Принцесса без короны. Неправильный отбор

— Не надо так дрожать, — негромко посоветовал Валентин. — Я не собираюсь ничем вас обижать.

Дайна не знала, можно ли этому верить.

— Мне нужно умыться, — прошептала она, чувствуя, как немеют губы.

Валентин лишь кивнул.

Подхватив ночную сорочку из сундучка, Дайна ушла в ванную, быстро переоделась и, завязывая тонкие шнурки у ворота, поняла, что ее знобит. Кажется, в когтях дракона не было так страшно — то густое, глубокое чувство, что сейчас охватило ее, было болезненным и язвящим.

Валентин стоял спиной к окну. Он успел снять мантию и положить ее в кресло и сейчас, в тонкой белой рубашке и узких темных штанах выглядел самым обычным человеком. Возможно, он как-то умел контролировать чужие чувства, но сейчас Дайна поняла, что господин ректор больше не пугает ее. Дайна нырнула под одеяло, свернулась клубочком, и сверкающая пыльца, оставленная светлячками, стала меркнуть.

Да и стоит ли бояться того, кто спас тебя от дракона?

Комната погрузилась во мрак — настолько густой, что на мгновение Дайна испугалась, что ослепла.

— Вообще-то драконы нападают не на всех принцесс, — сообщил Валентин, и Дайна услышала шелест одежды: ректор снял рубашку. Что-то с сухим костяным стуком легло на прикроватный столик, и Дайна поняла, что это была маска.

Ей стало так жутко, что она какое-то мгновение не могла дышать.

— Им нужны только те благородные девы, в которых есть магия, — Валентин сел на кровать, потом лег. Дайна закусила костяшку указательного пальца, почти не слыша, о чем он говорит.

Ей вдруг сделалось очень жарко. К щекам прилило пламя, глаза стало жечь. Что-то похожее Дайна испытывала в первую супружескую ночь, когда ждала прихода Кендрика.

Он не пришел. От костра в ее душе остался лишь пепел.

— Я помню тот прием, — продолжал Валентин. — Тогда в вас не было ни капли волшебства. Самая обычная девушка, которая очень хочет быть милой и доброй, стремится всем понравиться и стать хорошей. Что на самом деле у нее в душе? Бог весть. Никому это не интересно.

Дайна всхлипнула. Слезы появились сами. Все было напрасно, все ее мечты и надежды, все рухнуло в один день. Ее просто использовали те, кого она искренне считала близкими людьми, и сейчас они радовались, что принцесса-попрошайка навсегда ушла из их жизни.

— Не бойтесь. Я не ваш муж и не ваша свекровь, чтобы причинять вам боль.

Тяжелое давящее чувство, что окутало Дайну, растаяло — она вдруг поняла, о чем именно говорил Валентин. Поняла и от удивления даже села в кровати.

— Подождите, вы говорите, что во мне есть магия?

Ей казалось, что скрипучая и неудобная гостиничная кровать куда-то плывет в океане мрака. Откуда-то издалека доносились голоса и негромкая музыка. Силуэт человека на кровати был непроницаемо черным, но Дайне показалось, что Валентин улыбается. Она чувствовала эту улыбку, словно прикосновение пальцев к щеке.

— Да, — ответил он. — Теперь есть. Гранд-мастер Баэрн дал мне об этом знать, как и полагается по нашему протоколу. А я предположил, что там, где есть принцесса-волшебница, обязательно появится и дракон. И мне почему-то захотелось, чтобы он остался без обеда.

— Магия… — прошептала Дайна. Дотронулась до груди и почувствовала, как что-то дрогнуло и запульсировало под кожей. — Но почему? Откуда она взялась?

Минута растерянности отступала. Дайна поняла, что теперь действительно может учиться в академии — а потом, набравшись опыта и сил, вернется в столицу.

Вернется и раздвинет землю под дворцом, чтобы Кендрик с его мамашей рухнули в пропасть.

— Иногда магию пробуждает сильное душевное потрясение, — ответил Валентин. — Им как раз и стала новость о вашем разводе. Вы вышли из дворца уже волшебницей. Слабенькой, маленькой… и только от вас зависит, станете ли вы сильны и насколько. И да, кстати, предупреждая ваши вопросы о моей доброте: не со всякой магией берут в академию.

Дайна представила, как Кендрик падает в пропасть на месте дворца, неуклюже размахивая руками, и негромко рассмеялась. Скрипнула кровать — Валентин сел, и Дайна чувствовала, как от него веет теплом.

— Представили что-то приятное? — поинтересовался Валентин.

— Да, вообразила тут кое-что, — улыбнулась Дайна и добавила: — Я очень вам благодарна, Валентин. Вы спасли мне жизнь.

Она запоздало поняла, что назвала Валентина по имени, и ей сделалось не по себе.

— Вы станете волшебницей, Дайна, — услышала она. — Вы сможете добиться всего, чего пожелаете. Знаете, для чего?

Некоторое время Дайна молчала. Музыка на улице стихла, а тьма, казалось, сделалась еще глубже и гуще. Был ли в ней еще кто-то, кроме нее?

Ей вдруг захотелось протянуть руку и дотронуться до Валентина. Просто для того, чтобы почувствовать себя живой — живой и не одинокой.

— Чтобы отомстить, — выдохнула Дайна. Когда Валентин осторожно прикоснулся к ее пальцам, она вздрогнула, но не убрала руку. Острая жуть, которая сейчас дымилась в груди, обретала какие-то странные, влекущие нотки.

Господи, да что это с ней! Это так пробуждается и крепнет ее волшебство, или это Валентин так играет с человеком, который не способен сопротивляться?

— Нет, — откликнулся Валентин, и в его голосе Дайна услышала вкрадчивые теплые тона. — Это для того, чтобы вы наконец-то стали той, кто вы есть на самом деле. И жили счастливо.

Поцелуй обжег губы — Дайна пропустила тот момент, когда Валентин приблизился к ней. Вот он был в стороне — а вот уже рядом, и она тонет в его тепле, в запахе сухих трав, в прикосновении губ. На миг все тело Дайны стало туго натянутой струной — неосторожно дотронешься, и лопнет со стоном. Она сама не поняла, как ее ладонь легла на чужое плечо, как приоткрылись губы, откликаясь на поцелуй, как в висках запульсировала боль.

Дайне сделалось стыдно — до нервно сбившегося ритма сердца, до ватных ног, до заледеневших рук. «Это сон, — мелькнула запоздалая мысль. — Я сплю, я ведь не могла на это согласиться…» Пальцы ректора мягко скользнули по ее шее, очертили ключицы, и Дайна почувствовала, как сорочка, ее единственная защита, вдруг растаяла — она почти увидела, как ткань растеклась белыми нитями тумана, оставив ее обнаженной и беспомощной.

Ее бросило в стужу — и тотчас же окатило жаркой волной. Пальцы Валентина были сухими и холодными, а губы обжигали, и Дайна вдруг услышала сдавленный полувсхлип-полувздох и удивленно узнала свой голос. Губы ректора спустились от шеи Дайны ниже, язык скользнул по соску, и, почувствовав легкий укус, Дайна почти перестала дышать.

Сладко.

Мучительно.

Это заставляло выгибаться в чужих объятиях, задыхаться от огня, который медленно плыл по телу, умолять о том, чтобы это не прекращалось.

Это было безумие. Опаляющее безумие, которое почти выбивало сознание. По краю памяти мелькнул год, который прошел в тумане фальшивого брака — мелькнул и растаял. Его испепелило пламя, которое сейчас пульсировало огненным сгустком в низу живота.

— По…жалуйста… — выдохнула Дайна куда-то во тьму. — Пожалуйста…

Она не понимала до конца, о чем просит. Зато Валентин понял — мягко приподнял ее бедра, и Дайна почувствовала сперва осторожное прикосновение, а затем резкий толчок — туда, в пылающую точку между ее ног.

На несколько секунд ей стало больно. Потом Валентин начал двигаться — и от каждого его движения по телу плыла волна густого сладкого удовольствия. Кровать под ними скрипела и ходила ходуном, и Дайна внезапно поняла, что подается навстречу чужой плоти, заполнившей ее до краешка.

Это сводило с ума.

Прикосновения — были плавными и неторопливыми, а стали резкими, нервными, рваными.

Поцелуи — осторожно-изучающие поначалу, они сделались беспорядочными, почти грубыми, почти укусами.

Ритм, в котором они двигались вдвоем — тот ритм, который превратил их в единый организм, в одно существо.

Это было безумие — и Дайне хотелось утонуть в нем.

А потом огненная точка взорвалась, и Дайна забыла обо всем. Чуть позже она почувствовала, как в ней пульсирует горячее семя, и вскоре Валентин со вздохом уткнулся влажным лбом в ее плечо.

Дайна опомнилась через несколько минут, когда сладкое марево истомы отступило, позволяя ей дышать. Валентин осторожно обнимал ее, неспешно поглаживая по бедру, и это прикосновение словно говорило: ты другая. Ты теперь совсем другая.

— Я не знала, что это… вот так, — выдохнула она. Пальцы Валентина пробежались по ее плечу, и Дайна почувствовала, как проваливается в сон.

— Да, — усмехнулся Валентин. — Это вот так.

Сквозь мрак проступали очертания предметов. Где-то вдали всхлипнула музыка и стихла.

Мир возвращался к себе, вновь становился устойчивым и привычным.

«Не влюбляться в него, — подумала Дайна. — Господи, пожалуйста. Не дай мне в него влюбиться».

Глава 2. Человек в серебряной маске

Это было просто.

Отработанно. Привычно.

Плавно провести рукой по воздуху, а потом смотреть в зеркало на то, как скорлупа маски стирает его лицо. Сегодня в ней было серебро — оно позволяло успокоиться. Наложить на себя привычные оковы равнодушия и провести еще один день.

По давней привычке Валентин поднялся в пять утра. Принцесса спала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и ее обнаженная спина казалась высеченной из розового валийского мрамора. Какое-то время Валентин любовался тем, как она спит, потом отправил заклинание, и вокруг Дайны закружились белые нити тумана, собираясь в ночную сорочку.

Та магия, которая сейчас наполняла Дайну, была особого рода. Закрепить ее в человеке могли только разнонаправленные чувства. Если эту магию пробудили боль, обида и ненависть, то закрепить и усилить могли только любовь и нежность, и действовать следовало незамедлительно. А что повлияет на девушку сильнее, чем искренняя страсть? Сейчас, глядя на Дайну, Валентин понимал, что все сделано правильно. Все шло так, как нужно.

Он предложил Дайне выбор, как того требовал магический обряд. Она выбрала правильно.

Валентин запоздало подумал, что можно было бы прикоснуться к девушке еще раз. Просто дотронуться, чтобы почувствовать живое. Потом он подумал, что у них сегодня ещё много дел, поднялся и пошёл в ванную.

Повинуясь движению его руки, стены скользнули в стороны, а ванна подпрыгнула на кривых металлических ножках и превратилась в бассейн, полный шипящей минеральной воды. Валентин опустился в него и почувствовал, как на какое-то мгновение все тело пронзили тысячи острых соленых игл.

Это бодрило. Это помогало не думать о минувшей ночи. Это помогало думать, что он просто сделал необходимое и очень важное дело — чтобы однажды спасти тех, кому понадобится спасение.

Воздух наполнился негромким треском, и над бассейном поплыли облака, темнея с каждой минутой. Валентин лениво подумал, что его величество Леон, владыка Саалии, всегда выбирает самое неподходящее время для беседы. Облака налились грозовой тяжестью и тьмой, и над бассейном повис лик короля.

Валентин невольно отметил, что его величество выглядит неважно. С момента их последней встречи мясистое лицо короля обрело неприятный багровый оттенок. Надо бы государю прекращать такое тесное общение с сухими и крепкими винами — но Валентин решил, что ничего не будет говорить по этому поводу.

Здесь все взрослые люди. Каждый сам решает, каким именно способом себя убивать.

— Снова в маске, — произнес Леон. Валентин пожал плечами. Бросил заклинание — по воде поплыли белые облака душистой мыльной пены.

— Как всегда.

— Ты помнишь, о чем мы договаривались.

— Помню.

Интересная манера у его величества: задавать вопросы с утвердительной интонацией. Когда-то она забавляла Валентина — когда-то давно, в те дни, в которых не было ни масок, ни магии.

Он почти забыл о тех временах.

— Кто в комнате, — поинтересовался Леон. Валентин одарил его величество обаятельной улыбкой и запоздало подумал, что король ее не увидит из-под маски.

— Никого-то от вас не утаишь, ваше величество, — ответил он. Лицо короля обрело то выражение, которое Валентин видел много лет назад и тогда, в прошлом, назвал сочувствием и пониманием. Признанием чужой боли.

Леон вообще был неплохим человеком. Душевным. Особенно там, где была его вина.

— Я рад за тебя, — сказал Леон. — Хотя ты в это и не веришь. Но я правда рад.

Тучи сгустились, окутывая венценосный лик, и почти сразу же растаяли. Разговор закончился — Леон всегда оставлял за собой последнее слово. А Валентин с ним не спорил.

Он полежал в бассейне еще пару минут и вышел из воды.

Девушка еще спала. Ее лицо в рассветных лучах было расслабленным и тихим. Валентин присел на кровать рядом, погладил Дайну по щеке согнутым указательным пальцем. Она не проснется — будет спокойно спать, пока Валентин не разбудит.

Сейчас, сидя рядом со спящей Дайной, Валентин наконец-то чувствовал себя живым. Не чудовищем в маске, от одного вида которого немеют и студенты академии, и владыки сопредельных стран, что уж говорить о податных сословиях.

Просто живым человеком.

Она понравилась ему еще тогда, на приеме во дворце. В тот день Дайна была похожа на солнечный луч, который пронзил запыленный воздух комнаты. После приема был бал и танцы, и Валентин смотрел, как она кружится в объятиях Кендрика — воздушная, легкая, нежная — и невольно ловил себя на зависти к чужому счастью. В тот день Дайна была счастлива, и Валентин тогда не знал, что в венценосной семье нет ни слова про любовь.

Но она понравилась ему. Валентин отложил воспоминание о том дне в дальние глубины души, и оно ожило, когда прилетела записка Баэрна.

Он вспомнил обряд, который провел в самом начале лета после короткого разговора с Леоном. Тогда Валентин сделал то, что всегда вызывало в нем неприязнь и трепет: пришел в Тайный зал академии и встал перед зеркалом пророчеств.

«Тебе понадобится некромантка, — откликнулось зеркало в тот момент, когда он уже устал надеяться на ответ. — Она придет в последние дни лета. Она спасет многих, если ты направишь ее и будешь хранить и оберегать. Некромантка — вот твоя надежда, вот новая жизнь для всех».

Дайна шевельнулась на кровати, вздохнула во сне.

Валентин поднялся с кровати и стал одеваться. Все намного проще: у него давно никого не было. Очень давно. Вот и все. Вот и вся причина его нынешнего душевного волнения.

Ему вдруг вспомнилось призрачное, далекое. Земля, которую потихоньку сковывали осторожные утренние морозы. Леса — раньше они казались яркими зелеными шевелюрами великанов, а потом плеснули на себя золотисто-алым пламенем и сбросили листву, потемнели. Осень, лучшая охотничья пора: со всех сторон тогда доносился веселый лай старфалийских гончих, чуть приглушенный вуалью тумана.

Девичье лицо, безжизненно запрокинутое к низкому серому небу, казалось маской. Изящной маской, которую надела девушка — ну вот пришла такая блажь. Красоту маски портили ягодные брызги — сейчас, издалека, и не поймешь, клюква это или кровь.

В ушах звенело так, что Валентин не слышал ни голосов, ни лая собак, ни дыхания. Кажется, Леон — потрясенный, в охотничьей куртке нараспашку, с маленьким ружьем в руке — что-то говорил ему. Пальцы правой руки девушки царапали землю, загребали черную мякоть и пожухлые травинки.

Сама она была уже мертва.

Застегнув последнюю пуговицу и набросив на плечи мантию, Валентин провел ладонью над спящей, и Дайна открыла глаза. Какое-то время ее лицо хранило бессмысленно-ласковое выражение, но потом все, что случилось вчера, вернулось, и лицо закаменело. Глаза лишь остались живыми — яркими, страдающими.

— Доброе утро, Дайна, — сказал Валентин так дружелюбно, как только мог. Услышали бы его сейчас студенты — не поверили бы, что это он.

Девушка приподнялась на локте и, пристально глядя ему в глаза, промолвила:

— Вы вчера сказали, что не со всякой магией принимают в академию. То есть…

Она не договорила. «То есть, вы просто сволочь, которая затащила меня в постель?» — так, видимо, ей хотелось спросить сейчас, когда очарование ночи ушло от них.

— Верно, — кивнул Валентин. — С вашей магией не принимают в академию. С вашей магией убивают.