Где сходятся ветки

Жил на Воронина и, чтобы самому не сойти с ума, заходил к Спиридонову, соседу по лестничной клетке. Вася по кличке «Спирт» был светлый человек, беззлобный алкоголик. В детстве мы пачкали землей соседское белье, висевшее во дворе, – так и подружились. Спирт был на десять лет меня старше и, кажется, отставал в развитии. Его самоотверженность не знала предела: он соглашался на все, что я предлагал, и всегда был готов к встрече.

Мы немного заправлялись, прежде чем двинуться на Двину, навстречу приключениям. Мне нравилось вести себя странно, но так, чтобы грань странности оставалась почти незаметной. Не знаю, понимал ли Вася мой юмор, думаю, это было выше его разумения. Во всяком случае, однажды, он продемонстрировал собственный уровень, когда начал кривляться, пародируя походки прохожих и нам чуть не влетело от компании южан. Я придумывал более тонкие вещи: сидеть неподвижно много часов подряд и смотреть в одну точку, идти строго по прямой, пока не уткнешься в какое-нибудь препятствие, или лежать прямо на дороге. Мир вокруг становился прозрачным, менее материальным, и мне делалось легко; в целом на нас мало обращали внимание, это было одним из условий игры. Так продолжалось, пока не появилась Настя – возможно, она и была тайной целью нашего акционизма.

Светило солнце, сильный ветер сдул всех лишних. Двина ерепенилась, зонты шашлычных выворачивались наизнанку, всеми своими ткаными боками стремясь в небо, по которому быстро плыли обрывки облаков. По бетонным плитам набережной катились, отбивая кудрявый ритм, пивные банки. Нас со Спиридоновым несло вперед вместе с ожившими предметами – два вороха тряпок, два пустотелых кулька. То прибивало к гранитному ограждению, то наворачивало на пластиковый стул и валило вместе с ним в низкие вихри из сора и листьев. Мы не сразу заметили, что за нами увязались две девушки. Одна была одета в клетчатую рубашку и шортики из старых джинсов (то есть выглядела, как Лив Тайлер из клипа Крейзи, который тогда крутили по телевизору), а вторая… вторую я не помню, она почти сразу испарилась.

«Ну, хватит», – скомандовала Настя, как только игра ей надоела (я никогда не останавливался так быстро, видя смысл как раз в том, чтобы перейти черту). Но у этой девушки был такой подтрунивавший надо всем вид, влажные губы и большие крепкие зубы, наводившие на мысль о здоровье и сексе, как основах мироздания, что мы со Спиртом мгновенно забыли про высокий стиль, выработанный мной, и стали гоняться друг за другом, плеваться и бросаться песком. В довершение ко всему украли лодку, отъехали от берега, и я столкнул Васю в воду.

Пока сох, дрожа, под нагревателем в кафе, он успел назначить Насте свидание. Весь вечер я просидел у двери, подслушивая, что там, на площадке. Когда раздались знакомые голоса и звякнул ключ, я написал девушке, которая мне понравилась, что живу напротив, и, если ей станет скучно, она может зайти. Через полчаса раздался звонок в дверь. Со смехом Настя рассказала, что Спирт водил ее в музей свистулек, а потом на турнике показывал, как подтягивается. Тогда я и лишился девственности, – слишком поздно, скажете вы, мне было двадцать два.

Настя отдавалась процессу с первобытной страстью, и я сразу почувствовал себя гигантом, в котором дремали силы как раз для этого момента. Я просил ее не кричать слишком сильно, чтобы не услышал Спирт. Тем не менее скрыть от него ничего не удалось. Встречая нас на лестнице, он здоровался без улыбки, как с посторонними.

Спустя год я продал квартирку матери и вложил часть денег в общую с Настей жилплощадь, остальное добавили ее родители. Все, происходившее тогда, было значительным и основательным. Я устраивался в Архангельске, куда планировал окончательно переехать после учебы. В Москву меня провожали всей семьей, заворачивали в поезд теплых пирожков. Из столицы, гордый своими достижениями, я возвращался назад, к истокам. Мне нравилось жить на два города.

В Архангельске мы купались в Белом море, играли в волейбол, ходили на лыжах, собирали бруснику, морошку и грузди. Год состоял из праздников – государственных, религиозных, а также больших религиозных, то есть дней рождений. Теща Вера Игоревна следила за тем, чтобы все были в поле зрения и ощущали себя комфортно, в соответствии с отведенными им ролями. Она придумывала развлечения, не настаивая на обязательном участии, но вовлекая всех неумолимо. Разговоры за столом иногда становились по-крестьянски грубыми, и тогда тесть с напускной строгостью напоминал о правилах приличия, а теща называла его фарисеем.

Одно время Настя часто ругалась с матерью, которая не разделяла ее стремлений открыть новый уникальный логопедический центр. Я, напротив, идею поддерживал. Мы собирались развернуться в небоскребе, который должны были построить во дворе нашей пятиэтажки. Но после того, как застройщик проворовался, подростковый протест Насти стал как-то сам собой сходить на нет. Она устроилась в обычную поликлинику и, кажется, обрела гармонию.

В двадцать девять настало время остепеняться, дальше, как мне было сказано, «так продолжаться не может». Я согласился, стараясь не думать о последствиях. Свадьбу сыграли в ресторане-замке «Монарх», с колоннами, коваными люстрами и тюлем, свисающим с потолка. Все было как всегда: теща рассказывала анекдоты, тесть делал ей замечания.

После окончания академии я поступил в аспирантуру и планировал развиваться дальше. Моя научная деятельность протекала в лаборатории Маргариты Ивановны Тереховой, профессора, с которой у меня сразу установились близкие отношения. Я заинтересовался ее исследованиями в области технологии печати органических тканей, с которыми она носилась, не находя ни в ком сочувствия. Всем тема казалась фантастической, а меня как раз это и заводило. С усердием принявшись за дело, я проявил способности, и Терехова меня чуть ли не усыновила.

Мы держали дело в секрете, пока она не позвонила и не предложила взять лаборантку. «Хорошая девочка, Миша, тебе же нужна помощница, посмотри на нее». Сказано это было слишком трагическим тоном, наталкивающим на мысль о том, что научная руководительница, понимая неотвратимость законов природы, отрывает меня от груди и приносит себя в жертву. Так я познакомился с Машей.

Чтобы разгрузить себя для интеллектуальной деятельности, обучил ее некоторым прикладным вещам: вскрывать картриджи и доставать необходимые микродетали, работать с деками и приводами, держать связь с НИИ и медицинскими центрами. Мы собирали принтер из деталей, используемых в разных отраслях: от космической до комбикормовой. Это было прелестное восемнадцатилетнее создание, в котором я узнавал раннего себя. Та же болезненная стыдливость, та же невидимая вуаль, опускание ресниц, трепетная робость нераспустившегося бутона, затерянное озеро небесной чистоты. Немудрено, что однажды наши профессиональные отношения соскользнули в личную плоскость.

Вскоре я достиг неожиданных и невероятных успехов. Впервые удалось напечатать цыпленка, использовав не объемную модель на клеточной основе, а ДНК. В тот день я напился, а наутро репринт сдох. Помню, что именно тогда Маша решила предъявить на меня права. Казалось, я с самого начала дал понять: наши отношения не предполагают никаких обязательств. Девочка в тепле созрела быстрее, чем можно было предполагать, и, превратившись в женщину, взялась оттачивать характер на преподавателе. В рукавах у нее оказалось полно козырей, спор перекидывался с частных на научные вопросы. Со всех сторон мне теперь грозила опасность. Я не мог избавиться от Марии, потому что она слишком много знала. В Архангельске ждала беременная Настя. И все это надо было скрывать от удушливой Тереховой. Наверно, тогда у меня и созрел план, хотя, может быть, и раньше.

Если упрощать, разработанная нами с Маргаритой Ивановной технология совмещала преимущества клонирования и биопечати, позволяя получать идентичную оригиналу копию за считаные дни. В академии, кроме Маши, никто об экспериментах не знал. Терехова призывала покинуть страну, запатентовать изобретение за границей и «ни о чем не думать до конца своих дней». Несмотря на все свои командировки, она оставалась глубоко советским романтиком.

Рождение Мити неминуемо разрушило бы мои планы. Жена все чаще обвиняла меня в том, что я не принимаю достаточного участия в жизни, «отсутствую», как в физическом, так и в психологическом смысле. Я-то знал, что моя тайная цель оправдывает любые средства.

Мне хотелось увидеть сына, чтобы понять, какие чувства вызывает появления наследника дезоксирибонуклеиновой кислоты. Встреча произошла уже перед детской кроваткой, поскольку я по уважительным причинам опоздал к родам. Из праздничного кулька спокойно и сыто взирало нечто, дававшее понять, что я к нему больше отношения не имею.

Помню неожиданный разговор о будущем сына, состоявшийся вскоре после его рождения. Тесть считал, что мальчику нужно учиться работать руками. Я предлагал сделать упор на самостоятельности, чтении и дисциплине и убеждал в том, что лучшее образование в Германии. «Там же одни педерасты», – пошутил шурин. Это была обычная выходка в стиле тещи. Петр Ефимович в такие секунды делал «фарисейское» замечание, однако на сей раз он за меня не вступился. Я стал спорить, сильно завелся и тут вдруг заметил, что за столом повисло молчание, все сидели, уткнувшись в тарелки. Позже пришел к выводу, что в глазах родственников попытался разрушить главное – семейную грибницу, источник единого на всех сознания.

Сложно сказать, оттеснили ли меня от процесса, или я вышел из него в одностороннем порядке. Для самооправдания мной была выбрана следующая формулировка: не способен оставаться с Настей в плебейской атмосфере ее дома. На первый план выступили непреодолимые трещины в жизненных установках.

Попытка напечатать собственную копию казалась обреченной, однако я решил попробовать поставить эксперимент на себе. С Машей приходилось осторожничать. Я предвидел, какая катастрофа могла бы разразиться, случись между нами серьезный конфликт. Сейчас без нее мне уже было не справиться. Эксперимент входил в финальную стадию. Предстояла поездка в Мюнхен, где находилась единственная в мире система Нано-КТ, с помощью которой я должен был получить томографию своих тканей необходимого разрешения, чтобы создать модель для 3D-печати.

В том, что моя деятельность представляет мировой интерес, у меня никогда не было сомнений. Уверенность основывалась не только на абстрактном эмоциональном восхищении Тереховой, но и на тех практических результатах, которых удалось достичь. Кто в теме, понимает, сколько усилий нужно приложить, чтобы напечатать даже дохлого цыпленка! Однако меня интересовали гораздо более амбициозные задачи. Победа, на которую я рассчитывал, должна была быть оглушительной.

Несмотря на твердую решимость отказаться от любого места в Мюнхенском техническом университете, какое бы мне ни предложили, поскольку делить лавры со старательными рабочими лошадками от науки не хотелось, в Германию я ехал с тайным волнением. Все-таки встреча с коллегами, представителями одного из ведущих мировых научных центров, их одобрение, много значили для истосковавшегося по признанию одиночки. Однако Мюнхен обдал холодком, и, боюсь, обида, вызванная таким приемом, жива во мне до сих пор.

Я не обсуждал поездку с Тереховой – мы договорились, что мне не нужно ежемесячно оправдываться за расходование гранта, то есть отчет потребуется только по окончании значимой фазы работы. Поэтому я свободно распоряжался деньгами, на которые снял скромный номер в четырехзвездочной гостинице «Кортярд Мюних Гархинг» в двух шагах от Мюнхенской школы биоинжениринга. Едва покачиваясь в скоростном комфортном поезде, летящем над мягкими баварскими холмами, глядя то на аккуратные городишки с черепичными крышами, выглядывающие крепкими боровиками из-под зеленушки, то на господина в костюме, чье лицо, украшенное благородной резьбой морщин, было красиво освещено голубым светом ноутбука, я испытал настоящее блаженство. Жить в недрах такого покоя – неужели может быть что-то лучше для человека умственного труда?

Мои ощущения подтвердились, когда я приехал в городок Гархинг на берегу речки Изар с ее волнистыми, как и все тут, изгибами. Еще не заходя в гостиницу, я решил взглянуть на университет и был поражен: стеклянное невысокое здание с округлыми стенами идеально вписывалось в ландшафт, намекая на то, что гармония личной и научной жизни возможна, как и гармония человека и природы. В развитых странах работать уже давно принято без надрыва, не упираясь в бороду бога непокорной головой и не корпя червем в пыли разобранных картриджей. В здании было непозволительно светло, где-то раздавался чистый, как горный ручеек смех, и первое, что я увидел, был сам профессор Франц Пфайффер, скатившийся по одной из двух длинных тоннельных труб, спускавшихся с верхних этажей в самый центр просторного холла. Как ни в чем не бывало, он встал, отряхнулся и упорхнул в толпу студентов, облепивших стеклянную дверь в недра университета. Я прекрасно знал этого человека, он был одним из главных специалистов в области сверхточной рентгеновской томографии, мы с Маргаритой Ивановной переводили его труды, собственно, к нему я и приехал.

Все еще под впечатлением от встречи, я заселился в гостиницу, как бы продолжавшую тему научного ренессанса. Это было здание, выдержанное в очаровательном светло-бежевом хай-теке, с комнатой, отделанной деревом, письменным столом для работы и дубовой кроватью, над которой металлическая зеркальная панель с неизвестными научными формулами олицетворяла почтение к людям, отвечающим за прогресс.

На следующее утро, плотно позавтракав с фужером шампанского среди чинных платиновых голов, я отправился через дорогу, чтобы назначить встречу с профессором Пфайффером. С собой у меня были не только образцы собственных клеток, но и кое-какие чертежи.

Франц оказался чрезвычайно прост в общении, даже слишком для кумира, о встрече с которым я столько бредил. Мы пили кофе в университетской столовой, он куда-то бежал в своем нежно-салатовом заляпанном джемпере, согласившись уделить мне всего пятнадцать минут, и вот теперь, глотая американо и обсыпаясь крошками кукиса, быстро просматривал мои бумаги. «Зис из интрестинг, бат фор аз итс олреди комплитед стейдж, – произнес мой моложавый ровесник, улыбаясь беззаботной улыбкой счастливого состоявшегося человека. – Бат сэнк ю, энд иф ю вонт, ю куд джоин ауа тим, энд энтер ТУМ! Ду ю нид эни информэйшн он зэт?» – «Ноу», – сказал я, потому что прекрасно знал условия поступления, то есть многочисленные экзамены, которые надо сдать, чтобы быть абсорбированным их системой. «Гуд. – Пфайффер похлопал меня по плечу. – Май плэжа». Вот, собственно, и все. Я остался один среди толпы щебечущих индусских детей и тут увидел себя со стороны: мрачного русского в светлом плаще и шляпе, героя старого советского фильма про разведчиков. Быстро собрав чертежи, я отправился обратно в номер, где провел сутки и даже не вышел к завтраку.

«Для них это уже пройденный этап, – спорил я с Францем. – А то, что огромные успехи достигнуты фактически в домашних условиях, на старом оборудовании Ветеринарной академии, – разве это не имеет значения?!» Но больше всего я корил себя за то, что не осмелился рассказать о цели своего визита – необходимом мне аппарате Нано-КТ, без которого о копировании можно было забыть.

К середине следующего дня мне все-таки удалось выбраться из утешительных объятий кровати, чтобы пройтись по Гархингу. Пустой, скучный городок с гулкими улицами настороженно примолк, нарядно скурвился окошками, подведенными геранью и, перекидывая от одной штукатурки к другой, вежливо пропускал вперед непризнанного русского гения. Я зашел в бар, где был обманут видом красной физиономии, наслаждавшейся послеполуденным пивом за угловым столиком, и заказал шнапса с баварскими сосисками. Все еще испытывая иллюзию, что могу показаться со стороны довольно обаятельным в своем почтении к местным ритуалам, я пару раз улыбнулся добродушному бюргеру, но реакции не удостоился. Мужчина лет шестидесяти, плотный, высокий, в добротной куртке и клетчатой рубашке, продолжал сидеть перед своим драгоценным янтарным кубком и смотреть на меня. Не разглядывать и не поглядывать, а именно смотреть – как на вещь (в связи с чем не приходится удивляться, что отсюда, из этой сонной земли, вышло величайшее зло, утопившее в крови европейский континент: их имперское высокомерие никуда не девалось, а только спряталось и посматривает маленькими глазками на приезжих)!

Когда стемнело, я снова оказался под прозрачными стенами университета, который светился в ночи космическим кораблем, приземлившимся на некой идеальной планете. Погуляв по ухоженной территории, где протекала речка, как уже, кажется, было сказано, и росли плакучие березы, я твердо решил, что не уеду, пока не добьюсь своего: не получу модель для печати, не закончу эксперимент и не докажу Францу Пфайфферу, что он совершил величайшую ошибку, поговорив со мной, как с существом третьего сорта. Эту историческую клятву Михаил Гаркунов дал самому себе на левой скамейке, если стоять спиной ко входу в Мюнхенскую школу биоинжениринга.

Уже спустя полчаса в кафе Крейзи-Бин я подслушивал, как русский парень рассказывал по телефону о своих первых впечатлениях от уникального аппарата, позволявшего делать компьютерную томографию нанометрового разрешения. «Для подкрашивания тканей они используют эозин, мама, тот самый, который содержится в твоей розовой помаде…» Парня звали Леонид, он был студентом из Белоруссии, миниатюрным андрогином, саркастическим брюнетом. Если бы не его гомоэротические наклонности, не видать бы мне подробного 3D-изображения своего организма.

Мы провели несколько замечательных недель в Гархинге: плутали в кольцах южной европейской обсерватории, шатались по гравиевым дорожкам скучного прусского дворца Шлайсхайм, катались на лошадках в парке развлечений Эквилаланд и даже заскочили в Мюнхен, где выпили в пивной Гитлера и чуть не поцеловались. Леня писал магистерскую у Пфайффера, ему как раз нужны были образцы тканей для моделирования! Белорус называл меня старцем, задавал болезненные вопросы про личную жизнь и научные достижения. Вначале я отвечал серьезно, но под воздействием его подколок расслабился и однажды на вопрос, зачем мне все это, брякнул: «Хочу напечатать свою копию, чтобы от меня отстали». Леня подавил смешок, наморщил лоб и кивнул. Обнявшись перед отъездом, мы поклялись друг другу увидеться в Минске. «Но ты ведь не приедешь, старый говнюк». – «Может, и приеду…» – «Куда тебе».

Новый Миша формировался четыре недели. Мария должна была доставить репринт на Талажское шоссе к тому моменту, когда я инсценирую автокатастрофу. Мы приобрели подержанный фургон, в котором установили капсулу для перевозок, и я отправился на последнее свидание с семьей.

То были дни, полные тихого очарования. Пытаясь оставить по себе добрую память, я купал Митеньку, менял памперсы, часами гулял вокруг котлована – чем беспощаднее таскал коляску по кочкам, тем лучше спал сынок. Ночью исправно выполнял супружеский долг, а днем, впадая в уютный анабиоз, слушал тестя, рассказывавшего о том, почему трески становится с каждым годом все меньше (шведы переманивают шпроты). Или смотрел телевизор с тещей. Однажды даже вышел поболеть за шурина, по выходным игравшего в футбол на коробке. Хотелось запомнить лица, интонации, предметы, как перед долгим расставанием. В то же время не оставляло ощущение, что я ухожу не навсегда – вернусь, если надо будет. Окружающее воспринималось легче, не выглядело таким гнетуще материальным.

Поддавшись лирическому порыву, я даже решился навестить Спиридонова. При виде пляшущих вкривь и вкось свежевыкрашенных стоек, между которыми были натянуты хтонические бельевые веревки, мной овладели приятные воспоминания. Значит, детство прошло лучше, чем я предполагал. Дверь открыла женщина с крупными южными чертами и спелыми формами, смерившая меня заинтересованно-насмешливым взглядом, наводившим на вульгарные мысли. Я представился. Она прокричала мое имя в глубь квартиры и оттуда вылез датенький Спирт. В дом он не пригласил, как бывало раньше, и подчеркнуто официально вывел во двор.

«Как ты?» – спросил я. «Нормально, видел жену мою?» – «Красивая». – «Ага». Мы купили бутылку водки с томатным соком и расположились на врытых в землю шинах прямо за магазином: идти на Двину Вася отказался – далеко. После пары пластиковых стаканчиков Спирт спросил, как у меня с Настей. «Хорошо, ждем прибавления», – ответил я. «Молодцы, – он нежно похлопал меня по груди. – Работаешь?» Я сказал – ветеринаром в Москве. Вася устроился электриком на судне. Наливал он, не успевая допивать. К середине бутылки замолчал и нахохлился, покачиваясь на шине. «Сука ты, Миша, – произнес, глядя в землю. – А я тебя другом считал». Спросить «почему», я не успел. Спирт попытался заехать мне локтем в лицо, но упал с шины. Домой я возвращался с тяжелым чувством, которое усилилось после посещения матери.

Она лежала на своей койке и, как всегда, смотрела в потолок. Я помог ей встать, мы пошаркали в общую комнату, заклеенную снежинками и детскими новогодними гирляндами, где опустились на дряхлый диванчик. «Уезжаешь, архистратиг?» – вдруг спросила Инга, много лет не раскрывавшая рта. Ее взгляд блуждал по моему лбу. Маленькое сморщенное личико напоминало скомканное неотправленное письмо. «Нет, – сказал я, испугавшись, – почему ты так решила?» – «Так…», – вздохнула Инга, переводя взгляд на плоскость всегда работавшего телевизора, у которого скорчились несколько теней. Она с жалостью теребила мою руку, как будто пыталась оживить мертвеца.

На обратном пути мной овладела паника. Я был уверен, Маша не приедет, придется вернуться в семью и прожить свою жизнь, каждый день испытывая вину за неспособность любить, однако фургон прибыл вовремя. В лесу у шоссе мы посадили копию за руль и разбили, как бутылку о борт, «Волгу» об крепкий еловый ствол, после чего отправились в лучшую архангельскую гостиницу, где я забронировал самый дорогой номер. Во-первых, мне искренне хотелось вознаградить Машу, которая не должна была заподозрить, что ее используют и немного ненавидят. Во-вторых, нам следовало удостовериться, что репринт выживет.

В противном случае все закончилось бы трагедией. Я отдавал себе в этом отчет и заранее жалел Настю, но возвращаться было поздно. Раны последних дней жизни Михаила Гаркунова могли зарубцеваться только на Гаврииле Тихомирове (я выбрал фамилию Маши, чтобы удовлетворить ее самолюбие). Была еще одна причина, по которой подмена представлялась единственным решением. Грант, выданный Тереховой, заканчивался, и отчитаться по нему я не мог.

К счастью, в любящих руках Насти репринт ожил. Теперь мысленно я показывал кукиш Пфайфферу. По иронии судьбы, свидетелем моей победы был только один человек – Маша.

Нам удалось чудесно провести время в Архангельске. Я пыжился, покупал деликатесы, о которых бедная томская лаборантка только в книжках читала.

Вернувшись в Москву, мы сняли двухкомнатную квартиру на отшибе у железнодорожных путей. Перевезли из лаборатории принтер, планируя вести себя тихо-мирно. Я делал все, чтобы не обострять отношения и не вступать в споры, которые любила моя подруга, медом ее не корми. Испугавшая меня черта – вызванные детским комплексом неполноценности попытки обесценить мои достижения или даже присвоить их – была усыплена моей тактичностью. Я умело задавал темы, перенаправляя энергию.

Мы много обсуждали, как приспособить печатную платформу к нуждам медицины, обойдя юридические препоны. Сейчас принтер запретили бы по морально-этическим соображениям. Однако изобретение такого уровня не может долго оставаться в тени. Настанет момент, когда оно неминуемо произведет сенсацию и прославит своих создателей. Сумев отвлечь Машу перспективой, я наслаждался заслуженным отдыхом здесь и сейчас.

Ее преданность не вызывала сомнений. Бывали моменты, когда я уже видел себя пожилым ученым, прогуливающимся в вельветовом пиджаке среди сосен бутовского лесопарка. Однако природа взяла свое.

Была то ли осень, то ли зима, год не скажу, не помню. Я шатался по городу, никем не узнанный, не признанный. Немного выпив, зашел в странное местечко, которое рекламировали словами – «авторский подход к разврату» и «высокое искусство похоти». На бархатном занавесе, что мне очень понравилось, серебряными нитями была вышита корона. На сцену вышел длинноволосый режиссер и объявил, что мы вот-вот увидим экстатическую элевсинскую мистерию, с помощью которой души обретут божественные вибрации. Постановка называлась «Соломея». На героине была туника с глубочайшими вырезами, и танцевала она с такой самоотдачей, которую не встретишь в стриптиз-клубах. В небольшом зале сидело несколько ценителей, шуровавших под ширинками.

Честно говоря, я всегда побаивался брюнеток, а у этой актрисы были еще и монголоидные черты лица. После спектакля, дождавшись исполнительницу главной роли, я выговорил, что увидел темную материю со скрытой массой и рай, потерянный навеки. Позже выяснилось, что Стелла расслышала только приглашение поужинать.

Мы поехали в гостиницу «Метрополь». В такси я понял, что водяная корона на занавесе возникла не случайно. Сбрасывание шкурки имеет к ней самое прямое отношение. Именно так, погружаясь в разных женщин, мы не даем себе закоснеть. Абсолютная свобода проявляется в остром удовольствии, которое человек испытывает, играя все новые роли.

Я представился ни много ни мало Варахиилом. Имя родилось спонтанно, поражая своей дикостью и внутренней логикой. Сама собой сложилась легенда второго репринта, соблазнителя библейской соблазнительницы. Варахиил был детдомовцем, которого назвали по святцам религиозные няньки, а отсюда и полубандитом, отморозком, свихнувшимся от внезапной страсти…

Не успели мы расправиться с олениной и сибасом под фенхелем, как я буквально набросился на Стеллу. Шепнув «прости», затолкал ее в дамскую комнату, где в несвойственной мне манере потерял ум, честь и совесть, что вышло на удивление органично и даже кинематографично. Результат превзошел все ожидания. С Машей ничего подобного не получалось. Мне так и не удалось найти ее волшебную кнопку.

В результате снова пришлось юлить, а это портило весь праздник. Печатная платформа пылилась в пустой комнате квартирки в Бутове. Разве можно, начав эксперимент, останавливаться, размышлял я. Сама возможность печати копии влияет на испытуемого.

Конечно, мое исчезновение станет ударом для Маши, совсем для ударов не приспособленной, но ведь надо когда-то начинать. Слишком рано она оказалась втянута в научную деятельность, сложный путь к которой не был пройден ею в полной мере. Не успев закончить академию, Маша стала встречаться со мной. Она мало видела в жизни и была, по сути, капризной барышней, которую заботила только собственная самооценка, непосредственно зависящая от мнения окружающих. Можно ли с уверенностью сказать, что я был самым правильным выбором для нее? А если найдется кто-то, кому удастся раскрыть в полной мере ее сексуальность? В любом случае, только попав в поля бесконечного отчаяния, человек сможет сделать шаг собственными ногами.

Улучив момент, я забрал принтер. Стелла требовала многого и отдавалась сторицей. Мы гоняли на ее раздолбанной тачке по ночной Москве, врубив шансон. Никогда бы не подумал, что из меня получится актер. С другой стороны, если действие происходит не на экране, люди готовы поверить чему угодно. В новостройке у Измайловского парка я снял небольшую квартиру для принтера, а сам поселился в такой же новостройке напротив.

Прошло полгода, и Стелла переехала ко мне. К этому времени мне удалось добиться правды переживаний по Станиславскому, сузив круг обстоятельств до малого, и превратившись в бирюка, которого интересовало только потрахаться. Никто не баловал меня таким фейерверком оргазмов, как Стелла! Мы еблись везде: в гримерке театра, в туалете ресторана, в ночном зимнем парке, в припаркованной машине. Эрот мудро придумал покрывать конденсатом стекла: посреди толпы можно устроиться как в будуаре.

Однако у каждого 3D-предмета есть обратная сторона. Меня раздражала манера Стеллы не закрывать дверь в туалет, есть руками и говорить с набитый ртом. У нее было мнение обо всем на свете, особенно о том, в чем она не разбиралась. Стоило зачитать какую-нибудь новость из интернета, как тебе мгновенно объясняли ее тайный смысл, причины и следствия. Однажды мне была прочитана лекция об устройстве человеческого тела и о том, что врачи, как правило, шарлатаны. Стелла всерьез собиралась вести блог и давать советы, как лечить себя, перенаправляя потоки ци. Наконец случилось так, что ее постоянная потребность в сексе окончательно вымотала меня: я ведь был уже не мальчик. Пришло время линять. Проблема была только в том, что сбрасывать шкурку в одиночестве я боялся. Мне снова понадобилась помощь лаборантки, от которой не поступало никаких известий, из чего я сделал вывод, что она благополучно забыла меня и адаптировалась к новым условиям.

Вернувшись в квартиру у железнодорожных путей, я застал Машу в плачевном состоянии. Везде были раскиданы пустые винные бутылки: справиться с собой ей так и не удалось. На просьбу помочь лаборантка ответила отказом. Но нет худа без добра – я понял, что могу справиться и сам.

Сценарий подмены был естественным продолжением истории Варахиила. Безнадзорное дитя порока поплатилось за свое криминальное прошлое. Трогательно попрощавшись с любимой, сирота пошел прогуляться по лесу, оказавшемуся как раз рядом. Там Вару и порешили. Пришлось проткнуть свежую копию скальпелем в пяти местах.

Прижился он хорошо. Я некоторое время за ним наблюдал. Стелла тщеславно писала подробные посты о том, как выхаживает раненого: читает ему стихи, занимается с ним контактной импровизацией, рисует, показывает кино. В какой-то момент я даже позавидовал шкурке, которая заделалась творческой личностью! «Он ставил на мне свет», – хвасталась Стелла на своей страничке в Фейсбуке. Еще через год они поженились и поехали путешествовать по Азии. Посты прекратились. Я окончательно потерял связь с этой веткой.

Актерский опыт расшатал мою психику (никогда бы не подумал, что это настолько опасная профессия). Прихватив принтер, я перебрался в Петербург, город, где еще не успел наследить. Мне казалось, что в культурной столице удастся подчинить жизнь строгому графику, но вместо этого у меня начался насморк, переходящий в депрессию. Я почти не вылезал из дома, не мог заставить себя работать. Общаться тоже не хотелось. Какой смысл заводить друзей, если они никогда не узнают о тебе правды?

Был момент, когда я взял билет до Архангельска в полной уверенности, что сотру Мишу, займу его место и буду жить, как должен был изначально (это называется рецессия). Остановившись в «Пур-Наволоке», я узнал, что Гаркунов вошел в норму, работает на лесопилке, навещает мою мать и воспитывает моего сына. Живет все там же, где я его оставил, – на Жаровихе.

Час я простоял в кустах у почти заросшего котлована перед домом, сложенным из плит, похожих на школьную тетрадь в клеточку. Синее окно вело на кухню, а красное, с тюльпанами, – в гостиную. Уже почти стемнело, когда из подъезда вышел сосредоточенный человек в бушлате. Закурив, репринт хмуро уставился в низкое небо.

В кармане у меня был скальпель. Я думал представиться братом, предложить поговорить, отойти в сторонку, пырнуть Мишу, переодеться в его одежду и вернуться к своим. Раньше мне удавались, поэтому и сейчас я не сомневался в успехе.

Часто мысленно обращаюсь к тому моменту. Синеющее небо с ярко-розовой полосой заката. Призывно светятся окна нашей с Настей квартиры. Меня едва прикрывают ветки. У черной дыры подъезда фигура моей копии. В темнеющем пустом дворе плещутся звуки. Где-то на коробке во всю глотку ругается матом пацан, возможно мой сын. Слышно, как он долбит в стену мячом. Заунывные крики чаек…

Отвернувшись, я рванул к дороге, а, придя в гостиницу, взял билеты до Питера. Мне срочно нужен был кто-то, с кем я мог бы поговорить.

Пришлось обойти несколько десятков психологов, прежде чем я познакомился с Павликовской. Возможно, она была моим последним шансом. Специалист в области семейной психологии с большим стажем, кучей научных статей и приятным интеллектуальным лицом героини старого французского кино.

Хорошо помню, как шел на первый прием по Фонтанке. Была зима, снег тюремным татуировщиком тщательно выкалывал лицо. Холод продирал до костей. Я плелся вдоль гранитного ограждения, глядя на бетонного цвета лед, сминающий фольгу воды, и тут увидел себя скользнувшим тенью по подпорной стенке набережной. Вот раздается кроткий всплеск, образуется дырочка, и всё – мы уже по ту сторону, пока вы еще по эту.

В комнате Ирины было тепло и радостно. Цветными католическими витражами светилась лампа, пахло сандалом, поблескивал корешками книжный шкаф, окна были наглухо занавешены. Мне сразу понравилась эта энергичная женщина, изящная и собранная, как на службе. Таких у меня еще не было.

Конечно, я не стал рассказывать про печатный станок. Благодаря слепым пятнам моя история выглядела жутковато. Человек, росший без отца, почти не общавшийся с матерью, сбежавший от жены и любовницы, не имеющий ни работы, ни друзей, прозябает в Петербурге и подумывает о самоубийстве, – не захочешь, а разрыдаешься.

Мы углубились в детство и обнаружили, что мама не научила меня уважению к себе, а папа – пониманию социальных связей. Все мои отношения с женщинами были результатом детских травм. Они развивались по одному сценарию. Я искал в партнершах мать, а когда они предъявляли на меня свои права, мстил им. Мое маниакальное стремление к свободе было бегством жертвы, мечтавшей быть схваченной.

Ирина пыталась дать мне почувствовать, что такое телесная радость, как расслабиться и обрести покой. Таким образом я оказался в ее квартире, где библиотечные шкафы до потолка выглядели лестницей в небо, а тяжелые бархатные гардины охраняли внутренний мир от внешнего. В тишине били часы, поблескивали банки с заспиртованными мозгами – коллекция великого деда.

Я искренне восхищался всем, что видел, и не торопился уходить, глядя на хозяйку влюбленными несчастными глазами. Как бы простившись с мыслью выставить гостя, она бережно раздела меня. Ирина всегда все делала сама, напоминая больше Настю, чем Стеллу.

В позиции глубоко травмированного человека есть ряд преимуществ, особенно если встречаешься с амбициозным бездетным психологом. Мой досуг устраивали: знакомили с друзьями, водили в кино и на концерты, внимательно следили за перепадами моих настроений. Постепенно жизнь Гавриила Тихомирова замыкалась на этой женщине (на него самого в ней оставалось все меньше места).

Я не уставал повторять, насколько нуждаюсь в сеансах, и однажды высказал пожелание полностью стереть свою личность, чтобы создать ее заново. «Это ведь возможно под руководством такого опытного гипнолога, как Зисельман, и такой мудрой женщины, как Павликовская?» – «Ты все время пытаешься исчезнуть, – потрепала меня по волосам Ирина. – Отличная тема для следующей встречи». – «И все-таки ты бы взялась сложить меня заново?» В вопросе была спрятана ирония, но, несмотря на ученые степени, Ирина ее не уловила. Ею всегда руководило желание лишить меня воли. Что ж, на это у нас есть особое предложение.

Заготовленную шкурку я сбросил ночью в пустынном месте неподалеку от психиатрической больницы. Лед Пряжки стал лоном для Рафаила. В кармане бедного самоубийцы нашли листок с телефоном психоаналитика – какой вызов профессионализму госпожи Павликовской!

Как я и предполагал, она не оставила меня. Насколько удалось выяснить через милую девушку Анну, с которой мы познакомились в тиндере, Зисельман провел с репринтом большое количество сеансов, задав ему правильные установки – такие, о каких я мечтал всю жизнь. Рафаил развивался и продолжает развиваться. Много читает, склонен к анализу, у него отличная память. Еще меня обгонит.

Что касается вашего преданного навек слуги, то я вышел из приключения оснащенным новым опытом.

Приблизительно тогда я и начал свой скромный бизнес. Разместил на профи. ру объявление о том, что опытный психотерапевт-самоучка готов помочь в наиболее сложных жизненных обстоятельствах, применяя уникальный авторский метод повышенной радикальности.

Раз в неделю кто-нибудь выходил на связь, и я назначал встречу в ближайшей «Шоколаднице». Большинству приходилось отказывать. Выслушивав истории беременной вич-инфицированной лесбиянки, которую изнасиловали дальнобойщики, мужчины, потерявшего семью, потому что он вовремя не отдал долг, или человека, тайно расчленившего и съевшего свою сожительницу, я только руками разводил. Но вот случилось так, что ко мне пришел менеджер по продаже стиральных машин. Ему хотелось одного – скрыться, затаиться, начать все сначала. Я узнал свои инсайты и раскрыл тайну печатного станка. Репринт первого клиента жил дольше остальных, пару месяцев он даже торговал «Индезитом». А оригинал, отдав мне все накопления, стал бродячим художником.

Теперь я остро нуждался в нормальной лаборатории и помощнике. Это должен был быть шедевр, идеальная копия. Думаю, у меня получилось.

С энтузиазмом взявшись за воспитание Уриила, я читал мальчику вслух Кодекс Бусидо: «Взвешивать каждое слово; быть умеренным; уважать правило «ствола и ветвей», где родители и господин – ствол дерева, а дети и подчиненные – его ветви». Хотелось, чтобы он не повторял моих ошибок, стал красивым, дисциплинированным, морально устойчивым, бесстрашным. Не зная, чем порадовать пацана, я дарил ему модельки мотоциклов (всегда хотелось лететь по трассе быстрее ветра, но было страшно).

Через пару лет, когда Ури научился ходить, он стал во всех смыслах моей правой рукой. Мы завозили бетон на участок в сумрачном лесу и заливали им клети опалубки, которую по моим указаниям крепили работяги. Для меня было принципиальным создать жилище самому. Влияний я избегал, поэтому отказался от мысли привлечь профессиональных архитекторов. Мой дом должен был отражать только меня – таким, какой я есть, без примесей.

Вначале предполагалось, что это будет башня голубого стекла, символическая водяная корона. Потом стало понятно, что простая форма не функциональна и не может вобрать в себя все, чего я хочу. Стоический минимализм уступил место сентиментальному барокко. Захотелось пережить прожитое еще раз, разобраться, проанализировать жизнь в тишине. Дополнительные комнаты образовывались на башне как наросты. В их полостях я складировал предметы, которые помнил и которые удалось найти на Авито, а иногда даже создавал целые инсталляции, позволявшие войти в нужное состояние. Внешне дом напоминал Гауди и Хундертвассера.

Общая работа сблизила нас с Уриилом, хотя я никогда не посвящал его в подробности своей жизни. Тем не менее кое-что он узнал обо мне, сделался то ли другом, то ли сыном, я уже не знаю. Чтобы не травмировать его, пришлось разработать шифрованный язык, с помощью которого я фиксировал поэзию метаморфоз, из которых плелось бесценное для науки существование первого самокопирующегося хомо сапиенс.

Этот язык можно описать как систему ветвей. Поначалу он состоял из гласных, которые слышались в завываниях ветра, свободно гулявшего по голубой башне.

«И» – было изображением ровного ствола, периода непрерывного роста.

«Е» – моментом, когда приходилось пускать перпендикулярную ветвь.

«Э» – символом облома.

«У» – раздвоения.

«О» – закольцованности в пустоте и одиночестве.

«А» – точкой подхода к вершине.

Были еще странные буквы «Ю» и «Ы», олицетворявшие боковые лазы и отнорки, водокруты и водоверти. «Я» использовалась в случае, если на вершине конструкции ждал смотровой пузырь эгоизма.

Позже к этим буквам добавилось еще множество символов, понятных только мне: крестов, ромбов, стрелочек, спиралей, звезд и узловатых иероглифов, обозначавших корни. Использовать обычные слова, описывая происходившее со мной было нестерпимо недостаточно (вскользь упомяну, что, кроме указанных выше репринтов, существовали еще Салафиил, оставленный чернокожей проститутке, Иегудиил, увезенный за океан австралийским энтомологом, и Иеремиил, осевший в Мюнхине, – подарок Леониду).

Поначалу наша с Уриилом жизнь выглядела счастливой. Иногда в воспитательных целях мне приходилось запирать репринта дома и уезжать, приучая его к мысли, что я существо независимое, ничем ему не обязанное.

Оставаясь в одиночестве, Ури размышлял, грыз ржаные сухарики, учился стрелять, управляться с катаной или совершенствовал тело в тренажерном зале. Соскучившись, всегда встречал меня тише воды ниже травы. Но стоило ему вступить в семилетний кризис, как началась знакомая канитель – требования, обиды и ревность. Снова я вынужден был придумывать оправдания! Можно ли, печатая копии, вырваться из круга самоповторений? Хороший вопрос.

Мне нравилось ненадолго приезжать в город из леса, снимать гостиницу и жить пару дней. В один такой осенний или весенний московский вечер я сидел в пабе, попивая «Гиннесс» (удовольствие приходит к тому, кто умеет ждать) и смотрел на окно, как сейчас, теряясь среди огоньков, стекавших по стеклу. Вдруг в помещение вошла женщина в пальто цвета ржавчины, нервным движением стряхнула зонт и огляделась, думая, куда его поставить. Я не сразу узнал лаборантку, которую не видел много лет. А вот она меня узнала. Громко заверещав, полезла целоваться. Это было совсем не похоже на Машу, которую я знал. Глаза у этой женщины были с поволокой, губы красные от выпитого вина, движения энергичные. Она мне показалась даже красивой.

Заняла место за барной стойкой, заказала ноль пять каберне. Рассказала, что после нашего расставания работала механиком пищевого оборудования, бренд-менеджером на птицефабрике и аналитиком в банке. Да, замужем. Да, счастлива. Подперев щеку рукой, Маша томно спросила, что нового у меня.

Довольно формальный вопрос, на который и ответить можно было бы формально, но, видно, обстановка в пабе была слишком душевной, зеркала выстраивали заманчивую перспективу, деревянные панели фонили добром, в общем, меня как прорвало! Я в подробностях рассказал про жизнь после Варахиила. Слушала Маша с видом единственного человека, который в такую бесприютную ночь способен тебя понять. Так, собственно, и было.

Не успела бутылка опустеть наполовину, как мы оказались в моем номере. Наутро я обо всем пожалел, но было поздно. Маша призналась, что всегда любила и по-прежнему любит меня одного.

Мы стали созваниваться. Странная у меня всегда была уверенность, что эта женщина никуда не денется. И все-таки представить себе, что я больше не смогу тайно от всех воспользоваться печатным станком, – это было как добровольно запереться в каменном мешке!

Все развивается по одним и тем же законам. Отношения мутируют, жизнь из них уходит, партнеры начинают предъявлять друг другу претензии. Цель манипуляций Маши осталась прежней – привязать меня как можно крепче. Это не могло не вызвать обратную реакцию.

Я придумывал все новые предлоги для отказа, Маша пыталась узнать, где находится лаборатория. Пару раз она звонила пьяной и грозила покончить с собой, если я не скажу адрес. Пришлось снова исчезнуть, но ее уже было не остановить.