Помоги проекту - поделись книгой:
«Милый Раф, прости за то, что я попрощалась с тобой не так, как должна была. Новость о твоем решении оказалась для меня слишком неожиданной. Но, возможно, все к лучшему. Мне не удалось поговорить с тобой тэт-а-тэт, хотя я готовилась. Теперь придется написать сразу обо всем. В общем, глубокий вдох, как говорится… Недавно я думала, что, давая тебе свободу, могу рассчитывать на такое же отношения с твоей стороны. То есть что ты допускаешь возможность наличия у меня дополнительных партнеров. Поразительным стало твое чрезмерное волнение, когда ты признался, что встречался с «художницей». Я начала глубже анализировать собственное положение. И пришла к выводу, что, скрывая правду, попросту лгала тебе. Ты помнишь самоуверенного самца, крикливого Дементьева? Я всегда говорила, что он меня раздражает. В этом была часть правды… Однако за раздражением скрывалось сексуальное желание, которое сложно сублимировать. Несколько дней назад он предложил мне заняться любовью. Тогда я оказалась. Во время твоего отсутствия, уверена, последует новое предложение. И отказаться мне будет уже тяжело. Даже если Дементьев не позвонит и ничего не случится, хочу, чтобы ты об этом знал. Ты сам задал высокую планку искренности, и мне приходится соответствовать. Прости за мои слова после встречи с Рыбаковым – о том, что тебе никогда не стать психологом. Это неправда. Мое состояние в тот день было вызвано ощущением, что я поступаю ужасно, с одной стороны, ожидая звонка другого мужчины, с другой – не давая развиваться тебе. Кроме того, меня бесило, что я до сих пор не могу поговорить с тобой откровенно. Надеюсь, нам еще удастся детально обсудить все, когда ты вернешься. Попробую договориться на факультете психологии, чтобы они взяли тебя вольнослушателем. Общение с тобой было и остается для меня драгоценным. Твоя Ирина».
5. Михаил
Первое, что увидел, когда в себя пришел, была Настена. Сидит, голову наклонила. А позади свет шарашит, аж глазам больно. Попривык, присмотрелся – нет, Мария. Тут меня и осенило: снова из тьмы выползаю и снова передо мной женщина. Не для того ли, чтоб не так тоскливо было делать первые шажочки по этому миру.
«Привет», – произношу деревянным голосом. «Собирайся, поехали, тут тебе нельзя оставаться». Поднялся кое-как, причем выяснилось, что рука работает, дышать потихоньку тоже могу, а вот с ногой беда. Не хочет сгибаться, и все тут. Хватился денег, их и нет. «Ничего, – говорит Мария. – У меня есть». Костыль подала, под локоть прихватила, в коридор выволокла. Не знаю почему, но сразу подчинился.
В коридоре за столом сидела женщина в полицейской форме. Думал, остановит. Только из-под бровей на Марию глянула, но как бы с пониманием.
Спустились вниз. Проковыляли через двор к автостоянке. Там машинка маленькая, красненькая, на туфельку похожа. Мария ключи достала, пикнула. «Прыгай назад, целлофаном накройся». Так и поступил. Только когда КПП проехали, начал вопросы задавать.
Оказалось, с покушения прошло всего три дня, причем за это время я несколько раз прочухивался и даже разговаривал, но ничего не помню. После того как я к Маргарите Ивановне не пришел, заподозрила Мария неладное, больницы обзвонила и почти сразу меня нашла. Кто стрелял, догадывается, но об этом расскажет, когда моя нервная система окрепнет. Едем мы на тайную квартиру. Жене и ребенку, что со мной случилось, говорить ни в коем случае не следует, а то они могут подвергнуться опасности.
В квартире мне понравилось – чисто, уютно. На полу ламинат. Две комнаты: в одной широкая матрас-тахта, в другой диван. Кухонька со столиком. Большой книжный шкаф. Вначале думал, из карельской березы, оказалось, шпон. Окна, правда, на железную дорогу смотрят. Если открыть, поезда слышно. Но это ничего, даже приятно. Кажется, зовут сорваться с насиженных мест и укатить навстречу новым приключениям.
Отмечать спасение пошли во французский трактир, из дома в арку, через дворы. Внутри красиво – люстра, колонны, из стены вода в чашу сливается. Мария взяла сыра с плесенью, улиток и лягушачьих лап. «Надо тебе образовываться», – говорит. Снова, я смотрю, губы у нее накрашены, глаза подведены, когда успела? Ну, думаю, чему быть, того не миновать. Я уж и не чаял, что ее найду, а оно вон как вышло.
Взяли вина, подняли тост за скорейшее выздоровление. «Словно птица Феникс, рождается Михаил заново, – пела Мария. – И это только начало, потому что дальше ему еще предстоит пройти много испытаний. Но я уже предрекаю, что будет он смелым, умным и сильным. Главное, постоянно стремиться к росту и изменению».
Я ответил, что изменения неизбежны, ведь жизнь не стоит на месте. Мол, не просто так сбежал из Архангельска на поиски прошлого. «Я, Мария, ни капли не жалею о нашей встрече, хотя все и могло закончиться трагически. Благодаря тебе проехал в поезде, увидел столицу, побывал в Ветеринарной академии, где мне передались тепло минувших дней и общая атмосфера образования». В общем, нагородил с три короба.
Из еды могу сказать, что лягушачьи лапы понравились, мясо напомнило куриное. Улитки ничего, хотя мороки с ними не оберешься. А вот сыр в первый раз показался вонючим. Даже поспорили.
После вина быстро устал, сказывались ранения. Когда пришли домой, Мария постелила мне на кровати, сама же ушла в комнату с диваном. Такого поворота не ожидал.
До ночи не мог заснуть. Благо «Примой» разжился, смолить выходил на кухню. Потом не выдержал, заглянул в комнату с диваном. Лежит моя спасительница под одеялом, читает. Присел на краешек. Сказал, что, если честно, совершил долгий путь не ради прошлого, а чтобы найти ее. «Ты же тоже не для того меня привезла, чтобы я один на тахте валялся… Видишь ли… после того, как я снова избежал смерти, многое в моей жизни поменялось. Жажду новых впечатлений. Должен познать себя, пока не поздно. Такая радость охватила, что хочется чего-то нежданного…» – «Не надо сейчас об этом, – перебила Мария. – Тебе, главное, восстановиться, да и мне требуется время привыкнуть заново. Давай попозже, когда лучше узнаем друг друга». – «Как считаешь нужным, но человек существо не бесконечное». – «С этим я полностью согласна».
Всю следующую неделю Мария меняла мне внешность с целью запутать тех, кто шел по следу. Потащила в парикмахерскую. Сделали мне фигурную бородку, прическу какую-то с волной. Накупила шмоток: узкие брючки, свитерок, ботиночки крокодиловые. Смотрю на себя в зеркало: прям танцор. Если бы такой на лесозавод явился, не знаю, что бы с ним сделали. Но приходилось терпеть. Единственный раз возмутился насчет платка. Вспомнил, как Настя слюнявчик повязывала, чтобы я едой не загваздался. «Зачем? Глупо же выглядит!» «Не нравится, не надо», – обиделась Маша. Пришлось свои слова обратно взять.
Раны заживали на мне как на собаке. Уже в конце недели шагал по квартире на своих двоих почти как новенький. Еду в разных ресторанах заказывали. Оказывается, по Москве любую кухню могут на дом привезти: китайскую, японскую, итальянскую. Если выбирать, то больше понравилась, конечно, итальянская. Ближе нашему вкусу.
«Сколько же ты на меня денег угрохала?» – спросил Машу однажды. Она только рукой махнула: «Не в деньгах счастье».
В общем и целом мне эта женщина понравилась. Вначале казалась грустной, но потом дошло: лицо у нее не круглое, как у Насти, а вытянутое! Плюс бледность. Вот и возникает эффект восприятия. Поправилась бы, и морщинки, глядишь, ушли бы, и характер выровнялся.
Пару раз видел, как Маша плакала. Слезы роняла тихонько, будто в копилочку. Настена, наоборот, если заходилась, то навзрыд, всегда мне нутро переворачивала. Одевалась тоже по-своему. Настя любила теплое да вязаное – джемпера, носочки, шали пуховые – ей Людка постоянно к дню рождения что-нибудь вязала. Мария всегда вся в темном и в обтяжечку. Говорила мало, по делу. Из развлечений – в основном чтение. За все время раз телевизор включили и то по моей просьбе, когда я про сериал вспомнил. Да одному смотреть разве интересно?! Тем более когда испытываешь осуждение.
Также Мария оказалась не дура выпить. Если Настя водку по праздникам исключительно, но зато хорошо могла заложить, то эта вино каждый день цедит. Где бутылочка, там и две.
Короче, пришел к выводу, что привыкнуть заново я бы привык, и даже бы понравилось. На третий раз и французский сыр съедобным показался. Много, правда, не съешь, но глистов потравить можно.
Девятого мая с утра заставил включить телевизор, как Победу не отметить?! Всегда мы садились семьей перед экраном в этот день, вспоминали погибших предков, обсуждали перспективы международной политики, комментировали роды войск. То Петр Ефимович скажет, какие мордатые десантники пошли, то Евгений насчет белых бантов пройдется.
Ближе к обеду сгонял за водкой, хоть и договорились, что буду высовываться по-минимуму. Первый тост за дедов, второй, чтобы не было войны. Слово за слово, разговор завязался откровенный. «Достаточно ли ты меня узнала?» – спрашиваю. «Достаточно». – «И какой я?» – «Честный человек…» – «Так, может, пришло время нам на одной тахте-то переночевать?»
Мария смотрит задумчиво, голову рукой подпирает. Присмотрелся: а ведь она уж нагрузилась! Видно, с непривычки от крепкого. Зрачки плавают, тыковка соскальзывает. Вскочила, музыку поставила, ко мне руки тянет, бедрами виляет. «Потанцуй со мной». Поднялся я, кое-как по комнате хромаю. Женщина на шее висит, обмякла. Долго так продолжалось. Уже и одна песня закончилась, и вторая. Потом оторвалась, смотрит злобно. «Тебе чего надо? Опять издеваться пришел? Вали к своим дульсинеям». Я уши развесил, ничего не пойму. «Нет у меня никого, Маш». Тут она как тыкнет кулачком мне в грудь. «Врешь!» Я ее за руки ловлю, она вырывается. Отпустил, к окну метнулась, створку настежь, на подоконник, прыг… «Стой, дура!» Пришлось по мордам нахлопать, под холодный душ выставить.
Сидим, молчим. Эта мокрая, волосы сосульками, и я протрезвевший. А за окнами салют. «Может, кокнем его?» – Маша тихо спрашивает и на меня томно полузакрытыми глазами из темноты взирает. «Кого?» – «Брата твоего». – «Какого брата?» – «Ты что, не знаешь, что у тебя брат есть?!» – «Ладно, Машка. Я устал».
Двинул на кровать, а она за мной. Легла, обняла, целоваться лезет. «Ну, давай кокнем, миленький…» Перехотелось мне теперь с ней связываться, с пьяной. В стенку вжался. И тут не угомонилась. Разве можно было такую остановить?! Тогда у нас все в первый раз и случилось.
На следующее утро боялся, истерику закатит, как Настена с перепоя. Все ей в таких случаях бывает не то. Лучше отойти по-хорошему, под руку не лезть. А эта ничего, только пить попросила. Осмелел я, условие поставил. «Воду, – говорю, – дам, только если обо всем расскажешь». «Ладно», – согласилась Мария неожиданно.
Выходило, что и вправду есть у меня брат-близнец по имени Гавриил. Автокатастрофу он подстроил, чтобы Машу у меня увести. Она про подмену ничего не знала и шестнадцать лет брата за меня принимала. «Шестнадцать лет изводил меня Гаврила так, что я даже в больнице от зависимости лечилась. Да, видно, недолечилась. Снова к нему, то есть к тебе, вернулась. А он – один день приблизит, другой – отдалит». – «Постой, – говорю, – как он автокатастрофу подстроить мог? Ведь я один в машине был?!» – «А ты откуда знаешь? У тебя ж память отшибло!» – «И то верно». Тут и про звонок анонимный вспомнил от «доброжелателя».
Весь день мы события восстанавливали. Выходила история хуже, чем в сериале. Кому расскажешь, не поверят. До последнего времени не знала Маша, что есть у меня брат, Гавриил. Плохой это был человек, неуправляемый, и я о нем никому-никому не рассказывал (Настена либо не в курсе была, либо, меня пожалев, правду утаила). Зато
Тут мне тот случай у котлована и вспомнился! «А ведь правда, Маша, приезжал ко мне какой-то мужик, очень на меня похожий, только в шубе. Я еще подумал, ну не может быть, показалось. Ведь это братец был… Так ты кого любишь? Меня или его?»
Посмотрела на меня Мария с жалостью, по волосам погладила: «Тебя, Мишенька, конечно, и не нужно мне больше никого, кроме тебя». – «А мстить?» – «Мстить я давно передумала». Заснули мы в ту ночь в обнимку. Точно как Настя Маша голову мне на плечо положила! Перед сном спросила, хочу ли я еще домой. А я даже и не знал теперь.
Приснилось, что лежу с Настеной у нас на Жаровихе, а с другого боку Маша подпирает. Приподнялась Настя, на Марию кивнула. «Это кто там?» – «Это, Настя, Маша. Я ее из Москвы привез». Вздохнула жена, тапки нащупала, на кухню пошаркала. Я было за ней – глядь, а там никого. Вернулся в спальню: «Ты Настю не видела?» Маша головой из стороны в сторону вертит, а сама улыбается, как будто рехнулась. Проснувшись, вспомнил Петрова. Правильно корешок говорил про цельность личности-то.
С тех пор во мне раздвоение и началось. То себя с Настей увижу, то с Машей. Две разные жизни получаются. С Машей я, как сейчас, степенный, основательный. Сижу в кресле, книжки листаю. Или на работу с портфелем пойду, или погулять. В ресторане сыр ем, вином запиваю. А с Настей как-то душевней получается.
Рассказала Мария, что был я интеллигент. Страдал от грубого обращения. Никто меня в Архангельске не ценил, не понимал. Маша же во мне надломленную личность разглядела. Сидели мы, о высоких материях рассуждали. Теперь ничего не помню, а тогда и в философии разбирался, и в науке. Все это можно восстановить, если за ум взяться. Вроде как зарабатывал хорошо какими-то научными исследованиями. Недаром меня Терехова так ценила. «Как ты до лесоруба докатился, понять не могу». – «Не до лесоруба, рамщик я».
От всего этого голова снова кружиться стала. Похожу по квартире либо отпрошусь во двор за папиросами. Все сравниваю варианты: который я лучше.
Маша, гляжу, тоже присматривается. Ждет, когда я сам предложу продолжение. А чего тут предложить можно? С той развестись, на этой жениться? А если эта больная и у нее крыша в пути? В ширшинском интернате полно таких. Внешне от нормальных не отличаются. Свяжешь так себя. Я, конечно, человек наивный, но не настолько!
Однажды лесозавод приснился. Будто горбыль с бруса на раме снимаю. А под корой древесина любимая, молочная. И так спокойно на душе стало. Кравчук давно небось нового рамщика на мое место нашел. Поезда эти еще на нервы действовать стали. Жил бы сейчас в Архангельске, печали не знал. А в зеркало глянешь: чужая морда с бородой.
Дня через три-четыре после первого полового контакта с Марией не выдержал, на улицу вышел, до магазина дошел, денежку на мобильный кинул, Настене набрал. Как сейчас помню. Дома стоят высоченные, круглые, и я, такой маленький, за гаражи забурился, гудки слушаю. Наконец голос: «Алле!» – «Настенька?» – «Митя». Всегда их путаю. «Митька, привет, это батя». – «Здравствуйте». Ух, и недовольный тон. У него постоянно так в последнее время. Да разве можно на пацана обижаться, коли он мать защищает?! «Мить, дай маму». Шуршание в трубке, а потом Настино с растяжечкой «алло», с кончиком наверх загнутым, ехидная цеплялочка такая, даже не знаю, как описать. И сразу тепло по телу разливается. «Настя, это Миша». Тишина. «Слушай. Со мной нормально. Подстрелили». – «Как подстрелили?» – «А, не знаю, три ранения. В отрубайлове провалялся, только сейчас в себя пришел вроде». – «Как в прошлый раз?» – «Не, – усмехаюсь. – Тебя, милая, помню». Снова пауза. «Может, деньги нужно?» – «Деньги есть, – говорю, а сам радуюсь, как ребенок, и ничего поделать не могу, слезы льются. – Люди помогают. Маш, я скоро вернусь… Ты как… любишь еще? Меня-то?..» Опять тишина и робкое в тишине: «Люблю».
Нажал отбой, выдохнул. Головой потряс, будто сон сгоняя. К Маше поднялся. Она на кухне, вино уже открыла. Опять поразился, каким внутренним чутьем женщины все угадать умеют! Ботинки снимаю, а сам думаю, что бы сказать, как соврать.
«Чего долго?» – «В магазине очередь была». Сел за стол, себе вина плеснул. Помолчали. «Наверно, надо в Архангельск все-таки мотануться, – говорю. – Своих проведать». Закусила губу Маша, в окно глядит, не отвечает. Я ее по ручке погладить попытался – не далась. Потом вздохнул и добавил: «Только раньше надо брата навестить. Узнать в подробностях, что, да как, да почему».
Выехали пятнадцатого мая на рассвете. Погода уже стояла теплая, из земли зеленые стрелки повылазили, к светилу тянутся. Москва все еще украшенная, будто домой с гулянки слегка поддатая возвращается. Может, от флагов или от чего настроение сделалось воинственное. В груди барабаны бьют – «будь, что будет, будь, что будет, будь, что будет». Ясно, что Гаврила человек опасный, да и я не лыком шит. По всей строгости спрошу за свое украденное прошлое.
Смотрю на Машу, и нравится мне она, сил нет! В своей обиде над миром воцарилась. Баранку крутит, не глядит. Жаль такую бросать.
Обитал Гаврила за тридевять земель, вдали от населенных пунктов: там ему свои делишки было спокойней обделывать. Через пару часов потянулась трасса вдоль лесочка насаженного, смешанного. Порой попадались торговые центры, рынки стройматериалов. Кстати, и тут наша древесина почетом пользуется. Сосна и ель северные у них идут с накруткой.
Когда проголодались, свернули на бензоколонку. За стеклом голубое небо праздничное, ни единого облачка. Машины блестят, мужички распахнутые ходят, расплачиваются. Мы у окна пристроились. Музыка похожа на новогоднюю, с бубенчиками. Мария сидит, сосиску пилит. Лицо тайной окутано. «Ты меня, Маш, прости. Я только съезжу, проверю, как они, и обратно». Ведь не собирался ничего подобного предлагать!
Едем дальше, радио слушаем, я домики разглядываю. Срубы в основном ставят по той же нашей технологии. Сайдингом обшивают. Солнце уже низко, шторка не спасает. Вот уже и стемнело. Вокруг выросли сплошные черные лесные массивы.
Еще через пару часов с шоссе на заросший тракт свернули, а с него вдруг Маша прямо в лес руль вывернула. «Ну, – думаю, – угробить хочет. У Гаврилы не получилось, у этой получится». Могучие ели лапами по стеклу хлещут. А еще вопрос: если застрянем, кто вытянет? Ладно бы тестина «Нива» была, а на таком тазике – куда по кочкам?
Вдруг смотрю – вдали между стволами белая стена мелькнула. Откуда она здесь – посреди леса? Маша фары гасит. «Сиди тихо. Пойду проверю, дома ли хозяин».
Пока ждал, покурить вышел. Тишина мертвая. В лучах луны – липка. От корней вроде ровный ствол поднимается. Потом древесина вся в наростах, и дальше к небу уже не один ствол, а пять тянутся. Что, интересно, так на нее, родимую, воздействовало? Почва тут хорошая, глинистая. Великая тайна, почему одни, как по ниточке по жизни тянутся, а другие вот так, будто их напугало что-то. А бывает, дереву кажется оно вверх растет, а оно вбок и, видно, что при первом сильном ветре упадет, а прутики чувствуют и ручки свои к солнцу тянут. Или по какой-нибудь неизвестной причине закручинится, задумается ствол, и все волокна в нем спутаются – тогда свилеватость пойдет. Некоторые ее ценят, а по мне так брак, болезнь. Бывает, дерево гордо и одиноко стоит, все такое правильное. А бывает, рогаткой расщепленной кочевряжится, язык показывает, или трезубцем царственным среди своих сородичей возвышается; по-всякому бывает. Если по древесине читать, каждый год видно: здесь мороз ударил, тут наоборот – лето затянулось. Так что в лесу знающим людям никогда не скучно.
«Пойдем», – Маша вернулись, от мыслей меня отвлекла. «Какой же план? Для общего понимания…» – «Видно будет». Подошли к забору – метра два с половиной, если не выше. Надо в обход. Земля под листьями мокрая, ноги скользят. Вот и ворота. Железные, с решеткой копьями, как у воинской части, где Евгений служил, под Северодвинском, только выше, наверно, раза в три. На воротах надпись краской – «ОСТОРОЖНО».
Маша мне на металлическую коробку кивает: «Суй руку, вы ж близнецы». Я ладонь приложил, да как вздрогну! Из коробки голос: «Идентификация пройдена успешно, сообщите пароль». – «Песенка хороша, но слышу я плохо». Только Маша это молвила, как двери лязгнули, скрипнули, в стороны поехали. А за ними те же ели, и среди них нечто черное: гора не гора, куча не куча, – груша гигантская.
Ступили мы на территорию, пошли по дорожке. Бугрится перед нами все ближе серое, шишковатое, на нарост похожее, только больше любого известного дерева. У стен фургончик с надписью: «Несушка. Замороженные окорочка». «Ничего не напоминает?» – тихо Маша спрашивает, а сама в мой локоть вцепились и дрожит как осиновый лист, зуб на зуб не попадает. «Напоминает». – «Напоминает ему… Ты всегда так говоришь».
Вход еле нашли – простая дыра в пещеру. Внутри затхло, как у того же Женьки в погребе, и тоже картошкой тянет. Шарим на ощупь – коридор под уклон, потом еще один, ступени вниз. Маша на телефоне фонарик зажгла. Бетонные наплывы ожили, тенями заиграли. Что дальше? То в одну стену тыкнемся, то в другую. «Ничего, найдем», – Машу успокаиваю, а у самого мысли-скакуны – как бы потолок не обвалился, воздух не кончился, не запутаться бы в таком лабиринте насмерть, зарядки бы хватило. А вдали из глубины сарая сквозняк гудит, жуть наводит.
Наконец в стене коридора обнаруживаем низкий лаз в боковую келью. Заходим. Вроде пространство жилое. Фонарик выхватывает железную лежанку. Под ней горшок. На стене плакат с японским ниндзей на мотоцикле. Столик с детскими рисунками – чудища сплошные. По полу раскиданы игрушки, как Митька любил, – гоночные машины, мотоциклы, солдаты всякие. Рядом с кроватью тумбочка и книга – «Кодекс Бусидо».
«Сын, что ли?» – предполагаю. «Или любовник… Тот, который в тебя стрелял». – «Так он пидарок, получается, Гаврюша наш? Очень даже прекрасно. А почему же вещи детские? Или мы с педофилом дело имеем?!» – «Еще версии, Миша?» – «Умственно отсталый?» – «Кто его знает». Тут в голове у меня и связалось. «Слушай, Машка! А не мог Гавриил в Архангельске с моим приятелем Спиридоновым встречаться?» – «Мог, конечно». – «Ну, тогда, ясно». Человеком средней паршивости, гнилым изнутри Гавриил ведь был! Прав друг детства. И не средней, а высшей паршивости, первосортная скотина, раз гомосексуалист, любовника умственно отсталого завел, да еще и на преступление его толкал. Ладно. Будем разбираться.
Прошли комнату японскую насквозь. За ней тренажеры поблескивают. Дальше бассейн, в который я чуть было не свалился. Потом молельная со статуей золотого сидящего мужчины, перед ней кресло вальяжное. На стене картина – оранжевое пятно и колесо от телеги. «Это Будда», – пояснила Мария, чтоб я надолго не задерживался. «Знаю такого». Мы его много раз с Петровым обсуждали. Дальше гримерная. Висят костюмы на вешалках, парики, ленты с перьями. А между одеждой – картины с видами закатов. И тут же мольберт и голова скульптуры. Каждая комната в другую переходит, по типу коридора. После гримерной на склад вышли. В пятне фонаря мебель топорщится. Секретер, как у нас в Архангельске, только без посуды. Чучело верблюда – ни к селу, ни к городу. Точно, как из Ветеринарной академии. «Да, – Маша кивает. – Это оно и есть. Точнее, копия».
А ветер все сильней задувает, и в помещениях будто светлее, голубее становится. Не сразу мы поняли, что комнаты по кругу заворачивают. Чем ближе к центру, тем меньше вещей. Зато повсюду бумаги навалены – к стенам приколоты, с потолка свисают, пол слоями сизыми устилают, топорщатся. А на бумагах непонятные знаки: стрелки, ромбы, цифры, кресты да кривые линии. «Порядок бы тут навести», – говорю.
Вот наконец выходим в центральное помещение. Хочешь не хочешь, а остолбенеешь. Я такого материала в отделке никогда не встречал. Стены стеклом облицованы, причем не ровным, а пузырящимся. Похоже, как если бы бетон водой облили да заморозили. И по этой трубе ветер бумажки, как в цирке, гоняет. А далеко наверху луна синие стеклянные четки перебирает и поет: И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О- О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э.
Прямо под луной в центре комнаты стол дубовый, сукном крытый. На нем перья, ручки, карандаши и большой кусок кристалла, того самого, которым стены облицованы. Его хозяин в качестве пресса использовал, чтобы листы, какие ему еще нужны, не сдуло. «Нравится место?» – Маша спрашивает. «Не по себе мне тут». Вздохнула печально. «Ладно, давай, – говорит, – стол двигать. Есть у меня одно подозрение». Взялись за столешницу, охнули, перетащили. Маша на карачки встала, руками по полу возит. Нащупала паз, потянула и в подпол творило откинула. Там дыра черная. Что делать, надо лезть.
Долго мы рейки отвесной лестницы ступнями перебирали – кажется, целую вечность. А учитывая, что тут уже совсем сыростью пробирало, и вокруг простиралась полная неизвестность, то совсем не та это была вечность, про которою поют в песнях о любви.
Когда спрыгнули на пол, нашли рубильник у лестницы и свет зажгли. Тут и увидали, что находимся в большой медицинской палате. Два халатика на кафельной стенке висят, стол из нержавейки с мензурками да микроскопами, как в операционной. По центру помещения аппарат тоже железный: то ли рама, то ли кушетка, на которой мне в поликлинике рентгены делали. «Как думаешь, что это?» – Маша меня в тишине гробовой за рукав дергает. «Не знаю, Маш, голова кружится…» – «Ты только, Миш, не волнуйся. Сядь. Сейчас я тебе все расскажу…»
6. Гавриил
«Чем собираетесь заняться?» – задал я свой обычный вопрос, а что делать, не могу себе отказать в любопытстве! Клиент развел руками и застенчиво улыбнулся – как улыбается тот, кто с детства не привык подвергать сомнению собственное обаяние. Судя по всему, в хорошей родился семье, любящей. «Честно говоря, была мысль написать роман…» О как!
Когда начинал бизнес, я думал, что буду работать на высокопоставленных чиновников, миллионеров, уставших от коррупционных схем и своих слишком быстро стареющих жен, но оказалось, что богатые по-другому решают проблемы, гораздо проще и эффективней. Моей аудиторией стали такие вот впечатлительные и неуверенные мужчины с очень и очень средним уровнем дохода. «Просто не хочу расстраивать супругу», – написал в анкете Герман. Судя по вишневым штанам, он еще хорохорился, хотя затравленный взгляд, синяки, изысканно оттеняющие красноватые веки, и другие мелочи выдавали глубокое разочарование, депрессию и бессонницу – как и мелкие торопливые шажки, ему самому казавшиеся деловой походкой. Бизнесом мое занятие назвать сложно – какое состояние сколотишь из такого дряблого материала? У меня скорее социальный проект. А вот пальто у него забавное, воротник из мерлушки, я бы себе такого не позволил. «Хорошее у вас пальто». – «Спасибо».
«Кофе или что-нибудь покрепче?» – намекнул липкий вертлявый официант, встревая в наш разговор. Мы что, производим впечатление старых друзей? Один из моих принципов – свести общение, от которого потом не отмоешься, к минимуму, поэтому я стараюсь обойтись онлайн-анкетированием, но иногда встречи необходимы, чтобы запугать клиентов. У меня мягкая жестикуляция, ласковые интонации, но взгляд бывает жестким. Легко удается посмотреть на человека, как на расходный материал. В лице Германа, имя-то какое, мелькнула надежда, и я отрезал: «Кофе».
«Должен вас еще раз предупредить – вероятность того, что репринт не выживет, очень велика. Так что жену все равно придется расстроить». – «Я понимаю… но это лучше, чем если я от нее уйду». – «Вы уверены?» Герман скорбно кивнул. «Хорошо, тогда давайте финализируемся. Новое тело будет доставлено в Измайловский парк, район нам знаком, мы там уже работали, – с признаками инсульта и полной потерей памяти. На реабилитацию уйдет около недели. Вы начнете постепенно восстанавливаться, если выживете. Научитесь говорить и станете наконец любящим супругом…» Герман внимал покорно, опустив очи долу. «У вас есть шрамы на теле, татуировки, пирсинг?» Он отрицательно мотнул головой. «Крестик?» – «Увы». «Вот списки необходимых материалов и адреса врачей, делающих биопсию». Я передал Герману проверенные контакты. «Если мы не получим все вовремя, операция отменяется, деньги не возвращаются…» – «Ясное дело…» – «В указанный день вы покинете территорию России и больше не вернетесь. В ваших интересах прислать мне новые координаты, чтобы я на первое время исключил возможность пересечения с репринтом…» – «Само собой». – «Вы ведь понимаете, что мы занимаемся противозаконной деятельностью и вынуждены будем ликвидировать вас, как дубликат, если вы нарушите правила?» Герман быстро посмотрел в окно – там четким силуэтом застыла фигура мотоциклиста в кожаном комбинезоне с лицом, скрытым шлемом, – мой милый действовал на них безотказно. «Понимаю». «Тогда всего доброго». Я пожал рыхлую влажную ладонь, дернувшуюся в моей руке. «Скажите, вы ведь тоже… через это прошли?» Не выдержал птенчик, захотелось человеческого тепла, они бы писали мне письма, если бы знали адрес, но это исключено. В их жизни я присутствую как функция, гормон линьки. «До свидания, Герман». – «А хотите я вам пальто подарю, мне все равно уже не нужно! У меня в машине еще курточка есть теплая». – «Зачем вы этим занимаетесь?» – вяло попытался спорить я, но этот сумасшедший уже запихал шубу в нелепую спортивную сумку ЭнБиЭй и протягивал мне.
Когда «Опель Тигра» старшего копирайтера сорвался с места, я встал, расплатился и пошел к стойке регистрации. Мотель назывался «Медвежий угол», мы никогда еще в нем не останавливались. С дороги он производил достаточно отталкивающее впечатление, чтобы стать удачным местом сделки. Кирпичный дом под двускатной крышей из металлочерепицы с украшающим его рекламным щитом «Вкусная русская кухня», изображающим сочащееся жареное мясо, и «Сауна 24 часа» с кадкой и веником, то есть типичный притон. Встречи я всегда назначаю ночью, так страшней. В вестибюле под избушку сидела замученная селянка – волосы цвета стекловаты и бейджик «Виктория». Я, как всегда, попросил люкс. «Есть только свадебный», – с ленивым гонором отвечала богиня победы. «А давайте».
Как раз в этот момент красавчик подошел к стойке и снял шлем, улыбнувшись своей люминаровой улыбкой – зубы я ему сразу вставил искусственные, чтобы не мучился. Виктория глумливо осклабилась. «Что-то не так?» – уточнил я. «Приятного отдыха». Несмотря на манерность Ури, которую никак не удавалось из него вытравить, мы больше походили на братьев, чем на гей-пару.
В маленькой комнате, где клубничный освежитель смешался с вонью сигарет, на столе ждало теплое сладкое шампанское, два фужера и тарелка почерневших фруктов. Убранство составляла большая двуспальная кровать с золотыми шишечками, телевизор на кронштейне под потолком, а также картина с пляжем, морем и кораблем у горизонта. Произведение было выдержано в ярких тропических цветах и представляло собой жемчужину китча, из тех, какие попадаются в подобных заповедных уголках. Вечерние облака раскинули павлиний хвост, холодеющий глаз закатного солнца неестественно ядовитого цвета пялился на девушку в красном купальнике, шедшую к воде. За опущенными жалюзи шумела дорога. По замыслу организаторов, всего этого влюбленным было бы достаточно, чтобы ощутить радость надвигающейся семейной жизни.
Пока Уриил молча раздевался, я удобно расположился у столика на лоснящемся стуле с обивкой в виде королевских лилий. Золотистой ящеркой выскользнул мой Самсон из ороговелой кожи комбинезона – его тело, закаленное тренировками, было прекрасно, я знаю каждый миллиметр этой смуглой оболочки. Эксфолиация сделала эпидермис гладким и эластичным, мышцы были хорошо проработаны, в отличие от оригинальных.
Я откупорил бутылку, закурил вишневую сигарету и забросил в ротовую полость кишмиш. Перед тем как закрыть дверь в ванную, Уриил пульнул в меня бесхитростным взглядом, и я вспомнил себя на детских фотографиях. То же щенячье сочетание доверчивости и застенчивости, то же ожидание чуда и бессознательное кокетство.
Малыш растет. Сейчас у него кризис семи лет – дети в это время проявляют замкнутость, раздражительность, чрезмерное внимание к внешнему виду. Неделю назад Ури потерялся, полтора дня не выходил на связь, раньше такого не было. После формального примирения молодой человек попросил денег на новые мотокостюмы, в чем ему было отказано. Я приготовил речь, которая могла бы размазать его по стенке. «Каждая следующая копия оказывается хуже предыдущей». «Я надеялся, из тебя выйдет мужчина». «Научись быть человеком, и я отпущу тебя на все четыре стороны…». Хорошо, что хватило мудрости не перегибать палку.
Уютно зашумел душ. Я проверил телефон, и на меня лавиной хлынули сообщения от охранной системы. Она предупреждала о перемещении двух объектов по территории, сопровождая сухую информации стоп-кадрами, полученными с тепловизионных камер. На черно-белых картинках были хорошо различимы Миша и Маша, которые, держась за руки, шли по аллее. Я ждал и боялся этого всю жизнь. Они долго плутали по внешнему периметру, пока не добрались до Центральной. Далее следовала раскадровка сцены скучного секса прямо на принтере, что сложно было не прочитать как символический ответ обиженной женщины. Памятуя фригидность Маши, мне было сложно в полной мере идентифицировать себя с исполнительницей женской роли в любительской пародии на испанский темперамент. Покончив с этим, Бонни и Клайд, Лелик и Болик, Чук и Гек нашли дорогой алкоголь в гримерной Варахиила, долго барахтались в бассейне Уриила, а потом чуть не разбили Будду Рафаила. Если по поводу истинных мотивов Машеньки я не сомневался, то вот скромняге-рамщику все-таки удалось меня удивить. Настя была лучшей, базовой, и первый репринт вышел ей под стать – краеугольный камень, поддерживавший здание: спокойный и честный. Как он смог пойти против того, что было ему предначертано, а главное, зачем? Утомившаяся парочка заснула в моей спальне на втором этаже с прекрасным видом на лес. Сейчас половина первого, и, скорее всего, они еще в лаборатории, дожидаются меня.
Вода в ванной выключилась, на пол лихо шлепнулась нога моего скакуна. Вот он со скрипом протер зеркальце, чтобы получше рассмотреть свою мордашку, и посушил волосы феном. За полупрозрачным стеклом мелькали очертания, и я поймал себя на мысли, что даже немного волнуюсь перед предстоящим объяснением. Наконец дверь открылась, из клубов пара явился он.
«У нас гости», – беззаботно произнес я, когда Уриил, отшвырнув полотенце на кровать, благоуханный и влажный, как букет пионов, подошел ко мне сзади, положил подбородок на плечо и заглянул в смартфон. «Кто это?» Его мокрые пряди щекотали мне шею. «Одна знакомая… мне надо кое о чем с тобой поговорить…»
Ури устало опустился на кровать, прищурил один глаз и посмотрел в щель жалюзи. Полосы фонарного света разлиновывали его тело: знал, как эффектно сесть, подлец. На гениталиях бриллиантовой россыпью искрились капельки воды. По нашей славной традиции в моем присутствии репринт был возбужден. Первобытное онемение, соблазнительная истома, отсутствие мысли делали его фигуру величественной, как в первый день творения. Я смотрел и не узнавал себя: крупный нос, расслабленные, красиво вылепленные губы, властная линия подбородка. Кто ты? Модель? Ангел? Идиот?
«О чем думаешь?» – «Почему я не убил его…» – «Брось. Мы это уже обсудили». Подсев на диван, я положил руку на круглое плечо, затем погладил по
«Спать лег?! Вставай! – Я сбросил с него одеяло. – Сказал же, мне надо с тобой поговорить!» Репринт транслировал пассивную агрессию: безвольно сел на кровати, как болванчик. «Хорошо». – «Только не делай мне одолжений!»
Кое-как мы выбрались из номера, прошли мимо осовелой консьержки по пластиковому коридору к кафе «Берлога», где нас встретил услужливый труп медведя с ружьем в одной лапе и подносом сушек в другой. Работала у нас в академии одна вдова, талантливая таксидермистка, – мысль о том, чтобы оставить ей шкурку, всегда щекотала мне нервы…
Несмотря на то, что кафе пустовало, я автоматически направился к столику у окна, тому же, за которым разговаривал с Германом. Прекрасно осознаю каждый свой жест – например, в данном случае сказалось нежелание перемен. За окном начался дождь, редкие машины проносились мимо в капсулах собственного света. Ури был подавлен, предчувствовал беду, я не раз обращал внимание на то, что интуиция у него развита лучше моей, что связано с детским, мифологическим сознанием. Кроме генетики и прочитанных книг, есть еще что-то, делающее нас непохожими друг на друга. Исследование напечатанных существ станет основой будущей науки о принципах биоразнообразия. Я давно понял, что открыл своеобразный полиморфизм: создавая копию отжившего себя, человек сможет двигаться дальше, ни о чем не жалея. Ури долго листал меню, не в силах сделать выбор.
Я заказал ему морковного сока и мороженого, себе взял поллитра коньяка, после работы можно. Иногда представляю, что в какой-то момент мы сможем выпить и поговорить по душам. С облегчением выложу я из переполненных закромов все, чем богат, он же раскроет передо мной благоуханные тайны своего девственного внутреннего мира.
Когда официант принес заказ, я объявил Уриилу, что все это время скрывал от него связь с женщиной, которую звали Мария. «Почему?» – спросил он, аристократично попивая сок из трубочки. С точки зрения манер копия превзошла оригинал: вытянутая шея, осанка, как у графини, пальчик на излете, печальный профиль, в общем, нечто запредельное. «Ты бы глаза мне выцарапал». – «Сколько времени?» – «Сейчас?» – «Нет, сколько времени у вас была связь?» – «Какая разница?!» – «Ну, я же задал человеческий вопрос, симаймасита, – по-блядски закатил глаза он, – неужели так сложно ответить?» – «Долго». – «Двадцать лет?» Я залпом выпил первую рюмку, свирепо навалился локтями на стол, не по-доброму, ух, не по-доброму глядя на следователя.
Он сделал вид, что вернул самоконтроль. Нежно обводил шарики, собирая верхний подтаявший слой, и медленно облизывал ложечку – где только набрался этой похабени? Узнав, что Ури смотрит японское гей-порно, я отобрал у него смартфон, но было уже поздно.
А что, если я вижу собственные жесты? При моей преимущественной гетеросексуальности многие обращали внимание на фемининность, откуда ни возьмись проскальзывающую во мне. «Мы встречались… наскоками…» – выговорил я, когда в животе потеплело. «И все это время ты скрывал ее?». «Такова правда жизни. Ури, я тебя ценю. Не хотел портить с тобой отношения». – «Трус». – «Что ты сказал?»
Репринт взял салфетку, промокнул глаза, бросил ее на стол и откинулся на спинку. Мы договаривались никогда не устраивать сцены на людях, от этого зависела наша безопасность. Я жестко наказывал за истерики, но вот, наступает возраст, когда справляться все сложней.
«И как она?» – шмыгнул носом Уриил. «Чего ты от меня хочешь?» – «
«Не знаю. Я не удерживал эту женщину. В любом случае тебе нечего опасаться, ты останешься со мной». – «Я больше не верю тебе…». Лицо Уриила откровенно дрожало, он пошел некрасивыми пятнами, смотрел в сторону и вверх, часто моргал, даже не смахивая слезы. Когда тучка прольется весенним дождиком, мир предстанет снова сияющим. Жаль только, что за барной стойкой мелькала чернявая голова подглядывающего за нами официанта. Не хотелось бы ни с того ни с сего пострадать за права ЛГБТ в придорожном мотеле.
«Ури, – сказал я, используя манипулятивно-примирительные интонации. – Ничто не изменится. Мы просто поговорим. У меня нет никого, кроме тебя. Ты – это я, только лучше…» Репринт все еще молчал, прячась под ладонями, но я уже знал, что успокоил его. Когда он вернулся к соку, его мокрое лицо было сковано злющей гримасой. «Ладно». Громко всосав мякоть, Ури встал и умилительной вертлявой походкой пошкандыбал через зал к выходу. Ничего, отсидится в номере, подумает. Мое право встречаться с кем хочу, не хватало еще отчитываться перед собственными тканями! Все равно надо собраться с мыслями. Величественный момент настает, пора продумать защитную речь.
«Я родился в Архангельске, городе архангелов, как говорила моя мама то ли в шутку, то ли всерьез. Она была вечной девочкой с экзотическим именем Инга, восторженной хиппушкой, постоянно увлекавшейся разными учениями из липнувших к ней брошюр. Думаю, мама стала бы сектанткой, если бы могла ужиться в коллективе, а так она работала учительницей по рисованию в обычной школе.
Отец в моей памяти выглядит как гранитный памятник самому себе. Центробежные силы, живущие в нем, никому не ведомы, а центростремительные обеспечивают героическую притягательность облика. Судя по фотографиям, в молодости он был очень эффектным: шарф через плечо, голубые глаза и цыганская шевелюра.
Помню, как мы поехали встречать Тихона Гаркунова на Морской вокзал. По дороге купили букет цветов, похожих на лилии и орхидеи одновременно. Яркий день, сладкий вкус помады – перед выходом мама зачем-то накрасила мне губы, посмеялась и стерла. Ее легкое белое платье щекотало мои предплечья. Каблучки стучали по деревянному настилу. Меня тащили за руку, я не поспевал. Спустившись с трапа, отец сделал вид, что не знает нас, и только когда мы вышли из здания вокзала, принял букет. Всю ночь они спорили на кухне. Я подслушивал: мама рыдала и умоляла папу остаться. Он говорил, что у него есть работа, его механическое отделение. Мне было лет восемь.
Я умел проводить время один. Закрывал глаза и пытался представить во рту язык одной высокой рыжей девочки с соседней парты. Накануне заметил, как поднялись волоски на ее руке, интересно почему? Они шелковисто переливались на солнце, и тело у меня сладко онемело. Можно что-то понять, если согнуть язык и усилием воли представить, что ощущения остались только в одной половине.
В то же время во мне рано проявилось то, что мама называла «талантами отца». Я разобрал подаренную на день рождения радиоуправляемую машинку, механический железнодорожный поезд, игру «Тетрис», настенные часы, компьютер, барометр, электрический чайник, счетчики воды и странную продолговатую штуку, которую нашел в глубине шкафа с постельным бельем. Когда я остриг иголки у кактуса, чтобы понять, сможет ли он жить без них, мать сказала, что в кактусе живет дух, который меня накажет.
Мы ходили в парк, наблюдать за животными, которые «могут научить любви некоторых людей без чувств». Она брала лист бумаги, пришпиленный к картонке, акварель, кисточку и банку с водой. Голуби назывались у нас степенными горожанами, а вороны – разбойницами. Я должен был сидеть на скамейке рядом, пока мама рисовала. Она постоянно говорила о том, что страдает без отца. «Вот когда твой папа приедет, мы будем счастливы». «Он украл мою молодость, я так любила его». «Это он виноват в том, что с нами стало». И так далее.
Когда мне было лет пятнадцать, маму уволили. На уроках она пела игрушечным голосом: «Я колени преклоню, перед Богом Всемогущим, мир раскроет свою сущность, через преданность мою». К тому времени я уже сильно ее стеснялся. Инга поджидала меня у школы, покачиваясь на качелях. «Мишенька, архистратиг!» – кричала она при всех и махала рукой (думаю, мстила за отца). Последние классы меня обидно дразнили этим словом. Я и так почти ни с кем не дружил.
Отец приезжал все реже, «откупался от нас», как говорила мама. В утро моего шестнадцатилетия он появился в прихожей – до сих пор верю в его способность проходить сквозь стены. Меня напугал этот растрепанный посеревший человек. Позже я узнавал его запах в старых железнодорожных составах. Как всегда, молча, Тихон Гаркунов заглянул в спальню матери. Она не стала с ним разговаривать, и я почувствовал щемящую жалость к нему. Потом двинулся на кухню и сел рядом со мной.
Без всякого предисловия отец сказал, что мы качаемся на волнах застывающей материи. Но где-то внутри вечно рождается импульс, всплеск – единственное событие, такое же, как рождение и смерть, только более мощное. Оно имеет вневременную и внепространственную природу. Чтобы познать истину, надо идти не по видимым кругам, со всеми, а стремиться к центу, к водяной короне. Она где-то рядом, всегда здесь и сейчас. Попасть туда почти никому не удается. «Для этого нужно сверхусилие», – подытожил отец горько, поднялся и, театрально склонив голову, не оборачиваясь, вышел. Больше я его не видел.
Позже пришло извещение, что Тихон Гаркунов погиб во время шторма. Мне пришлось собирать документы и таскаться в порт, пытаясь выбить страховую компенсацию, но показания свидетелей указывали на вину потерпевшего – несоблюдение правил безопасности, возможно даже, willful act.
Тем временем Инга перестала есть, демонстрируя миру, который так и не принял ее, свое полное равнодушие. Она плотно смыкала губы, и я с трудом просовывал ложку в ее спекшийся рот. Накануне моего поступления в Ветеринарную академию психиатр сжалился надо мной, предложив хороший психоневрологический интернат. Я согласился, вначале с тяжелым чувством, а потом с огромным облегчением, и сбежал в Москву, к животным, которые могут научить любви.
Домой я возвращался регулярно. Приезжал в основном летом, на пару месяцев, навестить мать, которой до меня не было дела.
Поделиться книгой: