечательно: он у самого забора, за которым днём и ночью кипит такая интересная и увлекательная гражданская жизнь. Впрочем, ночная жизнь, бывает, кипит и по нашу сторону забора; сразу возле клуба торчит учебный планетарий кафедры кораблевождения, и заведующий этим планетарием капитан-лейтенант Пудин частенько пользует там лаборантку Вику, включая для неё то гавайский небосклон, то Багамы, то Таити... но это, несомненно, не более чем грязные слухи.
Также возле клуба, опять же впритык к забору, в ту пору велось строительство летнего плавательного бассейна, уже и яму огромную выкопали, и шлакоблоки штабелями. А под самым забором (с нашей, с училищной стороны) помещался здоровенный квадратный железный чан с сухим цементом. Он туда был вот прямо так насыпан. От непогоды цемент прикрыли вощёной бумагой, концы по краям чана закрепили, и эта бумага от дождика и солнышка натянулась, как кожа на барабане. Всё это прямо под забором, повторяю.
Ветер в Севастополе осенью препротивный. Он вонзается во все щели бушлата, он холодный и злой. Огибаю угол клуба – прямо в морду. Заворачиваю за следующий угол – то же самое. И так четыре раза. Повернул назад – всё равно вмордувинд. Непостижимо. Плюс морось премерзкая. Давно стемнело уже. Осень, осень…
Встал за углом кормой к ветру, сигаретку прикуриваю и думаю – когда уже Стас из самохода приползёт? У Стаса неподалёку от училища сестрёнка Карина проживает. А Стас – это не имя, это состояние души. Он вообще-то мой тёзка, фамилия у него Анастасьев (когда он подписывает хлоркой штаны или бушлат, он всё время путается в буквах и пишет то «Анасьев», то «Ананастасьев», но кличка у него не Ананас, а Банан, не скажу за что). Сестрёнка всегда потчует Стаса, а Стас ну совсем не любит не выпить, поэтому я проинструктирован друзьями принять Стаса в целости-сохранности и обеспечить доставку до ротного помещения, чтоб не влетел. В принципе, никаких проблем: рост у Стаса – метр с шапкой, вес – полтора пуда. Лишь бы не брыкался.
Слышу – шаги. Оп-па! – а вот и дежурный по училищу, капитан первого ранга Сычёв с кафедры тактики. Уважаемый дядька, мощный и юморной. проверяет, как мы тут службу несём. Прячу бычок в кулак и делаю шаг из-за угла:
– Товарищ тан-пер-ранга, дневальный по охране клуба курсант Завражный. На посту без замечаний.
– Есть... Что тут у нас? Всё тихо?
– Так точно, тащ каперранга…
– Не замёрз?
– Никак нет…
– Самоходчиков много?
Хороший вопрос. Мы оба заранее знаем ответ, а потому еле заметно улыбаемся. Он тоже когда-то курсантом был – и, говорят, лихим. Его перещеголял только один здоровенный кап-три с одиннадцатой ракетной кафедры, который однажды пьяным курсантом убегал от патруля, а когда начали догонять, выковырял из асфальта крышку канализационного люка и кинул её в патруль, попал и зашиб сразу всех четверых...
– Никак нет, тащ, ни одного!
– Ну, есть, есть. Продолжайте даль…
И тут слышу, как там, в стороне забора, что-то шуршит, скребётся и бурчит. А ну как Стас? Он же, как пить дать, в свинью укушанный… надо что-то делать... даже если не Стас...
Сычёв тоже слышит:
– Что там? – смотрит на меня азартно и руку на жопу с кобурой кладёт.
– Не могу знать… – а сам лихорадочно соображаю.
Блин…
А там за ёлочками – шум, грохот железный, возня, мычание утробное, нечеловеческое... натуральный мезозой. Мы с кап-разом переглядываемся. Я тоже кладу руку на кобуру... э-э... на штык-нож. Ибо, судя по звукам, там явно монстр какой-то, абоминог в чешуе и с когтями.
То, что выползло из-под ёлочек, обратило нас обоих в бегство. Абоминог? Хуже. Страшнее. Хорошо помню, как асфальт убегал под ноги и дальше назад. И как я дышал – прерывисто, сипло, с надрывом… Рядом шёл галопом спринтер Сычёв. И мне ни грамма не стыдно ни за себя, ни за капитана первого ранга с пистолетом. Любой, кто увидел бы ЭТО, драпал бы со скоростью два Маха.
Забежав за клуб с другой стороны, перевели дух. Сычёв говорит:
– Что это было?
А я что, Пушкин? Говорю:
– Ы-ы… что-то такое… серо-белое… не могу знать.
– Так. За мной.
Шумно вдохнул, вытащил пистолет, дёрнул затвор, выдохнул и двинулся обратно. Я – за ним, обнажив штык-нож. Тогда у него ещё был кончик-остриё. Я сломал его через год, на третьем курсе, когда метал штык в кипарис, стоя дневальным по дырке в заборе (то бишь по охране территории), это отдельная история.
Приходим в район ёлочек. Тишина, всё культурно, и главное – следов никаких. Ну, там, где фонарь освещает. Постояли, помолчали.
– Так. Я пошёл, а вы тут следите бдительно. Чуть что – сразу доклад.
Пистолет в кобуру, развернулся и лёг на курс норд.
Доклад… ага. Я пожал плечами, а ноги всё ещё подрагивают. Ясно… но что же это всё-таки было? Сердце бешено стучало в левом ботинке. Первобытные инстинкты спорили с сознанием. Страх перед непознанным не уходил и множился. А через полчаса притопал сменщик с фонариком, и я ему всё рассказал.
– Да? – и ржёт, говнюк, чуть ли не катается.
Я обиделся. Он отсмеялся и говорит:
– Пошли смотреть.
Вдвоём не так страшно. Ну, пошли. Обошли ёлочки, подходим к чану – а там бумага вся порвана, смята, туда явно кто-то… И тут до меня дошло.
– Стас?
Сменщик с трудом кивнул головой и снова в смехе упал наземь, задорно дрыгая ногами.
Ну да, конечно. Приполз к забору училища совершенно никакой, чудом на него с той стороны вскарабкался, с горем пополам перевалил своё расслабленное физическое тельце. Вестибулярка отключена, гироскопы в разные стороны, не удержался и шваркнулся сверху в чан с цементом. А морось же, шинель вся мокрая, ещё и в грязь где-то по дороге влез; в итоге получился пельмень – всем пельменям пельмень. И вот перемещается такой цементный пельмень ночью на карачках, звуки всякие издаёт, рычит-мычит… и выползает из-под ёлочек... У кого хочешь гайки отдадутся.
А дежурного по роте там чуть кондратий не хватил, когда Стаса в роту на верёвках подняли, на балкон второго этажа. Там было на что посмотреть.
Через три года Сычев мне влепил трюльник на госэкзамене по тактике флота. Билет попался совершенно дубовый, что-то там про действия десантных соединений, хоть в бидон башкой бейся, я до них так и не добрался, пока готовился. Так что он мне даже прибавил один балл. Наверно, вспомнил что-то.
А это уже Пельмень настоящий. Пельмень с большой буквы. Во-первых, фамилия отдалённо похожа на «пельмень» – и соответственное прозвище. А во-вторых… ну, это надо видеть. Такое впечатление, что лицо долго мяли, потом распаривали, отваривали, снова мяли, пытаясь вылепить что-то от Сальвадора Дали. А когда получилось, сказали: «Не пойдёт, выбрасываем». И выбросили – в Черноморское училище имени Пал-Степаныча. Краснознаменное. Нате вам, на 1-й корабельный факультет. Но парень был замечательный - весёлый, душевный, учился хорошо, постоянно во всякие смешные истории попадал.
…Лекция по высшей математике. Теория вероятностей. Второй курс. Сразу после первомая. Никто ничего не соображает. Тяжко. Препод – уважаемый Николай Егорыч Пятлин – что-то увлечённо рассказывает сидящим за первым рядом столов. Напряжённая борьба с заволакивающей глаза липкой дремотой... Второй ряд и дальше – все вповалку. Здоровый сон. В разных позах. Средство массового поражения. Первая ж пара, ну как совладать? После праздников. Второй курс. Теория вероятностей. Рука автоматически продолжает что-то выписывать, повинуясь сложному инстинкту жажды верхнего военно-специального образования. Мозг давным-давно отключён. Мудрёныекрендельки и червячки в конспектах вместо букв; ручки чертят на страницах изодавы. Сеанс массового гипноза. Скопище сомнамбул. «Пэ-нулевое равно пэ-один плюс пэ-два на пэ-энное…» Локоть на стол, согнуть руку, запустить кисть под шею к спине – и голова уютно укладывается на сгиб. Глаза давно закрыты и склеены сильнее, чем эпоксидкой. Дыхание ровное. Ничто не нарушит этот покой…
– АААААА!!!! А-а!! А-а-а!!!… – на предпоследнем ряду, словно вырвавшись из видеоряда чуждого нам фильма ужасов: – А–А–А–А–АААА!!!…
Половина аудитории, ничего не понимая, на минуту приходит в себя и крутит головами – ЧТО?! КТО?!
Не знаю, что это там Пельменю с похмелюги приснилось, но он орал, словно ему без наркоза делают обрезание штыковой лопатой. Вскочил над партой: волосы всклокоченные, глаза красные, навыкате (но так и не проснулись), рожа подавленная (в смысле – выдавленная), мятая, с трещинами и складками, цвета ежевичного варенья… ААА-А-ааааа!!!
– Товарищ курсант, что с вами?
Поделиться книгой: