Помоги проекту - поделись книгой:
Вернулся домой около четырех. Стеллы не было. В день выступления она всегда уезжает раньше. Надо настроиться перед танцем. Жена у меня – шаман. Неудивительно, что вокруг всегда творится столько пиздеца.
В тот день особо я ничего не планировал. Думал, просто посидеть, повтыкать, посмотреть на воду. Может, порисовать, если будет настроение. К тому же надо было отсканить Стеллкину фотосессию. Она хотела показать ее одному пидарасу из модного журнала. Все мечтала, что ее заметят серьезные продюсеры, позовут сниматься.
Короче, сел я в кресло, достал Корону, заслюнявил блант, сделал пару тяжек. Мысли побежали, как мадагаскарские тараканы. Ничто не предвещало паранойи, но меня-таки накрыло. Не думаю, что дело в траве. Может, то письмо было замедленного действия.
Факты стали цепляться один за другой. Вспомнилось, как сегодня утром Стеллу как-то слишком сильно разморило. Мы висели в гамаке, пили винчик. Я мечтал, как распишу нашу хижину. Адам и Ева живут в раю вместе со змеей, жрут плоды со всех деревьев и не парятся. Жена слушала рассеянно. Я задал ей вопрос, нормальный ли сюжет? Помню, этот блядский отсутствующий взгляд. Не рановато ли ты выехала – за три-то часа?
В шесть я сорвался. До «Сома» минут пятнадцать. Внутри из посетителей еще никого не было, если не считать двух угашенных нерусских туристов. Как всегда, перед входом дежурили Ваня с парой проблядушек. Я сходил в гримерку, потыкался в дверь Стеллы – закрыто. Взял ипу и вернулся в зал. «Посижу, – говорю Ване, – на веранде, подожду жену. Не рассказывай, что я тут, и подруги пусть молчат. Ты же знаешь ее характер». Ваня нахмурила лобик и сказала по-нашему – «халасо».
Давно приметил место в тени. С дороги не видать, зато улица как на ладони. Шлюшка не расскажет – у нас с ней контакт. Год назад познакомился с Ваниным бойфрендом, пенсионером с Урала. Брал его на рыбалку, расспрашивал обо всем. Оказался веселый мужик, тоже, как и я, рос без родителей. Доказывал свое право. В тюрьме сидел, хотя по виду не скажешь. Ваан крепко втюрилась, целый год лила слезы, когда пенс с пенисом уехал. Приходила даже к нам послушать русскую речь.
В половину седьмого подкатил знакомый джип цвета дерьма, и оттуда выскочил клоун Наронг в своей расшитой пижаме. Открыл дверь, подал ручку Стелле. Я как ее увидел, пелена на глаза упала. В том самом синем платье, тварь, которое я подарил. Вопрос: куда ездили – в ресторан или сразу в гостишку? Если бы тайский мудвин двинул за ней, я бы там его и угандошил. Но он поцеловал Стеллу в щеку и съебался. На пустом месте скандал разводить не хотелось, я же не лох, надо было выяснить подробности. Подмигнул Ване, но та отвела глаза. Люди всё знают, люди всё видят.
К семи начал подтягиваться народ. «Сом» самый большой клуб на Яо Яе, так-то здесь деревня. Приходят в основном европейские ебыри из ближайших гостиниц. Редко пары. Подростки, как их называет Стелла, за шестьдесят – в шортах, с рюкзаками, на бодрых щах. Хотя в последнее время к ней стали ездить местные, среди которых несколько непростых. Тот же Наронг – у него магазины «Севен Элевен» в порту. Рассказывали, что в Пхукете тоже. Стелла говорит, охмуряет богатеньких для нашей же пользы. Так я и поверил. Девяносто девять процентов ее аудитории – развратные мужики, в том числе муслимы. Знаю их, как обзалупленных – на уме одно.
Над гостями клуба замаячила белобрысая башка Фрица. Это высоченный инструктор по дайвингу, которого я стал в последнее время слишком часто засекать в районе нашего дома, на мелководье, где обычно купается жена. Однажды Фриц вылез на берег и разлегся прямо под нашими окнами. Просто-напросто откровенно разложил муде на нашей сковородке. Пришлось выйти, объяснить популярно, чья это территория. Больше на район он не совался, зато пожаловал сюда – радостный, с букетом. Я встал поздороваться. Фрица как ветром сдуло.
В семь тридцать заиграла Афта дарк, Тито и Тарантула. Я протиснулся в набитый зал и притаился в углу. Стелла уже вышла с Белышом, красиво изогнувшимся на ее шее. Программу знаю наизусть – тот самый всем известный танец Сальмы Хайек, почти один в один. Вопрос тут не в хореографии, а в исполнении.
Вначале Стелла двигается плавно, как будто не хочет беспокоить змею, устроившуюся на тепленьком. Самое интересное начинается, когда вступают тамтамы и появляются две тайки с факелами. Танец ускоряется, движения Стеллы становятся бешеными. Белыш просыпается, а кто бы не проснулся? Хорошо, что до Яо Яя не добрались защитники животных. В определенный момент моя колдунья вступает с питоном в магический коннект, который никого никогда не оставляет равнодушным. Не буду здесь вдаваться в подробности, но все это имеет под собой философию. Типа, нельзя сопротивляться неизбежному, но можно вступить с ним в игру. Я не слишком силен в объяснениях, Стелла это круто раскладывает. Астральная воронка и символический фаллос – что-то такое.
Шоу содержит элементы импровизации. Иногда змея чувствует вайб и делает то, чего захочет Стелла. Ради этого в «Сом» и набивается столько трахателей уток, которые ни хрена не смыслят ни в философии, ни в собственной религии. Одно время в программе еще были трансы, но потом их убрали, как слишком скучный номер. Сложно жить рядом с такой примой, теперь вы догоняете. Даже удавы не справляются.
Ближе к концу композиции я увидел, что Ваня сделала жест в сторону Стеллиной гримерки. Не сразу понял, что имелось в виду, но на всякий решил метнуться.
Тито и Тарантула еще не доиграли, Стелла была в трансе, закатывала глаза и гладила питона, в общем, общалась с духами. Я втопил к шторке у нее за спиной и оказался в коридоре, где уже сегодня был. В гримерке никого. Колышутся перья, может, от сквозняка. Постоял-постоял, открыл шкаф с платьями. Туда бы взрослый мужчина не залез, но я все равно проверил между складками. Собирался уже возвращаться, когда осенило выглянуть во двор через черный ход. Там-то я его и засек.
Наронг, ебать его в жопу, прислонился к джипу и нервно курил. Я сплюнул и без лишних разговоров пошел на него. Со мной сложно, когда падает планка. «А ю вэйтинг фо самбади, фака?» «Ноу», – таец замотал головой. Как раз вовремя, потому что я резко выбросил руку и смазал его по левой скуле. Гад успел юркнуть под локоть, атаку развить не получилось. Тогда я выкинул лезвие, которое ношу специально для таких случаев. Мы пару раз оббежали вокруг машины. Ящерица, пожирающая мусор, что-то крикнула (я пока на местном не шпрехаю, если не считать ругательств), и с улицы подтянулась толпа тайцев. Пришлось отбросить перо. Ну, что же, господа, можно и так. Стеллин хахаль для приличия тоже остановился. Это меня и подвело: слишком обрадовался. Подлетел и в тот же миг получил по носу. Из глаз искры, вкус юшки на зубах. Учил тайбо, гандон, заехал с ноги. Ну, и что – я только озверел. Давай месить руками, лишь бы попасть. Наронг уворачивался-уворачивался, потом не выдержал, сиганул через кусты. Я за ним, хер бы там. Исчез в пыли, куай.
Одержав победу, надеешься, что хоть «спасибо» скажут, а получаешь хер на постном масле. Стелла стояла у входа и хлопала глазами, показывая, что она тут не при делах. Я схватил ее за руку и потащил к дому. В пальмовой тени прижал к волосатому стволу и легонько придушил: «Хорошо повеселилась, на чет хи?»
Кое-как добрались до бунгало: упиралась кошка, орала «как же я тебя ненавижу», разыгрывала спектакль, который всем тут уже вот где. Я кинул ее на циновку и выбил всю дурь. «Сволочь, Вара, не останавливайся, люблю тебя». Вот, чем все это кончилось.
Спустя пару часов мы лежали мокрые, как из матки, дули бонг и смотрели на закат. Утром нос распух. Стелла все прикладывала какой-то корень, но я вспомнил, как она лечила мне ветрянку и угробила бы, если б не Ванин пенс. Короче, с утра пораньше помчался в травмпункт. Оказалось – перелом. Зато принцесса моя месяц с меня не слезала. Тогда-то я и написал ее портрет с питоном на стене в прихожей.
Он был в священных тонах, как день понедельника. Я использовал множество цветов: насыщенно-желтый, кукурузно-желтый, нарциссово-желтый, золотисто-березовый, темно-грушевый, дымно-желтый, ярко-желтый, отборный желтый, янтарный, желтый карри, глубокий зеленовато-желтый, темный золотарник, глубокий желтый, медный, восход солнца, шафраново-желтый, грушевый, блестящий зеленовато-желтый, транспортно-желтый, золотой, желтого школьного автобуса, рапсово-желтый, лимонный, одуванчиковый, песочный, горчичный, кукурузный, незрелый желтый, кремово-желтый, лимонно-кремовый, цинк, мандарин, лазерный лимон. А индигово-персидски-синий питон то ли вползал в мою красавицу через рот, чтобы согреться, то ли выползал из глубин ее черной души.
Давным-давно я пытался описать лицо Стеллы словами. Где-то валяются стишки, может, найду. Краски ухватывают лучше, потому что больше соответствуют тому, чего нельзя сказать. Если окунуть пальцы в мякоть из тюбиков и погладить шершавый холст, можно найти на нем Стеллину щеку, нащупать крылья носа и лезвия глаза. По-другому все это не уловить. Я пишу пальцами, когда есть вдохновение.
Тут, наверно, пришло время раскрыть факты своей биографии, да? Мы жили в Москве. Еще раньше я был бизнюком, но об этом не помню и помнить не хочу. Предки от меня отказались, чем-то я им не угодил. С тех пор не чувствую необходимости пресмыкаться перед авторитетами и встраиваться в системы. Я гопарь и быдлан, поехали дальше. Решение покинуть Рашку далось легко. Жить нужно в кайф. Стелла, как я понимаю, тоже не особо держалась за театр. К тому же были еще причины…
Я познакомился с ней в тридцать два. У меня была своя хата в Москве, в районе Измайлова. По уши втрескался, увидев Соломею на сцене, и потом каждый вечер торчал с букетом под дверьми театра. Назывался он «Ночь», но это вам ничего не скажет. Подвал, куда никто не заглядывает. Главным там был шибко умный режиссер с седыми патлами, рассуждавший про мистерии и души, так что простому человеку не понять.
Стелла говорит, я был мямля, скучный тип, заикался, мекал, бекал, жаловался на то, что у меня никого нет. Короче, задрот и зануда. Она меня пожалела, подобрала. Мы стали жить под одной крышей. В леске неподалеку меня и пописали – пять раз: шрамы я показывал на своем канале, пока не прикрыл его, комментаторы заебали.
Чьих это было рук дело – неизвестно. Могу сказать, что я этому человеку благодарен. Мне была дана еще попытка – стать белым листом, дать краскам расцвести.
Неделю валялся в отключке и за это время превратился в кокон. Это выражение Стеллы. Она сказала, даже внешне все изменилось. Я вылупился брутальным, уверенным в себе самцом, во мне появилось либидо. Жаль, не осталось фотографий из прошлой жизни, чтобы сравнить: раньше, видать, я себя не любил.
Потом Стелла забрала меня домой. Взяла отпуск в театре, пела, читала отрывки своих спектаклей, давала слушать музон и показывала крутое кино. Ей нравилось, что я все вижу по-своему. Например, из раннего: я сказал, что фильмы Антониони – про войну черного и белого. Пятна расположены в шахматном порядке. И я даже думаю, что черное – это женщина, а белое – мужчина. Стелла долго всем это пересказывала.
Дальше был период, когда жена притащила мольберт с красками и пластилин. Первой, и главной моделью стала она сама, кто ж еще?! Я писал ее голой. Часть работ увез с собой. Не всегда вы разберете женскую фигуру в моей мазне. Но это и не важно, главное – экспрессия.
Жаль, в текст сейчас нельзя вставить картинки. Поверьте на слово, моя жена – самая сексуальная телочка из всех, кого вам приходилось видеть.
Еще были эксперименты со светом. Это когда я только начинал говорить. Как не поставишь лампу, дух захватывает, башку сносит. Тогда-то я и написал те стишки. Ладно, раз пошла такая пьянка, найду. Ага, вот они.
Когда отпуск закончился и я немного оправился, Стелла вернулась в театр. У нас постоянно тусили актеры, художники, музыканты. Многие рассказывали про Тай, Бали, Гоа. Стеллу туда тянуло.
Я потихоньку вливался. Забакланил на равных. Показывал актерские этюды. Помню один – стою тупо на месте. Стелла придумала название: одинокое дерево на холме рядом с проходящим поездом. Кто-нибудь давал гудок, а я дергался.
Как-то раз умный чувак из рекламы назвал меня камертоном. Говорит, верь себе, пусть другие сверяют с твоей ля мелодии своих восприятий. Хорошо сказано?
Идея постричься наголо, кстати, от него. Внешность у меня подходящая. Я худой, фактура черепа читается, телосложение сухое. Во взгляде есть что-то звериное, особенно, если не суечусь. Походка свободная. Выгляжу для своих лет хорошо. Ношу винтажные шмотки.
В первый год после покушения к нам в Измайлово часто ходил следак с говорящей фамилией Суков. Старая падла, которая всех людей искусства ненавидела. Когда я говорил ему, что ничего не помню: ни круга общения, ни как попал в Москву, ни откуда у меня бабки на фирму, – он мне не верил. «Что ж вы такой скрытный, Варахиил Тихонович? В армии почему-то не служили, никаких документов о вас не сохранилось, ничего не известно» – «Плохо работаете, значит, раз неизвестно». Я с этим гадом за словом в карман не лез, такие люди должны знать свое место. Чекист только головой качал, а сам думал, как бы отомстить. Стелла хорошо изображала его вертухайскую походку. Меньше чем через год после того, как меня забрали из больницы, Суков вдруг заявил, что у моей жены есть любовник. Время он подгадал правильное: Стеллы не было дома. «Просто, на всякий случай, чтоб вы знали. Мы эту версию тоже прорабатывали, она не подтвердилась». – «Ага, – говорю. – И как докажешь?» Развел руками, поплелся к выходу со своей папкой.
В тот же день я вскрыл почту Стеллы и все прочел. Она последние полтора года еблась с этим своим режиссером из театра, имя его есть в интернете, кто хочет, может узнать. Писала ему, что ей плохо, что жаждет любви. Удар поддых, но он же сделал меня сильней. Судя по переписке, режиссер хотел сбежать еще до покушения, но из-за того, что я потерял память, Стелла уломала его остаться. Ей нужна была «поддержка».
Я тогда еще плохо соображал, всего пару раз бывал на улице и тем не менее взял с кухни топорик для рубки мяса и почесал в «Ночь». Режиссер как раз репетировал, правда, без Стеллы. Я попросил поговорить наедине. Он сделал бровки домиком, какая-то старая кляча, наверно, помощница пискнула: «А зачем?» Они все смотрели на меня, как в цирке. Тогда я достал топорик и заорал: «Порешу вас всех, нахуй». Наверно, где-то в сериале увидел.
Актеры разбежались, а мы с режиссером сели на сцену и давай бакланить. До приезда фараонов он мне все подробно рассказал. Вопрос у меня был единственный: «Почему ты понравился моей жене, чем ты ее взял?» У них, оказывается, были профессиональные темы, работа над ролью, воспитание души, мистический опыт. Понятно – о чем Стелле было говорить со мной? Вначале бизнюк, потом овощ, которого приходилось кормить с ложечки. Жизнь раскрылась передо мной. Значит, я был обузой?
Мусора быстро отпустили: старичок ни на что не жаловался, боялся скандала. Домой я не пошел – три дня слонялся, жрал объедки в «Макдаке» вместе с голубями, просил милостыню – «подайте сироте». Потом Стелла меня нашла, увезла в Измайлово. Тогда-то мы и поговорили по душам.
Жена сказала, что хочет быть свободной. Но и я должен быть свободным рядом с ней. Творчество – это жизнь на грани, оголенные нервы, все такое. Нам никогда не успокоиться рядом друг с другом. Зато мы будем ощущать вайб.
Стеллу давно преследовала идея сделать собственный театр тела. Такую «Антиночь» без всякой зауми. Дать выплеск чистому чувству, вывернуться наизнанку. Она спросила, как я к этому отношусь. Я сказал, можно попробовать!
Все сложилась как сложилась. Каждый должен принимать себя, как он есть. Мы выбрали маленький остров и установили собственные правила. Стелла сказала, что ее женская энергия неподвластна ей. Я ответил, что и моя мужская тогда тоже.
Кроме меня, у нас есть Белыш, Наронг, Фриц и, наверно, кто-то еще. Но это не важно. Я знаю, что люблю жену, и она меня любит. Она источник всего, что я испытываю. И парней своих заводит ради меня, чтобы мне не заскучать.
Наступил розовый вторник. В Тае у каждого дня свой цвет, это легко проверить, достаточно забить в поисковой строке – «цвета в Тайланде». Поэтому страна так подходит для художников. И еще из-за ярких закатов.
Вторник: Мангала – в индийской астрологии имя Марса. В Тайланде называется «Пхра Ангкхан». Бог войны, очень сильный. Ездовое животное – водяной буйвол. Его кожа – розовая или красная (цвет Марса), его одеяния – красного цвета, он также носит с собой красные цветы за ухом. У этого бога четыре руки, в которых он держит «божественное оружие»: копьё, дротик и дубинку. Элемент – воздух.
Стелла пошла купаться. Я смотрел на ее фигурку в красном купальнике. Она шла прямо к фиолетовому горизонту, где сливался с морем темно-пурпурный корабль. У меня дико стоял. Я открыл почту, проверил входящие. Было одно новое письмо, ответ на мой ответ.
«Ну, что же, очень жаль. Хочу, чтобы вы знали. Так называемые обстоятельства могли сформировать вас и другим человеком. Например, спокойным и мудрым, интеллектуальным и успешным. Давайте смотреть на жизнь шире. В приложении некоторые сведения о вашем происхождении. Читать будет сложно, но вы не бойтесь. Никто из нас не знает, кто он. Это вопрос выбора. И можете не отвечать. Мария».
4. Рафаил
Ирина помогла навести справки об отце. Позвонила в бывший Университет водных коммуникаций, разыскала некоего Рыбакова, который знал Тихона Петровича. Ранним утром мы загрузились в «буйвола». У меня сразу возникло тяжелое предчувствие. Погода была пасмурной, и ехали молча, без мантр. Помню, спросил, все ли нормально. «Еще бы», – отозвалась жена. «Прости, что отрываю от работы».
Университет выглядел древним памятником архитектуры. Портик, как в институте, с колоннами, только еще основательней. Студенты все в морской форме. Вспомнилась важность кораблестроения и навигации для Петербурга. Раньше об этом не задумывался.
Ничего странного в том, что Рыбаков встретил нас в кителе и с орденами, я не увидел. Глаза его показались не хитрыми, а мудрыми. С Ириной даже насчет внешности друга отца возникли расхождения. Я бы описал его как крепкого обветренного мужчину с консервативными моральными установками. А жена сказала, что он пьющий интриган, авторитарный педагог с профессиональной деформацией – узкими интересами и завышенной самооценкой.
«Очень приятно. Вы сын, да? Что ж, рад видеть вас в стенах Государственного университета морского и речного флота имени адмирала Степана Осиповича Макарова, того самого бородатого мужчины, которого вы могли лицезреть в вестибюле». Крепко пожав мне руку, Рыбаков повел к столу под картой мира. Здесь уже все было подготовлено: чайник, три чашки и порезанный по-флотски, длинными ломтями, шоколадный торт «Причуда». Передвигался старый морской волк величаво, почти не улыбаясь, а на переносице у него пролегла глубокая складка. Мне показалось, что от этого человека исходит ощущение уверенности. И немудрено – столько раз бросать вызов стихии! Усевшись на стул и широко расставив ноги, он принялся сосредоточенно разливать чай.
Пока наполнялись чашки, повисла пауза. Стало ясно – Ирина хочет, чтобы я первым начал разговор. «Вы не могли бы немного рассказать об отце?» Рыбаков откашлялся, поправил воротник и сложил руки в замок. «Тихона Петровича могу охарактеризовать прежде всего как профессионала, любившего и понимавшего технику. Кроме того, он был прекрасным товарищем… Вы, наверно, знаете, почему старших механиков во флоте называют «дед». Бывает, что сваливают работу на нижестоящих по рангу. Так вот, я при нем был вначале третьим, а потом втором механиком, можно сказать, заместителем. И никогда он не позволял себе неуставных отношений. У нас в команде царил дух дружбы и взаимовыручки…» – «Простите, нас больше все-таки интересует семейная жизнь господина Гаркунова, – перебила Ирина. – Возможно, Тихон Петрович рассказывал что-то о своей жене, о ребенке, которого оставил на берегу?» – «Вы знаете, – тяжело вздохнул Рыбаков, – такова морская доля. Мужчина уходит в море, совершая свою мужскую работу, а женщина остается ждать на берегу. Настоящие моряки редко делятся коллизиями, так сказать, семейной жизни. Особенно в присутствии представительниц прекрасного пола…»
«Вот лицемер, наврал с три короба, – сказала Ирина, когда мы вышли из университета. – Обязательно было встречать нас при полном параде? Мужчина уходит в море, а женщина остается на берегу… где он этой гадости набрался?» Давно я не видел жену в таком расположении духа. Обычно она умела контролировать эмоции. «Этот человек не сказал ничего плохого». – «Как можно было бросить семью…»
Ирина двинулась к машине. Я поплелся за ней, пытаясь сформулировать собственные ощущения от личности Рыбакова. Перед тем как сесть за руль, жена остановилась и насмешливо посмотрела на меня: «Тебе никогда не стать психологом. Ты совсем не разбираешься в людях». Эти слова глубоко ранили меня, и всю первую половину пути домой я молчал. Наконец Павликовская включила мантры и пошла на мировую: «Ну, прости, милый, я была не права». Она призналась, что у нее действительно было плохое настроение, но это связано не со мной и отцом, а с менструальным циклом. По поводу того, что я заинтересовался прошлым, она счастлива – подобный интерес является несомненным признаком развития личности. Насчет Рыбакова – остается при своем мнении. Относительно отца Ирина допустила, что он был хорошим другом и профессионалом своего дела. Призналась, что на нее могли повлиять транслированные мной до комы воспоминания о мизогинии отца. Я сам говорил, что он относился к женщинам пренебрежительно. И тем не менее истинные причины поведения Тихона Гарунова пока неизвестны. Мы согласились, что от негативной перцепции можно и нужно уходить, раскрывая новые факты его жизни.
Через несколько дней я снова позвонил Рыбакову и попросил провести экскурсию по кораблю, на котором работал отец. Морской волк похвалил меня за то, что я проявил храбрость, «вырвавшись из-под крепкого крыла супруги» и назначил встречу на Контейнерном терминале.
Проходная терминала была на задворках города, в таких местах, куда среднему петербуржцу с высшим образованием в голову не пришло бы залезть. Я долго плелся по асфальту вдоль отбойника, шарахаясь от проносящихся фур и глядя на унылый забор за старыми путями и хилыми кустиками. Внутри серого дома перед окнами выдачи разрешений выстроилась яркая мужская стайка в жилетах канареечных цветов. Рыбаков стоял поодаль со своим обычным выражением лица. На нем была черная блестящая куртка с металлическими пуговицами и фуражка с якорем. Воротник поднят, как у Жана Габена в «Набережной туманов». Друг отца молча протянул мне каску. «Это обязательно?» – спросил я и получил великолепный ответ, который решил запомнить, чтобы потом повеселить жену: «Правила тут написаны кровью, молодой человек».
Шепнув пароль охраннику, Рыбаков провел меня через турникеты. Лучший способ почувствовать себя здесь и сейчас – сосредоточиться на внешних впечатлениях, раствориться в обстановке, проникнуться атмосферой. Итак, я в крупнейшем порту Санкт-Петербурга. Воздух довольно влажный, облака низкие, цвета умеренные. Вокруг развивающий конструктор уложенных до неба брусков контейнеров, среди которых носятся маленькие машинки. Звуковой фон создают равномерные удары огромного молота о металлические листы, а также редкие крики чаек.
Когда над контейнерами вырос потертый в плаваниях бок корабля с надписью «Фантом-5», Рыбаков надел маску экскурсовода. «Перед нами знаменитый сухогруз, в прошлом «Бурятия» или просто «Бурый», построенный в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. Судно известно преимущественно тем, что на нем с семьдесят пятого по семьдесят восьмой год работал стармехом или просто «дедом» Тихон Петрович Гаркунов. Ну, а вторым механиком при нем был, соответственно, ваш непокорный слуга. Данный сухогруз совершал длительные плавания по Тихому и Атлантическому океанам, а также по морям – Баренцевому, Черному, Японскому и так далее и тому подобное. Теперь разрешите продолжить осмотр в самом сердце судна, в так называемом машинном отделении».
Возможной причиной, по которой Рыбаков показался Ирине лицемерным, была его манера говорить. Считают, что ложь скрывается за многословием. То, что я принял за уверенность в Университете водных коммуникаций, при ближайшем рассмотрении могло оказаться компенсацией. Такие жесты, как складывание рук в замок, закатывание глаз и надувание щек были явно рассчитаны на то, чтобы придать себе значимости в глазах публики.
Мы поднялись по трапу, вошли в овальную дверь и спустились по узким железным лестницам в тесные и душные помещения. Как рассказал Рыбаков, несмотря на то, что в последнее время имеется тенденция расположения машинного отделения в корме, на «Фантоме-5» оно было размещено в средней части. В нем располагались судовая энергетическая установка (СЭУ) и различные механизмы и системы, обеспечивающие экипаж теплом, светом, водой и т. п. В данном случае СЭУ размещался в двух помещениях. В одном из них, называемом машинным или турбинным отделением, располагались главные машины или турбины и вспомогательные механизмы, а в другом – котельном отделении – котлы и механизмы по их обслуживанию. Для рационального использования объема машинного отделения служили платформы, на которых, помимо вспомогательных механизмов, находились мастерская и машинная кладовая. В мастерской были установлены различные станки, а также верстаки, тиски и прочее. В машинной кладовой хранились наиболее ценные инструменты, приборы и приспособления. Для обслуживания главных механизмов были установлены в два-три яруса решетчатые площадки, соединенные трапами. Площадки и трапы имели леерное ограждение. Палуба в машинном отделении была настелена из листов рифленого железа, уложенных впритык на каркас, сделанный из профильной стали. Положение настила по высоте было выбрано из условий удобного обслуживания главного двигателя. Пространство между плитами и вторым дном использовалось для прокладки различных трубопроводов, что позволяло избежать загромождения машинного отделения. Для естественной изоляции и освещения над машинным отделением располагалась шахта, которая выходила через палубу на верхнюю открытую палубу (шлюпочную) и заканчивалась невысоким комингсом со световым люком. Для размещения котлов рядом с машинным отделением находилось котельное отделение. Над котельным отделением находилась котельная шахта, выведенная на открытую палубу. Как и машинная шахта, она служила для обеспечения естественной вентиляции и освещения, через нее также была выведена дымовая труба. Через кормовые трюмы от кормовой переборки машинного отделения до переборки ахтерпика проходил туннель гребнего вала высотой примерно два метра и такой же примерно ширины. У переборки ахтерпика туннель расширялся от борта до борта, образуя кормовой рецесс, который обеспечивал доступ к сальнику дейдвуда. Жидкое топливо хранилось в топливных цистернах, расположенных в отсеках двойного дна. Часть топлива хранилось вне двойного дна, так как в противном случае при получении пробоины мог быть потерян весь топливный запас. Для приема топлива все топливные цистерны были оборудованы постоянными трубопроводами, выведенными на верхнюю палубу. Трубопровод заканчивался разобщительным клапаном и имел приспособление для соединения с гибким шлангом, прокладываемым с берега. Газы, выделяемые топливом, удалялись по воздушным трубкам, выведенным из цистерн на открытую палубу. Для определения количества топлива или его уровня каждая цистерна имела мерительную трубку.
Покинув машинное отделение, мы поднялись по трапу узкого аварийного тоннеля и оказались в коридоре с красной ковровой дорожкой и большим количеством дверей. «Здесь живут рогатые, – сказал Рыбаков. – А вот тут – каюта дедушки». Он открыл дверь в просторное, светлое помещение. Уюта ему придавала деревянная мебель и занавески на иллюминаторах.
На потрескавшемся диване валялся с ногами маленький небритый человек с голой головой, в тренировочных штанах и грязной майке, которого я вначале принял за капитана. Перед ним возвышалась огромная бутылка виски и банка с зеленоватой жижей, возле которой на перевернутой крышке лежал наколотый на вилку огурец.
«Павел Серафимович, а мы к вам», – церемонно поклонился Рыбаков. «Разреши представить моего нового друга Рафаила, а также уточнить, никого ли он тебе не напоминает?» Павел Серафимович нехотя слез с дивана, не сразу попав пальцами ног в пластиковые шлепанцы, и сунул мне черную толстую ладонь. Только тут я понял, что он смотрит без звука плазму, где показывают женский волейбол.
«Это сын небезызвестного тебе нашего великого Тихона Петровича Гаркунова», – продолжал в своей манере Рыбаков, не обращая внимания на то, что Павел Серафимович по всем признакам не хотел отвлекаться.
Я втиснулся на кожаный диванчик, затем туда же присел Рыбаков. Одним глазом глядя в экран, Павел Серафимович достал вилки с тарелками, три стакана и наклонил бутыль, наливая алкоголь.
«Дорогой Рафаил, перед вами знаменитый Павел Серафимович Ляжкин, нынешний стармех уже на «Фантоме-5», а в прошлом король воды, говна и пара у вашего батюшки. Прошу любить и жаловать».
Налив виски и наколов каждому по огурцу, Ляжкин коротко произнес: «За Тихона». Затем облокотился на стол и, тщательно перемалывая хрустящий овощ рельефными мышцами головы, посмотрел снизу вверх глазами, которые я бы охарактеризовал, как внимательно-водянистые. «Чем могу служить?»
«А можешь ты служить следующим, – подхватил мой провожатый. – Сей птенец интересуется не только, так сказать, рабочими подвигами своего батюшки, но и таким мистическим аспектом мужской жизни, как личное, интимное существование. То есть необходимо вспомнить, что говорил его отец о своей семье, а также какого мнения был о женщинах в целом».
Павел Серафимович дожевал огурец, облизал пальцы и усталым жестом сгреб стаканы. «Здесь рассказывать особо нечего, – мотнул он головой, наклоняя бутылку. – Ты сам все знаешь… у тебя и язык поподвешанней…» – «Да, но одно дело рассуждать о таких эмпиреях на земле, в присутствии представительниц прекрасного пола, – продолжал друг отца, принимая щедро наполненный стакан. – А другое – в тесной мужской компании в море, куда
Когда стаканы опустели, Ляжкин заявил, что отец был мудрым человеком, потому что «сторонился баб». «Не скажи, – вступил с ним в спор Рыбаков, – помнишь, как мы его в Архангельске засекли – с милой дамой, мальчиком лет шести и букетом орхидей – причем не в ее, а в его руках!» – «Так он тогда сказал, что провожал мамашу с ребетенком на кладбище, потому что им одним было страшно». – «Но вот перед нами сидит вещественное доказательство того, что он солгал».
Все значительно замолчали. В тишине Павел Серафимович снова наклонил бутылку. Только сейчас я понял, почему меня так взволновал приезд Марии. Ее молчаливые упреки были справедливы. Как можно выстраивать отношения с супругой, не зная собственной семейной истории! Но самое удивительное, что Ирина никогда не поощряла во мне интереса к обстоятельствам жизни родителей. Мы слишком быстро удовлетворились результатами поиска в интернете и больше тему не затрагивали. А ведь могли еще найтись родственники. Возможно, супруга не хотела травмировать меня, боясь, что я, образно говоря, не переварю яблоко познания. И все-таки, будучи психологом, она должна была знать, что без болезненного опыта невозможно обрести ту самую осознанность. И тут даже не столько важны практики медитации, сколько проработка детских незавершенных гештальтов…
«Правильно ли я понимаю, что, находясь на судне, отец жил именно в этой каюте?» – спросил я. «Именно в этой», – кивнул Рыбков. «Могу ли я ее осмотреть?» – «Валяй».
За дверью оказалась небольшая спальня с плохо застеленной несвежей кроватью и прикроватным столиком, на котором мерцала серебристой обложкой книга «Пикап, или Искусство соблазнения», принадлежавшая Павлу Серафимовичу и дополнявшая не столько интерьер, сколько образ старшего механика. Далее находилась дверь в душевую, куда я тоже зашел по приглашению Ляжкина.
«Вот, кстати, от твоего отца осталось», – ткнул он в стену, словно не придавая никакого значения важнейшему для меня свидетельству. Присмотревшись, я разглядел бороздки под свежей нежно-розовой краской. Они складывались в знакомые и в то же время неузнаваемые очертания букв, над которыми была нацарапана условная корона.
«По-древнегречески архэ», – прочитал за меня Ляжкин. «Среди некоторых профессионалов морского дела, – поспешил объяснить Рыбаков, который задержался в спальне, листая «Искусство соблазнения», – до сих пор бытует поверие, что где-то в Мировом океане можно найти водяную корону, от которой волнами расходится материя, составляющая, так сказать, весь предметный мир. Кто найдет первооснову, или архэ, тот обнаружит источник света вовне и внутри себя, а значит, познает смысл всего сущего. Ваш отец в это верил и, возможно, даже нашел, что искал». «Слишком много думать опасно для жизни, смыло его», – произнес и пошаркал в гостиную Павел Серафимович. «В каком смысле?» Рыбаков закрыл книгу и с удивлением посмотрел на меня. «А вы и этого не знаете? Тихон Петрович бесследно исчез у Гавайских островов, когда «Фантом» попал в глаз знаменитого урагана «Джон».
Я испытывал сложный коктейль чувств: радость от прикосновения к отцу и горечь, вызванную тем, что он ушел непонятым. Этот человек был совсем не похож на мои представления о нем. Он был мыслителем, а не жестоким прелюбодеем. Именно по этом причине Тихон Гаркунов бросил мать, которая закончила свои дни в психиатрической больнице. Он хотел найти архэ, водяную корону, первоисточник всего сущего. Таков был мой отец.
Попытки выведать что-то еще ни к чему не привели. Ляжкин и Рыбаков отвечали на мои вопросы без особого энтузиазма. Судя по всему, им нечего было больше рассказать. Эти двое отзывались об отце с холодным уважением. Возникало ощущение, что они даже побаивались его.
Все изменилось, когда разговор перекинулся на женщин. «Помнишь, мы в Кейптауне сняли какую гориллу? – спросил оживившийся Павел Серафимович, жестикулируя аффективно-иллюстративно. – Ты ж с нами был тогда?» «Вряд ли», – с печальным вздохом покачал головой Рыбаков. «Да был, был…» – засмеялся Павел Серафимович высоким заразительным фальцетом. «Если ты, дорогой Павел, называешь этим словом крупную афроамериканскую проститутку, – нехотя признал Рыбаков, – то, возможно, и был».
Потом они рассказали про встречу «Бурого» с яхтой, где команда состояла из женщин, про один на всех эротический журнал и про то, как матрос потратил все деньги на секс по телефону.
На следующий день я не мог вспомнить, что конкретно вызывало во мне в тот день такое наслаждение. Каждая история при трезвом рассмотрении не вызывала доверия. Но когда Павел Серафимович щекотал своими глазами-щупальцами, я не мог удержаться от сокращения диафрагмы и блокировки левого полушария. Возможно, узнав об отце, я обрел основу и многое в собственном бытии стало казаться оправданным. Я словно унаследовал от отца эту веселую мужскую компанию, где был признан за своего и окружен заботой. Всегда серьезный Рыбаков смешил необычной манерой выражаться. Я пришел к выводу, что он был не строгим консерватором с твердыми моральными устоями, не лицемерным пьяницей с профессиональной деформацией, а скрытым экзальтированным типом, отличающимся словоохотливостью и влюбчивостью.
Думаю, в результате эйфории на «Фантоме» у меня произошло ослабление внутренней цензуры и то, что в обычном состоянии вызвало бы отторжение, с каждым новым глотком виски нравилось все больше. Корабль покачивался. Теплый свет каюты обволакивал нас троих, соединяя в единое целое. Я понял, что никогда раньше не встречал никого, сравнимого с Ляжкиным и Рыбаковым по параметру психологического здоровья. Они воплощали в себе состояние благополучия, возможность реализовать свой творческий потенциал, стрессоустойчивость и адаптивность, адекватность и способность гармонично интегрироваться в общество.
Друзья вспоминали дальние плавания и общих знакомых, в частности, пьяницу-электрика, которого звали Спиртом. Когда Ляжкин сказал, что жена Спирта, оставаясь на берегу, «снюхалась» со старшим помощником, я уточнил, как это могло случиться, если оба мужчины плавали на одном корабле. «Так и случилось, когда домой возвращались». – «И Спирт ничего не замечал?» – «Он с судна не вылезал, спирт глушил». – «Почему в таком случае жена не забирала его?» – «А зачем он ей?» – «Ну, ему же было плохо». – «Нормально ему», – нетерпеливо замахал на меня руками Ляжкин, не собиравшийся задерживаться на этической стороне вопроса. Мне показалось, что это хороший повод перевести разговор на тему, в которой я считал себя подкованным.
«Просто общее поле мужчины и женщины формируется обеими сторонами, – поражаясь предельной ясности приходивших на ум формулировок, произнес я. – Тут надо пробовать разобраться совместно. А если ты уходишь в сторону, проблема никуда не девается». К этому моменту оба моих собеседника с одинаковым выражением лиц глядели на меня. «У нас всех бывают сложности с женами, – продолжал я, видя интерес. – У меня тоже иногда возникают непростые ситуации, но я знаю, что выйти из них можно только с помощью взаимного доверия. Если есть общее стремление стать осознанной равноправной парой, тогда все преодолимо… Когда один член семьи страдает, другой должен ему помочь». «С этим не могу не согласиться», – сказал Рыбаков, разглаживая скатерть. «Откуда он такой умный взялся? – спросил у него Ляжкин, а затем, наклонив лоб, обратился ко мне: – Ты думаешь, я баб не знаю? Они, если захотят, тебя выебут и высушат». – «Женщины бывают непредсказуемыми, но у них всегда есть мотивация». Старший механик вскочил и заходил по каюте. «Чего он меня лечит, ты скажи?» – «Серафимыч, во-первых, не пыли, – сказал Рыбаков, а затем обратился ко мне: – Во-вторых, чужая душа потемки». – «Да, но есть общепринятые правила, – продолжал я, ощущая не только приятное тепло, связывавшее нас, но и ответственность за мысль, которая могла быть полезной каждому из присутствующих и которую необходимо было довести до конца. – Идеальная модель достижима, но для этого обеим сторонам надо добиться необходимого личностного уровня…» – «Она на хер этому алкашу не нужна была!» – крикнул Павел Серафимович и запустил огурцом по плазме.
«Ладно, нам пора, – встал Рыбаков, застегивая китель и надевая свой актерский плащ. – Честь имею». Мы осторожно спустились по трапу, поддерживая друг друга. В порту стало совсем тихо, только сильнее пахло водой.
«Ну, ты баржевик, – сказал Жан Габен, – пока мы мочились среди черных громадин сложенных ящиков, – Серафимыч же с этой бабой спиртовской уже пару лет как снюхался. А ты… нет, чтоб смолчать».
Я пожал плечами, польщенный. Значит, моя профессиональная интуиция работала и в людях я разбирался!
После выхода из Контейнерного терминала Рыбаков произнес: «Надеюсь, это было полезно со всех точек зрения… Кстати, если захочешь сходить на «Фантоме», без жены… ну, мало ли… освоить ремесло отца… могу с этим помочь. Только с Серафимычем придется помириться». «Я бы сплавал», – кивнул я, пошатываясь на ветру и почему-то сплевывая. На моей ладони шариковой ручкой были написаны скопированные из душевой буквы – ἀρχή. А Рыбаков пошел к дороге: у обочины его ждал автомобиль с женщиной за рулем.
Всю следующую неделю я звонил в университет, пока не узнал, что вопрос с Павлом Серафимовичем улажен. Механик готов взять меня «на перевоспитание» с одним условием: что я никогда больше не буду «лезть в бутылку и трепаться». Я дал согласие.
Меньше чем через месяц «Фантом» уходил в Калининград, откуда через сутки отплывал до Архангельска, а затем возвращался в Питер. Дома я должен был быть через восемь дней. В мои обязанности входило: докладывать о неисправностях и неполадках, не производить самостоятельных включений технических средств, поддерживать порядок в электротехнических помещениях – вот, собственно, и все.
До последнего я откладывал разговор с Ириной. То мне казалось, что она примет мое решение со свойственной ей рассудительностью. То я боялся, что оно будет воспринято как предательство. Наконец мы отправились в «Дискурс».
«Ходил в порт, говорил с друзьям отца, – начал я, когда успокоил дыхание и расслабил руки на подлокотниках кресла у столика за шторой. – Они очень ценили его как старшего механика. Мне провели экскурсию по кораблю». – «И как? Интересно?» – «Да… согласились взять в плавание…» Ирина внимательно рассматривала свои кольца. Улыбнулась несколько натянуто. Взяла в руку бокал и сказала: «Сердечно рада. Хочу, чтобы у тебя все получилось». Мы чокнулись. «Когда отплываешь?» – «Уже на этой неделе». – «Прекрасно». Жена взяла в руки меню и погрузилась в чтение. «Думаю, ты абсолютно прав, – произнесла она через секунду, не поднимая глаз. – Тяжелый труд поможет тебе обрести себя». Немного подумав, я добавил: «Отец был совсем не таким, как мы думали. Он искал архэ, первооснову. Поэтому и ушел от матери…» Ирина все еще исследовала меню. На ее губах мелькнула саркастическая улыбка: «Ну, конечно…»
Я хорошо представлял, какие титанические усилия делает супруга, чтобы выглядеть равнодушной. Поэтому, установив тактильный контакт, добавил недавно открывшимся у меня бархатным баритоном: «Все ведь нормально, дорогая? Я вернусь через каких-нибудь восемь дней».
Момент отплытия был одним из самых волнительных в моей жизни, в той ее части, которую я помню. Я стоял на палубе и махал рукой. Маленькая неподвижная фигурка одиноко темнела на пристани. Было холодно, и кисти Ирина прятала в рукава, зато ее капюшон посылал мне воздушные поцелуи. Несмотря на просьбу не провожать, она пришла.
Внутри ровным зеркалом лежала торжествующая осознанность. Я находился здесь и сейчас. Печаль расставания была уравновешена гордостью, оттого что я принял самостоятельное решение. Ежась в купленной нами накануне «аляске» и предвкушая возвращение назад, я представлял, как опущусь в «спасательное кресло» совсем иным человеком. И поплыву через «море хаоса», рассказывая о дальних странствиях, где проявил себя мужчиной.
Однако не успел санкт-петербургский берег исчезнуть из вида, как мне пришла длинная эсэмэска.
Поделиться книгой: