Макароны по-флотски

Само собой, оба Серёги были завзятыми дубами в морской практике. Шесть не исправленных двоек, по три на каждого, висели на них, как ржавые якоря Холла.

Кирпич потёр ладони и продолжил:

– По парочке вопросов каждому и – свободны...

М-да. В просторечии это называется «попали яйца в дверь». А что делать? Табанить поздно, а время вспять не повернёшь.

– Главстаршина Кудрявцев к ответу готов...

– Старшина первой статьи Бушуев к ответу готов...

– Ну-с, юноша... Вы, Кудрявцев. Доложите-ка нам, какие звуковые сигналы подаёт судно, сидящее на мели в условиях ограниченной видимости?

На переборке рында висит, а рядом с ней – гонг. Рында (кто не знает) – это судовой колокол, чтоб склянки отбивать. Гонг – это надраенная до блеска гильза от стомиллиметрового снаряда, в которую стучат с помощью мушкеля. Мушкель, в свою очередь – это такой деревянный молоток-киянка с оплетённым молотилом. Серёга почесал стриженую башку с упрямым ёжиком чёрных волос.

– Ну... эта... частые удары в эту... в рынду!

– Правильно, молодец! А если длина судна бо-о-олее ста метров?

Дальше рассказывает сам Кудрявый:

– Короче, стою я, значит, как тот баран облезлый, вылупился на эту фигню на переборке, и говорю: «Если более ста метров, то тоже частые удары в рынду... это на носу, а потом ещё на корме, тоже частые удары в этот... как его...» Он: «Во что? Во что?» Я смотрю на этот долбаный гонг и хочу сказать: «В гонг», я же знаю, что это гонг, а на языке всё вертится и вертится – «бубен». Я понимаю, что не бубен, а гонг, а залипло, забыл, как эта хрень называется, ну вылетело из башки, а на языке всё «бубен» да «бубен». А Кирпич: «Так во что-о-о же, товарищ Кудрявцев? А? Во что?» Я – блин, чё делать? Смотрю на него вот так, потом глаза закрываю и – что будет, то будет: «В бубен». У Кирпича аж глаза вылезли: «Во что-о-о?!» Я воздух вдыхаю, выдыхаю и – а чо, всё уже, хана: «В бубен, тащ каперранга». Леночка там аж под кресло сползла...

– А потом?

– Потом? А что - потом? Гы... Фэйс Кирпича представляете?

– Ну.

– Так вот: ваще весь красный стал, привстал, надувается, глаза вот такие, волосёнки дыбом, а потом ка-ак лопнет: «ВОО-О-О-О-О-О-ОННН!!!»

– А вы?

– А мы чо... сказали «есть», чётко повернулись кругом и пулей... вжжжжж!.. оттуда...

За следующий месяц Серёги сдали всю морскую практику за первый курс – и что проходили, и что ещё не проходили. Лично Кирпичу. Авансом.

...А со включёнными габаритными огнями по морю и впрямь безопаснее ездить.

ШУРА БАРАБАНОВЪ

На самом деле не Шура Барабановъ, а капитан первого ранга Александр Токарев. Дядя Саша – но так его никто и никогда не звал даже за глаза. Страшно было.

В те незабвенные времена кафедра марксизма-ленинизма во всех военно-морских инкубаторах была самой главной, потому что упор в военном искусстве делался на научный коммунизм. А самым главным на нашей главной кафедре как раз и был Шура Токарев. Он был начальник кафедры. Почему Барабановъ – не знаю, откуда поехало, но так называли. Ещё задолго до меня.

Здоровенного роста, толстый, пухлый, красный и с выпирающей во все стороны харизмой. А пришёл он на флот юным юнгой, на эсминец «Незаможник» – это чёрт те когда ещё – а потому неустанно повторял клокочущим раскатистым басом: «Только йяяя! Адииин! В этом сррраном училище!!! Имею пррраво! Плявааать! На военно-морскую пааалубу!» И тут же украшал глянцевый паркет полулитровым плевком. Также плевался и в окно, притом исключительно метко, прямо на лекции или семинаре. Звучала грозная команда: «Дежурный!!! Форточку!!!»; дежурный по классу одним скачком оказывался возле ближайшего к Шуре окна... вот оно настежь… ТЬФУУУУ!!! И огромный гульман увесистой бомбочкой улетал туда, вниз, на плац... и слышно только: ччл-ляп!

А вёл он из принципа исключительно Историю КПСС, науку более чем запутанную и насквозь заражённую микровозбудителями сна. Тигриный рёв: «САДИТЕСЬ!!! ДВА-А!!!» Пересдать – нереально. Пересдать Шуре – несбыточная фантастика. Всё, «академия» в кармане. «Академия» – это академическая задолженность. Это когда все едут в отпуск (ля-ля-ля), а ты остаёшься в Системе добивать недобитую сессию. Но ещё задолго до экзамена происходит много чего.

Например, консультация.

Шура часто назначал свои консультации в гулкой аудитории номер 334, а однажды не учёл, что в этом же помещении свою консультацию устроила ещё и миниатюрная учительница английского языка Люция Вениаминовна по прозвищу ПолЛюция (два Оксфорда с Кембриджем)... И вот: сгрудились нэйвыл кадеты вокруг высокорафинированной «англичанки», старательно шепчут всякие «пенсил» и «тэйбыл»; тут дверь пинком открывается – бабах!!! – в аудиторию вплывает пузо Шуры, а за ним и сам Шура со своим знаменитым чёрным портфелем: «Та-ак! Ну что, собрались, пупсики? Готовы? Щяс будем матки выворачивать!!!»; ой! увидел ПолЛюцию... галантно расшаркался (Арамис отдыхает), а ПолЛюция (Гарвард, Оксфорд…), красная вся, пискнула чего-то на неизвестном языке и из аудитории – вжик!.. Чего ещё Шуре делать остаётся? «Дежурный!!! Фо-орточку!!!»

В своё время он закончил доблестные Нахимовские ясли в Ленинграде («…и юность перетянута ремнём…»), но бывших нахимовцев, сиречь «питонов», не выносил и глумил откровенно. «Ах, вы – питон?! Агаааа!!! Пито-он!!! Мальчонка – питон! Питооония... сказать, что такое ваша питония? ДОПКА! Ясно вам?! ДОПКА!!! Добровольное Общество Помощи Красной Армии!.. Салапей! Фенрик!» Обычно после этого смачно ставилась двойка. Чвяк! Свободен, пупсик.

Монолог на консультации:

– Йяяя... оцениваю курсанта по пяти параметрам: подход, внешний вид, бодрость голоса, знания, отход. Ну, подход-отход, конечно, пяяять баллов, ну... Внешний вид – конечно, пять, нагладитесь перед экзаменом, надраетесь... Бодрость голоса – ну-ка, вот вы там, юноша... вякните чё-нить. Ну-у! Во-о! Пять баллов, адназнааачна!!! Так. Теперь допустим, что знания – ноль. Складываем, берём среднее арифметическое; получается «четыре». Ну и чего вы бздите? У меня четвёрку получить – раз плюнуть...

На самом же деле не всё было так просто.

Сначала – подготовка к экзамену. Если на преподавательском столе нет шести бутылок «Боржоми» (именно «Боржоми» и именно шести!!!), пепельницы и годовой подшивки журнала «За рулём», то старшина класса получал два балла автоматом. Независимо от знаний, званий, заслуг перед военно-морским флотом и внешнего вида. Форточка на экзамене открыта постоянно, это уж само собой. Если во время ответа Шура начинал тихонько насвистывать себе под нос – всё, хана, дело швах. Это кому-то два балла. А после первого двульника – ещё семь. Подряд. Независимо ни от чего. Прынцып-с. Восемь «бананов» один за другим – это при любом раскладе. На каждом экзамене, в каждом классе. Это закон. Потому и называли экзамен по истории КПСС занзибарской лотереей. Поставлены кому-то два шара – всё, следующие семеро могут даже не рыпаться. Могут даже не заходить и билет не брать. Бесполезно. Почему занзибарской? Не знаю, история КПСС об этом умалчивает.

А тут перед экзаменом: «Товарищ капитан пер-ранга, 112-й класс для сдачи экзаменов по истории КПСС готов!»

Шура, ехидно:

– Готов? Нууу... щас проверим, насколько. Та-ак... ну-ка... кто тут у меня желает получить «пять»? А?

Один святой, сдуру: «Йя».

– Фамилия? Лыков? Идите, «пять». Свободен.

Тот уходит, обалдевая. Все тоже обалдели.

– Так... Кто желает получить «четыре»?

Блин... что-то здесь не то... но где подвох?! Ещё две руки, неуверенных.

– Фамилии? Дульков, Матусевич... свободны, «четыре».

А ведь от Шуры чего угодно можно ждать.

– Ну… и, хе-хе, насколько я понимаю, все остальные надеются получить трояк? Проскочить? На шару?! А вот ХЕРРР-С ВАМ-С!!! Не состоится! Аллес! Капут! Мажьте, детки, попочки вазелином. Щас будем матки выворачивать...

Ну, про матки – это уж традиционно, а вы думали.

И пошло, и поехало. И вывернул: всем по обещанному трюльнику. А восьмерым – «бананы». Подряд. Старшине класса в том числе. А как же! «Питон» ведь. Поэтому выпускные питонские знаки на экзамен у Шуры старались не надевать, а дырки от них всячески маскировали. Но разве от Шуры замаскируешься? «Питон! ДОПКА! Два балла, свободен».

А как-то раз стоит на летнем экзамене курсантик, мается, блеет что-то… Шура даже не слушает вроде. Глоток «боржоми», папироска. Листает подшивку «За рулём». Жара. Лето. Пот ручьём. Знаний – ноль, конечно. Первый курс, не до знаний, тут выжить бы. А Шура – глоток минералки, папироска, листает... насвистывать чего-то начал. За дверями: «Всё! Засвистел! Хана!» Бедняга по инерции несёт какую-то ахинею… о двоевластии... апрельские тезисы... разоблачение Троцкого... манифест Маркса... чушь несусветная...

Шура поднимает голову и с сожалением глядит на бедолагу поверх очков. Ласково:

– Вот что, братец-кролик. Давай так: вот сколько раз павлин за окном чирикнет, столько баллов и поставлю. Идёт?

Парочка павлинов жила за училищным забором в санатории-бляdотории, который между бухтой Песочной и Солнечным пляжем. Кричали они на всю округу, громко и мерзко, достали всех. А тут, как назло – молчок. Полчаса... сорок минут... почти час уже... тикает… Тишина. Ждут. Парень извёлся весь, вот-вот рехнётся. У Шуры «Боржоми» на исходе. Старшину класса за дверями откачивают уже. Полтора часа. Курсантик еле стоит. Шура журнальчики про «жигули» листает. Вдруг за окном:

– Ква-а-а-а!!! Ква-а-а-а!!!..

Всё. Пиз...

– Ква-а-а-а!..

Шура растекается в улыбке, отрывается от чтива:

– Иди, сынулька, топай в свой отпуск. Живи. Дыши. Три балла. Давай-давай. О’ревуар.

А тот в стоячем обмороке давно...

А как-то раз, сказывают, Шура зачем-то летел в самолёте из Москвы и, чтоб скучно не было, полез к стюардессам, отнял у них микрофон и закатил обалдевшим пассажирам лекцию о международном положении. На весь полёт. Лётчики, говорят, заслушались и чуть в Норильск вместо Симферополя не улетели.

Но я того не видел и не слышал, поэтому про это не буду. А что сам видел и что сам слышал – про то и написал. Про Шуру Барабанова и про экзамены по истории КПСС. Я, кстати, в первую же зимнюю сессию у него «банан» получил, причём первым, а не восьмым. Хорошо хоть, пересдавал не ему, а одному из его помощников. Их двое было, два кап-три раздолбайного вида. Шура любовно называл их «зелёными подоконниками». А через полгода проскочил на шару, был в самом конце списка, когда у Шуры двойки уже иссякли, их же у него восемь всего... вот так вот повезло. А потом и история КПСС у нас закончилась, потому что на второй курс перешли. Дальше марксистско-ленинская философия была, и вёл её нам старый-престарый капраз, деда Миша Буров, добрейшей души человек…

ПРО СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ

В Севастополе летом тепло.

И даже жарко.

Поэтому при первой же возможности все раздеваются до трусов. Трусы бывают импортные, обычные и военные. Военные отличаются от прочих материалом, цветом и покроем. Покрой – это то, что выводит военные трусы в особую категорию. Трусы военного покроя исключительно удобны для всех действий, связанных с их общим и частным предназначением.

Военно-морские трусы отличаются от просто военных только тем, что в них засунут моряк. Они легко трансформируются в плавки и обратно в трусы; также их можно использовать в качестве ветоши, притом не снимая. Теоретически ещё и как парус, но лично я пока не видел.

После того, как во время Мандаринового похода мы трижды не сгорели вместе с крейсером «Дзержинский» (бортовой номер 106), нас приткнули на обычное его место возле Угольной. Крейсер собирались ставить в док, а потому полным ходом пошла выгрузка боезапаса.

Как это происходит? А просто. К левому борту подходит здоровенная самоходная баржа, и на неё сгружаются все снаряды.

Снарядов на крейсере – прорва. Это, во-первых, снаряды 152-миллиметровые, главного калибра (три трёхорудийные башни). Во-вторых, стомиллиметровые универсального калибра (шесть двуствольных артустановок). В-третьих, это зенитные пушечки калибра 37 мм, шестнадцать двуствольных автоматов. А есть и в-четвёртых.

Четвёртое – это зенитный ракетный комплекс «Волхов». Эту сухопутную дуру взгромоздили на крейсер вместо одной из кормовых башен главного калибра – первый весёлый опыт установки зенитных ракет на надводный корабль. Огромная пусковая установка плюс соответствующие стрельбовые антенны-тарелки. Этот «Волхов», говорят, даже стрелял однажды. Ракета улетела в сторону цели, потом передумала и повернула обратно, наводясь на излучение своих же антенн. Не долетев метров сто или двести до кормы крейсера, плюхнулась в воду, но все успели обосраться. Эксперимент мог закончиться весьма печально, поэтому его больше не проводили, и ракет на борту не было вообще.

Кто куда, а наша неразлучная четвёрка попала в нижний погреб второй носовой башни главного калибра. Четвёрка – это мы, курсантики: Вовка Шулин, Серёжка Ковалевский, Андрюша Быченков и я. Нас заинструктировали по самое «не хочу» и засунули в закрома крейсера.

Погреба расположены под башнями. Снаряды отдельно, картузы отдельно. Картузы – это такие шёлковые цилиндрические мешки с порохом. Во время стрельбы элеватор подаёт в башню очередной снаряд, а другой элеватор – картуз. Снаряд загоняется в ствол, который после очередного выстрела устанавливается на угол заряжания восемь градусов, потом туда запихивается картуз (или даже два, уже не помню). Замок орудия закрывается, ствол поднимается на угол стрельбы, и можно палить по супостату. Снаряды бывают разные – фугасные, зажигательные, осколочные и ещё какие-то, и весят они примерно по полста пять килограммов. Чуть больше полметра в длину, а диаметр, как я уже сказал, сто пятьдесят два миллиметра.

В погребе прохладно. На верхней палубе народ изнывает от жары, а в погребе всегда микроклимат. Если б не постоянная работа, можно было бы даже замёрзнуть. На верхней-то палубе все в одних трусах… то есть я не так хотел сказать, трусы там у каждого свои… ну, в общем, вы поняли. А в погребе…

В погребе в трусах не жарко. Он где-то на уровне ватерлинии или даже ниже. Зябко там. Поэтому на нас намотали всякую ветошь на манер древних греков или египтян – обрывки каких-то простыней и прочих тряпок. Снаряды все в смазке, и мы тоже все в смазке. После первого десятка снарядов еле отличали друг друга в призрачном освещении погреба.

Ну, меры безопасности, конечно. Никаких сигарет и спичек. Да у нас и карманов-то нет, чтобы их туда положить. Мы ж в тряпки разноцветные замотаны. Трусы и тряпки. И специальные заземлённые браслеты для снятия статического напряжения.

Погреб здоровенный, а место выгрузки всего одно. Поэтому очередной снаряд берётся руками с полки-штабеля, кладётся на податчик (это такой длинный лоток с роликами) и посредством вращения рукоятки отправляется дальше – либо к элеватору, либо к очередному лотку, где его перекладывают. Работа выматывающая, но удручало не это. Удручало то, что скоро обед, а помыться – никак. Почему? Да потому что советский крейсер – это не французская яхта. Придётся жрать чумазым.

Наверх снаряды поднимали не элеватором. Элеватор в башню подаёт, а тут надо на верхнюю палубу. Поэтому всё проще: люк сверху открыт, и до самой верхней палубы такие же люки на одной вертикальной линии. На палубе балка с блоком, через блок проведён пеньковый конец. На том конце конца (гы-гы), который к нам в погреб спускают, есть специальный захват для снаряда. Спустили тебе это дело, ты хватаешь очередной снаряд, ставишь его вертикально в захват, закрываешь защёлку и даёшь знак: «Вира!» – снаряд улетает наверх, там десяток загорелых молодцов в беретах и военно-морских трусах за этот конец дружно тянут. На палубе снаряд вынимают из захвата (и захват сразу нам обратно в погреб), укладывают в деревянную укупорку, подкатывают к борту и передают на баржу. Такой вот незамысловатый конвейер.

Короче, не успели мы с Ковальчиком зажим-защёлку закрыть. Поставили снаряд в захват, зажим не успели защёлкнуть, а эти там наверху уже дёрнули, потянули. Им-то что, они ж не видят, что творят... И смотрим мы с Серёжкой снизу вверх, и наблюдаем: вот оно поднимается, вот уже почти наверху, вот защёлка-зажим открывается – как в замедленном кино, вот снаряд вываливается из захвата и летит обратно к нам. В точном соответствии с законом Ньютона.

В погреб.

В котором этих снарядов ещё прорва. Сотни.

И в соседнем.

Плюс рядом погреб с картузами.

И то же самое насчёт первой носовой башни, до которой рукой подать. И вообще весь крейсер ещё боезапасом забит – ведь всего полтора часа как работаем.

Короче, летит к нам вниз этот снаряд, и я отчётливо понимаю, что даже обосраться не успею. В военно-морские трусы свои. Которые под ветошью. И Ковальчик это понимает. Я лицо его помню. В тусклом свете погреба и в отсвете солнышка, которое через люки сверху достаёт. У меня, наверно, такая же рожа была.

БУМММММ!!!

Потом нам рассказали, что на верхней палубе все зачем-то упали ничком и головы для чего-то руками прикрыли. Хы! Если бы долбануло, то вырвало бы всю палубу к чертям и швырнуло бы на мачты, на трубы и на воду. Вместе с лежащими моряками в трусах, прикрывшими ручонками свои головушки. Был бы второй «Новороссийск» и второй «Отважный».

Секунды, оказываются, могут быть медленными. Стоим и смотрим на этот снаряд. А он лежит себе, матовый такой, весь в солидоле, и только носик взрывателя от страшного удара погнулся. Полцентнера ж, с высоты двадцати метров. Можно вспомнить ускорение свободного падения и посчитать. Но не взорвалось. Взрыватель – он же хитро устроен. От таких вот. Конечно, всяко могло быть, но в данный момент взрыватель не сработал, а в тротил, который внутри снаряда, можно хоть из пистолета стрелять, он не взорвётся.

Однако в целом душевная встрясочка весьма неплохая.

Тут же понаприбежали в погреб все кому не лень, в погонах разных рангов; убедились, что у нас не инфаркт. Ну, пожурили, а как же – и нас, и тех, кто верёвочку чересчур рьяно тянул. И поехали дальше выгружать. Оказывается, такое буммм у них частенько бывает, мы не первые.

А через два дня и первая корабельная практика кончилась. И увезли нас на две недельки в морскую пехоту, учиться ещё и на суше воевать.

Кто-то спросит – а зачем там в самом начале про трусы?

Да так, просто. Влетело в башку подобие мысли да и материализовалось в виде буквочек. Надо ж было как-то рассказик начать.

ДА-ДА, ПРО ТАНКИ-ТО...

В общем, после первого курса нас сперва загнали на практику в «тюрьму народов» – в крейсер «Дзержинский», а полк морпеха в Казачьей был уже потом.

Про крейсер – ну, это или рассказывать объёмом со средний роман Дюма, или не рассказывать вообще ничего. Поэтому не буду рассказывать вообще ничего. Ну, покамест.

А про морпех нас заранее предупреждали, что уж там-то из вас, ребятки, душу точно вынут. Во всяком случае, приложат усилия. И они прикладывали.

Во-первых, жара. Крым, лето, кусок степи, пыль с отчаянно торчащими полусухими кустиками, и всё время хочется пить. Про насквозь пропотевшие и пропылённые ноги в «гадах» уж и не говорю.

Во-вторых, там у них в морпехе пешком не ходят. Там либо на десантном корабле, либо на «броне», а уж если ногами, то только ползать и бегать. Третьего не дано. Даже в столовую и обратно – бегом. Шагом – это исключительно как подготовка к выполнению команды «Бегом – марш!», секунд десять, не более. Руки сгибаешь в локтях, ждёшь исполнительной команды и материшься про себя.

К каждому взводу приставили плотоядно скалящегося старшего сержанта – и понеслась. «Караси» приходилось менять трижды в день.

Ну там – ползания-окапывания, всякие стрельбы из всего попало, «псих-полоса» (правда, в щадящем режиме и не всем подряд), кидания гранат...

О! Кидание гранат же. Хе-хе.