Помоги проекту - поделись книгой:
Оранжевый ухмыльнулся.
Возникая в моей больной голове, слова звучали приглушенно, едва возможно расслышать. Долина вокруг меня дремала. Она ощущалась живой и злобной, даже сквозь сон наблюдающей за мной враждебным взглядом. Рассматривала меня каждой песчинкой под ногами; на кончике каждой ветки невидимый глаз. Даже это блеклое пятно, притворяющееся солнцем,
«Руурх сотрет богиню в белую пыль», – залыбился оранжевый, явно не воспринимая тему разговора всерьез.
(но мне будет совсем не весело, когда вместо дерева окажется Отум)
Не знаю, что меня заставило, но я выбрался и пошел за ними, ступая след в след за оранжевым, болезненно ощущая странное беззвучие моих шагов. Незнакомцам было достаточно оглянуться, чтобы напороться на мой пристальный взгляд. Неужели они так и не почувствуют меня в полуметре от себя? Нет.
– Эй, – позвал я и услышал в своем голосе страх. – Эй! Я здесь!
Помогая себе зубами, я перевязал руку, исхитрившись разорвать на лоскуты запасную футболку. Это было лучшее для нее применение. В сменной одежде я нуждался там, снаружи. Здесь же тряпки, что были на мне, приросли к моей коже, словно звериная шкура. Края раны странно побелели, но я решил не беспокоиться об этом – хотя бы потому, что Отум успеет угробить меня раньше, чем это сделает гангрена.
«Так ли это? Погаснет ли солнце? Встанут ли реки? Откуда наша уверенность, что, не вмешайся мы, все это может произойти?»
Они должны были заметить меня: лысеющие кусты не лучшее укрытие. Но не замечали, хотя остановились напротив, продолжая разговор. Я мог бы протянуть руку сквозь решетку прутьев и дотронуться до них. Один походил на студента – долговязый, нахальный на вид, с торчащими иглами волосами, выкрашенными в ядовито-оранжевый цвет. Он был одет по-летнему легко, тогда как его собеседник кутался в свитер, шмыгая опухшим, красным носом. Из-под больших очков на щеки простуженного стекали мелкие слезы. Кроме как своей простудой, более второй тип ничем не привлекал к себе внимание. Никакой на вид.
Все получалось совсем не так, как нужно. Я должен спасать его, но он не выглядит нуждающимся в спасении. Скорее уж как человек, раздраженный попытками уличного торговца всучить ему ненужную вещь. На щеке у него краснел длинный порез. Может быть, он налетел на ветку. Или это работа Отума.
«Ничего. Только я действительно что-то видел. Или почувствовал».
Где там шляется Отум? Раньше мне не приходило в голову, но те… двое… они действительно убили друг друга? Или Отум убил их? Я так запутался; не знаю, кому и во что верить. Отум говорил, что его заводит близость смерти… тогда происходящее здесь должно вызывать у него сучий восторг. К сожалению, я лишен возможности сесть и спокойно обсудить с ним, планировал ли он резню заранее или же решение прикончить нас пришло к нему спонтанно, вдохновленное свежим воздухом Долины.
Минуту спустя я чувствовал ее всем телом. Рана за рану. Рана за раной. Я попытался побежать, но не смог и рухнул на землю. Скрючился, пытаясь защититься от новых ранений.
«Не знаю, зачем я говорю с тобой об этом… ты один из них».
Они остановились так резко, что я едва не налетел на них, и посмотрели друг на друга.
– Где она?
До чего же сложно думать. В голове клубится туман, но это, наверное, хорошо, потому что в своем отупелом состоянии я даже боль воспринимаю приглушенно. Будто она и не моя вовсе.
– Да? А ты уверен, что знаешь, куда идти?
(черный провал, он был, я еще помню)
– Миико, да не будь ты… – взорвался я.
Сейчас, наконец разыскав Миико, я обнаружил, что мне нечего ему сказать. Поэтому просто произнес:
– Это оно его забрало, – возразил Миико и неспешно побрел сквозь заросли прочь от меня.
По-настоящему отчетливо. Слишком реально на этот раз. Неужели… люди? Мне кричать «ура»? Я мечтал повстречать настоящих людей среди этой пустоты… но теперь уже нет.
Я прошел чуть дальше, до знакомого дома, в который я пробрался когда-то, забыв о возможной опасности. Сев на землю возле крыльца, я положил ладонь на переломленную ступеньку.
«И то, и то», – сдержанно ответил простуженный. Его плечи опустились. Столкнувшись с очевидным скепсисом, он передумал откровенничать.
Я шел медленно, осторожно, неуверенный в собственных ногах. Что-то хрустнуло под подошвой – печенье Миико, разбросанное по земле. Я представил, как Миико оборачивается и смотрит на меня. Его лицо сонное и пустое, как у умственно отсталого. Секунду он тупо пялится, затем швыряет в меня печенье, которое держал в горсти, и убегает со всей возможной скоростью. Я поднял одно печенье и сунул в рот. Никакого вкуса, точно жуешь картон.
(… нет дождя. Я уже вижу их без дождя)
«Они будут наказаны, – бесстрастно откликнулся оранжевый. – Кровь слишком дорога, чтобы лить ее попусту. Если Руурх останется голоден, весь мир погрузится во тьму».
Я встал. Все не так плохо, наверное. Теперь я хотя бы могу сориентироваться в своем местоположении. Я вспомнил о мертвых шоколадках. Возможно у них удастся разыскать что-нибудь полезное?
Лучше не смотреть. Я опустил ветровку и, тяжело поднявшись, поплелся к месту нашей стоянки.
Голоса приближались. Я оглянулся и увидел двоих, шагающих в моем направлении. Мне припомнились еще недавно услышанные от Миико слова: «Они повсюду». Тогда я усомнился, что кроме нас троих в Долине физически присутствует кто-то еще. Также Миико упоминал, что они опасны. Теперь я верил ему. Я попятился к кустам, с громким шорохом сминая ветки. Присел на землю, пригнулся, притворился невидимкой. Двое приближались… Я затаил дыхание.
Боль жгла, как огонь. Человеческое тело способно сгореть целиком, даже кости. Это просто вопрос температуры. Вскоре во мне не осталось ничего твердого. Я превратился в пепел.
Я двигался вперед упрямо и бездумно, надеясь уловить чью-то уверенность среди растерянности и страха – моих или меня окружающих. В страшилках рассказывалось, что в Долине обитают призраки. Может быть, они пьют энергию из нас, живых, иначе как объяснить, что они становятся сильнее, в то время как мы слабеем и слабеем. Они больше не таились, говорили все одновременно и громко, и их голоса смешивались в утомительный гул.
«Мне тоже», – сказал тот, что простужен и в очках, и зарылся носом в большой клетчатый платок. Сразу стало ясно, что он соврал. Растерянный взгляд его мутно-серых глаз, увеличенных очками, уперся в меня, просачиваясь сквозь. Он действительно меня не видел! Меня захлестнула ледяная волна, и мои руки задрожали так же, как руки простуженного.
(все бесполезно; убей себя)
Несмотря на жухлые попытки себя успокоить, я не мог отделаться от мысли, что едва ли вообще существует что-то, способное мне помочь. Хотелось защищаться от всего вокруг. От самого воздуха Долины.
Новая ухмылочка Миико не понравилась мне еще больше предыдущей. Никогда прежде он так не улыбался.
(едва ли в твоих вымученных телодвижениях есть хоть какой-то смысл. Если ты еще надеешься на что-то, то где-то совсем в глубине души, и сейчас движешься вперед из чистого упрямства. Не будь как папочка, да? Что бы ни происходило, не будь как он. Не сдавайся легко)
На секунду меня ослепила собственная боль. Затем я осознал, что нависаю над Миико, вжимая его в землю. Из-под моей раненой ладони по его полосатому свитеру растекалось пятно крови. Маленький гаденыш, пытался сбежать. Мне хотелось ударить его так, чтобы больше он с места не сдвинулся. Ударить… Когда я смотрел на его беззащитный затылок… когда я слышал его хрип… когда я ощущал, как приподнимается его спина в судорожном дыхании… мне представлялось, как я беру его за волосы и бью лицом о жесткую землю, пока не разобью в фарш его нос и губы. Мышцы в предплечьях судорожно дернулись…
(если нет, даже обычную ветку можно использовать пусть как плохое, но оружие)
(Ну же, иди)
Я посмотрел на свои пальцы (черные кончики грязных ногтей и красные заусенцы) и медленно втянул в себя воздух. Затем отпустил Миико и встал, глядя на его распростертое тело. Я просто не мог поверить, что эта секундная злоба была моей.
Оранжевый пожал плечами, и двое медленно побрели дальше.
Миико безразлично кивнул.
Первый оказался ничего, но мне не понравился тот, второй. Он ничем меня не порадовал. Совершенно бесполезный покойник.
смотрит на меня. Я нравлюсь Долине таким? Окровавленным и грязным, с воспаленными глазами и волосами, полными прутиков. Нравлюсь, я уверен. Вызываю у нее желудочные брожения. Она готова заглотить меня на завтрак. Уже тянется ко мне большой вилкой. Я едва не рассмеялся от этой мысли, но сдержался, помня, что лучше не дергаться – станет еще больнее. Ну же, признайся себе, пока тебе весело: «Ты стал уязвимее. Даже сейчас… на свету… чувствуешь, как собираются тени вокруг».
– Как я могу найти то, за чем он пришел? Разве Отум не забрал это с собой?
– Довольно, – перебил меня Миико. – Теперь каждый сам по себе, – на его гладком, перламутровом, как внутренняя поверхность раковины, лице появилось задумчивое выражение. Затем он все-таки сказал: – Ты можешь пытаться бежать, но это практически бесполезно. Он не отпустит тебя. И не только он. Не верь в безлюдье. Они повсюду. И каждый из них опасен… даже те, которые не злы. Сегодня особенный день. Ты знаешь, что за день?
Лицо парня было бело-синее, как обезжиренное молоко. Длинные, спутанные до колтунов волосы рассыпаны по земле. В них листья и несколько лениво ползающих черных жучков. Склонившись над покойником, я рассматривал его без брезгливости и беспокойства. К мертвым начинаешь относиться намного лучше, когда понимаешь, что скоро можешь стать одним из них. Я провел по холодным бокам погибшего, прикрытых свитером (есть в этом нечто эротичное; забавно) и кончики моих пальцев наткнулись на что-то холодное.
Я положил ладонь на лицо простуженного. Его кожа была холодной и липкой. Я провел кончиками пальцев по стеклам его очков, но он продолжал смотреть на оранжевого.
– Как сбивает с пути, Миико?
Мне хотелось сказать ему что-нибудь… чтобы он ответил мне так, как ответил бы раньше – с его неуверенными интонациями, с его косноязычием. Но я только спросил:
Двое сосредоточились на молчании между ними. Я наблюдал, как слова вспыхивают и сгорают, пеплом падая на землю прежде, чем их решатся высказать. Наконец, простуженный выговорил через силу:
И, нагнав, толкнул его в спину.
– Не сошел, – спокойно возразил Миико. – Он просто один из них. Он безоговорочно в своем уме.
(я не знаю, куда мне идти. С тем же успехом – нулевым – я могу просто оставаться здесь)
Простуженный вдруг со всхлипом втянул в себя воздух. Я протянул руку и, поколебавшись секунду, дотронулся до его плеча. Я не почувствовал тепла его кожи сквозь толстую ткань, но шероховатое сплетение грубых ниток ощущалось совершенно явственно. Если эти двое не были призраками, то кем был я?
Кто-то… как бы мне отыскать его среди тысяч других?
– Нет.
– Ты видел Белую Женщину?
«Один из них… но, может быть, я рассуждаю, как ты, – приглушив голос до минимально различимого уровня громкости, произнес оранжевый. – В любом случае, я не намерен сдавать тебя».
– Ты должен идти со мной.
– Я… – пробормотал я. – Ты… – и на этом мои жалкие попытки закончились.
(заберите меня отсюда)
Миико поднялся с сонной невозмутимостью, выдающей его богатый опыт переживания подобных ситуаций. Он столько раз валялся на полу, получая пинок за пинком. Казалось, сама привычность ситуации, даже если совершенно отвратной, подействовала на него успокаивающе, и сейчас он смотрел на меня невозмутимо, с неясным узнаванием. Попроси я его назвать мое имя, он едва ли бы справился. Я догадывался, как он рассуждает: «Нет смысла бежать, раз все равно догонят. Посмотрим, что будет дальше».
(это не твое; не позволяй ему добраться до тебя)
(как ты можешь быть в этом уверен, Миико?)
– Отум сошел с ума, – объяснил я.
«Руурх существует, – тихо сказал оранжевый. – Ты не можешь быть с ним, но ты можешь быть для него. И горе тому, кто ему не нужен».
Я последовал за ними, но остановился, расслышав гул голосов впереди. Там, за деревьями, было много людей. Я дрожал с головы до ног, действительно готовый поверить, что это я – призрак, тогда как они абсолютно реальны.
(начнись у тебя внутреннее кровотечение, ты был бы уже готов, дееетка)
– Нет, – Миико остановился, но не развернулся ко мне. – Только девочку, Элейну.
«Мне все это не нравится, – свистящим шепотом заявил простуженный, и оранжевый чуть отклонился назад, но не отступил. – Эта жестокость… Зачем? Вот эти люди намерены спасти мир? Когда я смотрю на таких верующих, я начинаю сомневаться в том, в кого они верят…»
22. Подпол
«
– Еще пять минут, – пробормотал я.
(внушает отвращение и то и другое)
Он (я) неподвижен, застыл, глядя в мои глаза.
В супе этих рыб я так и не увидел. Из ванной они таинственным образом исчезли. Я никогда не спрашивал мать, что она с ними сделала, и смерть выпотрошенных рыб осталась для меня такой же загадкой, как сама их противоестественная жизнь.
Я осознаю, что меня собираются убить, но у меня нет ни сил, ни желания сопротивляться. Уж лучше я позволю себе быть жертвой. Никто не требует от жертвы действий. Расслабься и страдай. «Давай же, – мысленно тороплю я разрисованного. – В моей груди скопилось так много страха. Разрежь ее и выпусти его наружу».
Моя мать купила замороженную рыбу – слипшиеся в комок мелкие рыбешки. Она бросила их в кастрюлю и поставила на огонь. Рыбешки растаяли, отогрелись и… ожили. Не решившись варить их живьем, мать положила рыб в таз и унесла в ванную.
Остановившись лишь когда в легких совсем не осталось воздуха, я снова услышал голос.
Кого бы я ни молил, катаясь в агонии предсмертных страданий шоколадок, мою просьбу о помощи выполнили. Там, в прошлой жизни, все происходящее в этот момент показалось бы мне невозможным в принципе, да и сейчас едва верилось: я один здесь, еще способный двигаться в этой тьме, пока кто-то держит время и всех этих призраков, застрявших в нем. Уверен, процесс разморозки уже начался. Следует поспешить найти безопасное место.
(Где-то на дне чана с мыслями тусклое понимание фатальности происходящего. Убивая себя в галлюцинации, я убиваю себя в реальности, потому что мое настоящее сердце верит тому, которое принадлежит мне там. И если там оно остановится…)
Несмотря на полное отсутствие ветра, промозглый холод пробирал до костей. Ковыляя прочь, я почувствовал себя жалким и глубоко несчастным. Кажется, мне никогда в жизни не было тепло, не было спокойно, не было… так жутко.
(перестань. Тебе вовсе не хочется этого делать)
(убить)
Я увидел грязь на ее платье, о которой упоминал Миико, но затем понял, что это кровь. Черные следы крови, размазанной по ткани. «Какая же она мертвая, – подумал я, – мертвее моей матери». Мне было одуряюще страшно – повисший в груди распирающий страх, такой же колючий и жесткий, как замороженная темнота вокруг.
(тогда найти менее опасное)
Изнутри тот напоминал коробку, обитую черным бархатом. Севший фонарик был плохим помощником, высвечивая пространство шириной в ладонь, не больше. Один осторожный шаг… проваливающаяся доска под мной. Я отшатнулся, потерял равновесие и упал на задницу. Вытянув дрожащую руку, посветил перед собой фонариком. Пол разобран, доски сложены в стороне… Осторожно подобравшись ближе к бреши в полу,
Хотя я смутно ощущал присутствие Отума, я не мог быть уверен, что он поблизости именно
От одной идеи лезть в пролом по спине потекли капли холодного пота. Но какая у меня есть альтернатива? Это темное пространство, в котором я сейчас нахожусь… это же не обычная ночь, верно? Я сомневался, что выход из Долины существует на этой грани реальности, даже если бы каким-то чудом мне удалось добраться до 132-го шоссе – что с учетом кромешной тьмы просто невозможно. Да и как я себе представляю «выход»? Вывалюсь из черного облака в нормальный мир? Нет. Я не мой отец, чтобы тешить себя надеждой, что способен спастись посредством трусливого бегства. Вероятно, если я выполню требование Белой Женщины, я могу рассчитывать на помощь с ее стороны.
(ты должен вырваться)
Какое скребущее чувство внутри. Будто мою душу выскоблили из меня, и остались только пустота и кровяные потеки.
(прекрати это, ты, псих!) крик в моей голове
(внезапно ответ становится очевидным)
(почему я вообще оказался там, где мне только и остается, что выполнять ее требования?)
(опасно все)
Я слышу свой стон. Новый порез глубже предыдущего. Это так чудесно; мне хочется срезать с себя кожу и увидеть собственные кости. То, что боль в моем теле, в моей душе – блаженство. Мне нравится эта дрожь в пальцах – моих, его; в моем дыхании жадность.
Позже я заглянул их проведать – рыбы плавали в тазу туда-сюда. Я запустил руку в воду и выловил одну из рыб. Брюхо рассечено, внутренности извлечены. Это было первое странное переживание в моей жизни: рыба билась в моих руках, живая, хотя должна была быть мертвой.
Поделиться книгой: