Гнилое яблоко (вся книга)

Надо мной балдахином нависает черная темнота. Она состоит из множества точек, и я вижу, как они перемещаются, копошатся, как осиный рой. Одновременно нарастает гул. Воздух густеет, сдавливая меня. Скорее бы все закончилось, чтобы, мертвый, я стал неспособен видеть, слышать и чувствовать.

Дальше по синим пятнам, опустив нос, как ищейка.

___________ ________________ _____________________ _______________ _____________ ______________ ____________________________________

(Вырвись из этого! Не вязни в трясине… но если ты как твой отец, если ты ничтожество, то сдохни, сдохни!)

Я миновал дома. Краски стекали с их грубых стен, как горячая карамель. Желтый поток сливался с синим, вместе с ним образуя зеленый. Фиолетовый ручеек, движущийся в воздухе подобно плывущей водяной змее, скользнул под мою футболку, сквозь кожу, мышцы и кости, и я содрогнулся от омерзения, но не замедлил движения.

От неожиданности я выронил фонарик, и он выключился от удара о землю. Подобрав фонарик с земли, я повесил его на шею, но включать не стал. В нем уже не было нужды: Долина вокруг меня с каждой секундой мерцала все ярче, освещаясь расплывающимися повсюду пятнами флюоресцирующей краски. Они были овальные, и круглые, и совсем странной угловатой формы; лужами лежали на земле или неподвижно висели в пространстве облаком мелких частиц, как подброшенная в воздух горсть песка.

(Стряхни с себя это наваждение. Где-где-где, ищи-ищи-ищи)

(оно забрало его)

Я догадался, кому принадлежит женский голос, звучащий в моей голове. Медленно я снял с шеи фонарик, зажал его в руке и обернулся…

Я не могу открыть глаза… но слабость будет стоить мне жизни. Боль оплетает меня, как паутина, она горячая и липкая и пахнет кровью.

Цвета набирали яркость, слепили. Мои ступни больше не ощущали земли. Мой бег походил на полет – невесомо, без сопротивления, без усталости. Порой я зависал без опоры на долю секунды дольше, чем это возможно в реальности.

– Меня тут нет. Мы оба – не я.

Я угадал его движение и ударил его по руке изо всех сил. И, когда нож стукнул о землю, я обхватил себя-убийцу, в объятии прижимая его к себе.

(бояться бессмысленно)

«Я не могу держать их вечно».

Я вижу свое лицо. Мои глаза закрыты. Я как одурманенный. Кровь мчится в сосудах, раскаляя кожу; для меня все облито красным. Пальцем левой руки я провожу по своей груди, оставляя невидимую линию – прикосновение почти нежное. Потом поверх линии делаю надрез лезвием ножа, который держу в правой, и чувствую жгучую боль и затем тепло крови, струйкой сползающей по моим ребрам.

Это только начало, долгая прелюдия перед тем, как нож вонзится в сердце.

Несколько минут я лежал на полу, рискуя, проломив гнилой пол, рухнуть обратно. Мои веки сомкнулись, но почти сразу я открыл глаза, ощущая на себе недобрый взгляд золотого божка. Невыносимо, но хотя бы заставило подняться. У меня было ощущение, будто я не спал несколько суток, а мои конвоиры продолжают гнать меня дальше. Нащупав фонарик, я повесил его на шею – пусть он больше не светит, но им еще можно ударить.

Нащупав на груди фонарик, я включил его и посветил вокруг. В подобии изготовившегося атаковать осиного роя надо мной неподвижно зависли ножи, хищно нацелившись на меня клинками. Точнее, множество копий одного и того же ножа, некогда принадлежащего одному из любителей шоколадок. Некоторые экземпляры с обломанным лезвием. Опасаясь, что они продолжат прерванное движение, я поспешил подняться – осторожно, чтобы не напороться на клинки.

Затаив дыхание, я погрузил руки в воду и коснулся гладкой поверхности, скрытой от меня водой и тьмой. Сначала она показалась мне обжигающе горячей, затем – холодной. Точно электрический импульс пробежал по моим пальцам, и на меня накатила волна омерзительного страха.

(По воде плывут золотые блики. Откуда этот свет?)

«У тебя мало времени».

Источник света мне не потребовался – стоя среди деревьев, она виделась в темноте совершенно отчетливо, будто вырезанная из другой фотографии и наклеенная на темный фон. Она действительно была вся белая. Кожа цвета снега. Мокрые светлые пряди ползут по щекам, как змейки. Глаза смотрят прямо на меня, без всякого выражения, блестящие от влаги и странно темные, будто впитавшие тьму.

Он подходит ко мне. Я не хочу смотреть на него, поэтому зажмуриваюсь.

Может, ночь наступила? Я больше не ориентировался во времени суток. Нет, ночь не бывает настолько непроглядной. Всегда ее что-нибудь да разбавит. Если не уличный фонарь, то звезда на небе. А сейчас… странное ощущение… как будто кошмарный сон закончился, но тьма из него выплеснулась в реальность.

Мимо моей щеки, царапнув мочку уха, пролетел нож. Я не стал дожидаться, когда за ним последуют остальные, и, развернувшись, ударился в бегство. Луч моего фонарика прыгал по черным стволам деревьев, крючковатым веткам, пытался пронзить темноту в зазорах меж ними. Я сам был как этот умирающий луч: дрожал в чьей-то руке, высвечивая то одно, то другое.

Темноту вокруг меня наполняло движение. Как рыбки из моего воспоминания, населяющие Долину сущности оттаяли и ожили, хотя должны были быть давно мертвы. Я перевернулся на бок и включил фонарик. Бледный, короткий луч. Батарейка издыхала; я, в общем, тоже. Велика вероятность, что я кончусь раньше батарейки или одновременно с ней, так что о проблеме со светом можно не беспокоиться.

Я ощущал Отума так остро, что практически видел его: вот он подцепляет половицу острыми ногтями, тянет ее на себя, и она легко подается, не зафиксированная гвоздями. Мне показалось, что я улавливаю пульсацию, исходящую снизу. То, за чем Отум пришел в Долину, все еще здесь. Отум не смог забрать это.

Я потянулся ухватить ее за руку, но только загреб пятерней пустоту. Да и когда в последний раз мою мать заботило, собираюсь я на уроки или нет? Тем более она не стала бы гладить меня по щеке. Пораженный, я распахнул глаза, но вокруг была такая непроглядная тьма, что я сразу попытался раскрыть глаза еще раз, на случай, если первый был не в счет.

(отдаленный плеск воды; вода скользит по коже, растворяя ее)

(что выбрать?)

(кто из них я?)

С чувством гадливости подхватив божка, я вышел из дома.

Я положил божка на край пролома и толкнул его как можно дальше. Извлечь из подвала самого себя было делом посложнее, тем более с раненой рукой. Проклятые доски крошились прямо под пальцами. Собственное тело казалось непреподъемным. В какой-то момент я практически отчаялся и уже представил себя, медленно загибающегося в подполе. В последнем паническом рывке я подтянулся, цепляя половицы ногтями, и выбрался.

Очередное несчастное утро, начинающееся с признания печального факта, что школу все еще не разъебало землетрясение.

_____________ ________ ___________ _____________ _________ _________________ ________ _ _____________ __________________ ________________

Споткнувшись, я посветил себе под ноги. Луч света осветил торчащие из земли узловатые корни и мои замызганные кроссовки. На правой развязались шнурки. Завязать их с единственной нормально работающей рукой у меня не было возможности, поэтому я просто наклонился, чтобы заправить шнурки внутрь.

Где вообще я нахожусь? Я прислушался. Некоторое время я был слишком сосредоточен на своем свистящем, учащенном от страха дыхании, но затем осознал: тишь обычно создает ощущение пустоты, в этой же тишине я испытывал странное стесненное чувство, как человек, зажатый в толпе.

Почему мне вдруг припомнились рыбы? Вместе с воспоминаниями ко мне вернулось то жуткое удивление, что я испытал, наблюдая их проворные перемещения в синем пластиковом тазу. Однако мне стало чуть легче. Как приятно в этом пространстве увидеть фрагмент прошлого, являющийся несомненно твоим.

– Я не жертва. Я не убийца. Просто осознай.

Фонарик погас, разрядившись, и я бездумно бросил его. Услышал, как он глухо ударился о сырую древесину – последний звук, прежде чем все заглушил ритм пульса. В наступившей темноте мне показалось, что я вижу исходящее из пролома слабое золотистое свечение. Перебирая ногами, я подобрался к краю и спрыгнул в темноту, испускающую слабый запах гнили. Из-под моих ног взметнулись брызги.

«Поторопись».

«Беги же!»

Мне все же удается на секунду приподнять голову, и я вижу полуобнаженного человека, стоящего спиной ко мне. Сквозь линзу оранжевого света он размыт и неясен. На его спине нарисованы красные узоры, поэтому в первый момент мне кажется, что его кожу обтягивает пестрая ткань.

Я выдернул это нечто из воды, и с моих рук вниз устремились струйки воды, горящие золотом. Находка, испускающая слабое сияние, оказалась золотистой статуэткой божка преотвратнейшего вида, отчего мой подавляемый ужас только усилился. Я приподнял божка, непочтительно используя его в качестве пусть паршивенького, но хоть какого-то фонаря, и посветил на край пролома. С тихим раздражением я припомнил, что, прыгая в пролом, не потрудился подумать, как буду выбираться. Впрочем, в тот момент я больше тревожился о том, что может встретить меня внизу.

(не смотри на меня, ты меня разрушаешь)

Когда я чуть повел лучом влево, он высветил угол расположенного в трех шагах от меня здания. Смутно припомнилось, что я прошел мимо поселения некоторое время назад. Этот дом стоял уединено. Мне вспомнился одиноко расположенный квадратик на карте Отума, отмеченный жирным крестом. Я снова посветил на дом. Окна без стекол. Каркас недостроенной крыши. Это то место?

Предмет оказался тяжелым, отлитый из какого-то металла. Он выскальзывал из рук. Извлекая его, я не мог отделаться от ощущения, что прикасаюсь к чему-то пропитанному ядом или источающему радиоактивное излучение. Знаешь – это опасно, это вредит тебе. Но деваться некуда, и ты продолжаешь.

Кровь все еще стекала по груди, но в следующий момент я осознал, что это вода, а я нахожусь в полузатопленном подполе. Боль на месте нанесенной в видении раны осталась, но быстро слабела. Я сдвинул ее на задний план, сосредоточил все внимание на дрейфующих на поверхности воды золотистых бликах. Они поднимались с глубины. Там, под водой, что-то было.

У меня еще одна пара глаз на ступнях, раскрыв которые, я вижу, как мой убийца неторопливо приближается ко мне.

(она не оставила мне выбора)

Я приподнимаюсь, но тяжесть тянет меня вниз. Я вцепляюсь руками в собственные плечи. Смотрю в собственное лицо. Я вижу в его глазах пламя, но если разум – это свет, то они темным-темны.

«Я покажу тебе путь. Найди чужака. Избавься от него».

Я лежу на спине. Голова как чугунная, не поднять. И во всем теле такая тяжесть, что меня словно вдавило в твердую поверхность подо мной. Левая половина моего лица закрыта тенью, и глаз с этой стороны слеп; правая половина лица высвечена оранжевым светом. Мое зрение двухмерно и искажено.

____________________ _________________________________ ____ ______________ _____________________ __________ ______________ ______________________ _______________________ ______________

(нужно сделать выбор)

я посветил на дно. Луч отразился от поверхности воды.

Попытка сесть сопровождалась вспышкой сильнейшей головной боли, как будто мне по черепу вдарили кувалдой. Я снова растянулся на земле, дожидаясь, пока боль спадет, и одновременно пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь вокруг. Бесполезно.

(теперь я до конца жизни буду бояться темноты, ожидать, что белое лицо проступит сквозь нее)

(даже в твой фантазии тебе не отыскать безопасного места)

Я смотрю в собственное лицо.

(разверстые животы рыб)

(не могу рассказать об этом, никому; нет слов)

Синие пятна на кончиках травы, как на кончиках пальцев. Я должен идти за ними? Среди остальных цветов синий казался воплощением разума. Поднимаясь, я задел рукой широко расползшееся красное пятно, и меня так обожгло, что я вскрикнул.

(умереть)

Разошедшиеся края разреза вызывают у меня ассоциацию с трещиной на переспелой сливе. Мне нравится наблюдать, как из сочной плоти сочатся красные капли. Я смотрю на его опущенные веки, пытаюсь угадать, какое выражение увидел бы в его глазах, если бы они раскрылись (в моих же собственных глазах, потому что я одновременно и жертва, и истязатель), и понимаю, что мне нравится боль. Чувствовать ее и причинять ее.

преодолеть свое отвращение и закончить свои перемещения в теле человека, который держит нож.

И в один момент все погасло. Тело снова обрело тяжесть, не больше обычной, но я оказался застигнут ею врасплох и кулем свалился на землю. Во мне вздрагивала каждая клетка. Судорожные рывки собственных конечностей напоминали мне подергивания заведенной механической зверюшки, идущей на своих железных лапках к краю стола, чтобы рухнуть вниз, и уже на полу, неуклюже завалившись на бок, тупо повторять однообразные движения, будто это имеет хоть какой-то смысл.

В темноте разгорались цветные пятна.

(делай выбор)

Когда нож зависает надо мной, готовясь к последнему удару, мое мечущееся меж двух тел сознание понимает, что вынуждено сделать выбор. Остаться в теле жертвы и в нем погибнуть, либо

– Мама?

________________ ___________________ ________________________ _____________________________ ____________________________________

(иди)

В то время мои сестра и отец были еще живы, а наша семья – вполне нормальной. По меркам Рареха, так даже хорошей…

Мимо метнулись еще несколько ножей, но я не обратил внимания. Меня уже мало заботило, отделаюсь я большой или малой кровью. Что угодно, лишь бы убежать.

23. Бог

Снаружи ничего не изменилось. Все тот же мрак. Впрочем, мне показалось, что населяющие Долину сущности теперь перемещаются более активно. Их голоса смешивались в давно привычную фоновую музыку. Сомневаюсь, что, если я выберусь отсюда, мне когда-либо захочется отравлять тишину музыкой. Тишина – это счастье.

Дрожа в мокрой одежде от холода, я опустился на траву, рассматривая божка со смесью сарказма и отвращения. Тот, чье божество выглядит так, псих, не иначе. Идол походил на пародийное зло: маленький, приземистый, увитый змеями, которые были его одеждой, его волосами, выползали из глаз, точно потоки слез. В своей нарочитой ярости и злобности он выглядел почти смешно. Кшаанский. Их характерная гротескная дурновкусица.

(когда-то я ходил в школу и подавлял зевоту на уроке физики. Смешно, какая школа и какая физика, я же всегда бродил по Долине и навсегда в ней останусь)

Ритуал не закончен… что-то пошло не так. Кровь жертв не пролита на землю. Настроение окружающей меня толпы изменилось – возбуждение спало, ему на смену пришел страх. По лицу ползут слезы, но я не уверен, что мои. Я понимаю, что бегу, только после того, как упал. Я слышу гром. Гроза после дождя? Я ничего не понимаю, но мне страшно до тошноты. Темнота бледнеет. Уходя, она оставляет меня открытым и беззащитным. Кровь, кровь на траве… И снова этот страшный гром. Нет, выстрелы. Острые ветки в лицо, дерево, дыхание, бежать, бежать, куда?

Прошло сколько-то времени, а я прошел сколько-то шагов, не имея представления о количестве ни первого, ни второго. Неопределенность – это хуже всего. Ею можно пытать. Имеют ли мои бесцельные перемещения вообще хоть какой-то смысл?

(все жалкие попытки сосредоточиться срывает ощущение близящегося Отума. Его имя бьется в ушах вместе с пульсацией сердца. Отум, Отум, Отууумм. И вправду звучит глухо и резко, как удар. Я так скучаю по нему прежнему. Не такие уж дебильные были у него шутки. Хотя дебильные, конечно)

– Отум, – позвал я (странный способ справиться с тревожным ожиданием нападения, но ничего лучше я придумать не мог). – Если ты здесь, выходи.

Небо надо мной. Я вдруг различаю тоненький серпик там, где должно быть солнце. Теперь мне ясна причина внезапно нагрянувшей темноты. Затмение. Отум опускает ладонь на мое лицо, и кожа под ней вспыхивает. Я начинаю кричать:

Он оказывается рядом одним тигриным прыжком, и одежда на мне вспыхивает. Я слышу свой сорванный голос:

______________________ _____________________ _________ ________ ____________ ____________________ ___________________

Но либо Отум был в необщительном настроении, либо я был в параноидальном и сам себе трепал нервы, воображая врагов там, где их нет.

Я вышел на прогалину и в нерешительности остановился, с облегчением опустив идола на землю (его зовут Руурх; эта информация либо стала доступна мне на прогалине, либо я просто припомнил разговор оранжевого и простуженного и догадался). Несмотря на дневной свет, на прогалине ярко горели факелы, чьи огни и позвали меня сюда, каким-то образом дотянувшись до меня даже в «темной» версии Долины.

(Если бы я знал твое имя, может быть, я смог бы остановить тебя)

(но мне все сложнее найти себя)

(о да, это неплохая мотивация)

Я поднял божка с земли. По ощущениям он весил около тонны – видимо, я изрядно ослаб. Я мог бы убрать его в рюкзак, но без слабого сияния идола остался бы полностью слеп в темноте. Никакого трепета, что в моих руках громадный слиток золота, я не испытывал. Ничего не имело ценности здесь, в Долине, кроме ощущения, что я это я и никто другой.

и медленно разворачиваюсь к Отуму. Отум весь охвачен огнем, ослепительно яркий. Он приближается ко мне с ленивой уверенностью. Его глаза смотрят на меня из пламени, но они пустые и черные. Замораживают меня.

Последней мыслью, еще принадлежащей мне (пусть я и не могу быть полностью в этом уверен) была: «Это как пропустить тонну воды сквозь трубочку для коктейля».

Все приходит в движение, даже земля неустойчива и беспокойна, как поверхность моря, и мое сознание опрокидывается навзничь. Я будто разбитое зеркало, чьи разбросанные осколки отражают каждый свою маленькую часть пространства. Руки, лица, крики взрослых, плач детей. На земле, освещенной оранжевым маревом, дрожат силуэты.

Я смотрю на впалый живот, пересеченный длинным воспаленным порезом. Неужели есть что-то, что это оправдывает? Множество вещей. Я сам могу считать себя жертвой. Какие зверства я вынужден совершать… мне никогда не оправиться.

Я потер лоб в тщетной попытке заставить себя думать. Мозг точно венчиком взбили, как яйца для омлета. Аж до пышной пены. Сейчас я не смог бы даже решить задачку по математике для третьего класса. Но кто был бы в лучшем состоянии, оказавшись в такой ситуации? В наплыве эмоций я дал идолу пинка. Он опрокинулся на спину, невозмутимо продолжив скалиться, теперь уже небесам. Мне следовало бы взять с него пример и не терять самообладания под ударами судьбы.

Образы сменяют один другой с такой частотой, что видятся мне мелькающими разноцветными полосами. Черные полосы, золотые полосы, и мой чужой запах. Благослови меня. Забери меня. Поглоти меня. Жесткая земля под коленями. Потоки ветра касаются моего поднимающегося и опускающегося лица. Его имя как рычание – Руурх. Он сожрет меня, но он и тот, кто принесет нам спасение. И я плачу от благодарности. Слезы текут по моему лицу, как кровь.

(Я просто устал сопротивляться. Если я смогу отдохнуть, умерев, то пусть я умру)