Помоги проекту - поделись книгой:
– Отум…
Когда Отум снова попытался атаковать меня, я изо всех сил ударил его по запястью своей правой, продырявленной насквозь. При этом я едва не прикончил себя самого болевым шоком, но мне удалось выбить нож, и тот упал в траву. Я рухнул на колени в судорожных поисках, и сразу твердое колено Отума врезалось мне в лицо. Я перевернулся, как щенок, которому дали пинка, и рухнул на спину. Голова запрокинулась, и я увидел переплетающиеся друг с другом ветки, неоном сияющие в темноте.
Мне не было дела до мира без меня в нем.
«Он безоружен», – обнадеженно отметил я. Но затем что-то вдарило мне в спину с такой силой, что я плашмя рухнул вперед. Я готов был даже не заплакать, нет, заорать в голос, хотя, конечно, не стал бы. Дело не в боли. Но эта война сводила меня с ума. С кем-то другим, пусть, но почему с ним?
Вода… лужи, озеро, дождь. Тихий шторм в моей голове перед прояснением.
И вот победитель определен – Отум шел ко мне, подхватив с земли нож, который молния услужливо ему продемонстрировала. Я уже даже не пытался подняться.
Я остановился, всматриваясь и видя все размытым, будто сквозь слезы. Глаза застилал красноватый туман, хотя окончательно рассвело и стоял белый мутный день. Теплый воздух, который я выдыхал, моментально остывал на холоде. Где-то еще август; не здесь.
Молния прошла по небу, как трещина, и во вспышке желтого света, сквозь пятнистый багровый занавес, я увидел силуэт Отума. И сразу он ударил ножом, целясь мне в живот. Я отшатнулся, едва не падая на спину, и в эту секунду тишину вокруг нас разбил удар грома.
Громадина вышел из-за деревьев и показался целиком. Очертаниями тела он походил на человека, но его руки и ноги с короткими толстыми пальцами были слишком велики. Он казался выточенным из камня, но в действительности его кожа была гладкой и теплой. Гигантская голова выдавалась вперед, слишком тяжелая, чтобы держать ее высоко поднятой. Нижняя челюсть своими размерами едва ли не превосходила остальную часть черепа. Изо рта торчали зеленоватые клыки. Конечно, все еще могло обернуться для меня хуже некуда, потому что Громадина, какой бы громадиной он ни был, на самом деле мог поразить только нервы Отума, но никак не его самого. Впрочем, едва ли Отум рискнет проверить…
(ага, испепеляющий луч. Смешно… Нет уж, лучше дайте мне тоже нож)
(глупости; нелепо даже думать об этом)
Потом он сказал глухим голосом:
Книжка промокла насквозь. Я раскрыл ее наугад, аккуратно разделив слипшиеся страницы, и всмотрелся в расплывшиеся буквы с горькой усмешкой. Где же там был кролик? Вспомнил. Сцена, где Громадина атакует людей на автобусной остановке. Этот кролик был нарисован на плакате. «Пусть отпечатанный тусклыми красками на дешевой бумаге, он был как живой с его смышленой усатой мордочкой и круглыми любопытными глазами. Но эти люди, заледеневшие в обыденном унылом ожидании утреннего автобуса, были столь же безжизненны, как асфальт под их ногами». Не столько смог прочесть, сколько вспомнил. Текст безнадежно испорчен водой. Впрочем, он и раньше был весьма далек от идеала…
Громадина склонился надо мной и замер, возвышаясь, как скала, покачиваясь в такт своему дыханию. Я расслышал, как он тихонько удовлетворенно посапывает, и на меня накатила пронесенная сквозь почти десять лет тоска.
– Я не хочу убивать тебя. Беги.
(Что ты несешь? Это в стиле глупых книжонок, что продают на станции по два ровена за десять штук)
– Да не хочу я никого убивать, – произнес я вслух.
Дождь плавно затихал, и так же постепенно, неспешно я впадал в оцепенение. Громадина распростер надо мной огромную руку, но дождь летел на меня сквозь нее. Что я буду делать дальше? Рано или поздно (скорее уж рано) Отум снова нападет на меня. Я не долго смогу спасаться бегством – я с ног валюсь, тогда как в Отуме кипит злая сила. Тогда что мне делать? Попытаться убить его? Убить Отума… На границе замысла и решения стояла глухая стена, и пока я не мог разбить ее. Убить…
(но я боюсь повернуться спиной к нему, даже когда точно не знаю, где он)
Отум не двигался. Я тоже.
нападает на меня. Но Отум это делал, верил я или нет. Молния, выпад ножом, гром. Я пятился. Снова молния, тускло, далеко; выпад; ветки позади меня, мешающие отступлению. В ушах с каждым ударом сердца взрывалась кровь. Гром. Я неуклюже перешагнул ветки, едва удерживая равновесие.
Я споткнулся о свой фонарик и поднял его. Взвесил в руке. Отцовский, хороший, старый, и, как все старые ручные фонари, довольно-таки тяжелый, потому что железа в нем больше, чем пластмассы. Сойдет за оружие?
Отум не торопился, смакуя каждый шаг. Я слушал его дыхание, почти находя успокоение в неспешных ритмичных звуках. Вдох и выдох Отума, мои последние глотки воздуха – и затем все заслонило шуршание дождя.
Он ударил. Я увернулся, но он успел задеть меня.
Да. Решим, что ошибаюсь.
Силуэт Отума, очерченный рваными линиями, замер надо мной. Мы оба дышали хрипло, но не в унисон – какая рушащая момент дисгармония. Кожа Отума жгла меня сквозь два слоя одежды – его и моей. Я ждал, что будет, и от напряжения каждая моя мышца затвердела, как застывшая смола. Определенно, я предпочел бы как-то иначе завершить мою жизнь… Отум положил руки мне на грудь, не разжимая пальцы правой, продолжающей удерживать нож. Я зажмурился, но боли все не было.
Где он? Где же он? Все мне заслоняли багровые пятна. Моя кожа была холодной, но кровь на ней – обжигающе горячей. Своим преобразившимся слухом я улавливал звук, с которым капли ее, моей крови, падали на землю, и где-то – близко, но в параллельном мире – дыхание Отума. Но я не мог понять, с какой стороны ждать нападения, потому что моя голова едва соображала.
У меня не было чувств сожалеть о том, что наша единственная встреча закончилась так скоро. Я должен уйти отсюда. Но сначала я решил заглянуть под куст, откуда появился кролик. Моя записная книжка должна быть где-то поблизости от места, где я нашел фотографию Наны. Точно, вот она – ветка над ней помешала рассмотреть ее сразу.
Как будто сработало заклинание. И я снова стал единым целым.
Светлело с поразительной скоростью, или это в моей голове таяла тьма? Я смотрел и едва верил собственным глазам, но мне не хотелось ни кричать, ни даже убегать. Это был Громадина. Его силуэт, возвышаясь над местными низкорослыми деревьями, раскачивался на фоне лилового неба. Когда он приблизился, я рассмотрел его разгневанное крупногубое, крупноносое лицо с маленькими, как у слона, глазами. Отум стоял неподвижно, выпрямившись под падающими с неба каплями, и я ждал момента, когда он сорвется. Громадина поднял свою огромную руку и с силой опустил ее, круша ветки. Я слышал хруст, но не видел, чтобы упал хотя бы один лист. Но сомневаюсь, что Отум отметил это обстоятельство, потрясенный происходящим. Я улыбнулся разбитыми губами. Кто бы мог подумать, что детские мечты сбываются вот так. Однако, Отум смельчак – существо в три этажа ростом идет на него, намереваясь вбить его в землю, а Отум до сих пор с места не сдвинулся. Или просто отупел от страха?
Боль была одуряющая, словно на руку плеснули кипятком. В первую секунду я даже не понял, что случилось, и дернул рукой, раня себя еще больше. Мой крик прозвучал в ночи, как вопль тоскующей птицы, и следом раздался смех Отума. Я ощутил тепло его тела поблизости.
И слез с меня. Я поднялся. Ноги и руки дрожали. Я замер и все не решался идти, рассматривая Отума, стоящего на коленях. Все во мраке, и только на секунду его высветила очередная молния, как в дурацком фильме про маньяка в лесах.
(тогда беги, недоумок)
Очень.
…ладно, дальше. Итак, эти… хм… образы из прошлого постоянно витают здесь и по какой-то причине не могут угаснуть. Вероятно, что-то в Долине подпитывает их. Иногда они смещаются ветром, подобно облакам. Хотя я постоянно подвергаюсь их воздействию, эти образы недоступны моим глазам до тех пор, пока не пройдут сквозь капли воды. Я не знаю, какой физический эффект все это на меня оказывает. Просто чувствую, что постепенно оно меня убивает.
– Беги! – яростно приказал Отум.
В ладони пульсировало, будто гвоздь вколачивают. Пальцы слушались плохо. «Отнимутся, – подумал я с нарастающим ужасом. – Заражение крови, смерть». Хотя какой смысл думать об этом, когда я все равно ничего не могу сделать, разве что обвязать руку обрывком футболки. Нет, и это не могу. Мне никак не оторвать клок одной здоровой рукой. Я попытался помочь себе зубами, но все это было так неудобно, что я оставил затею.
– нож в левой руке и это хорошо. Я должен ударить Отума. Но я не могу и жду от него очередной порции боли, на которую отвечаю, вонзив нож ему в голень. В последнее мгновенье, когда кончик ножа уже соприкасается с кожей, моя рука слабеет и лезвие погружается неглубоко, а затем нож и вовсе выскальзывает из моих пальцев. Все же я слышу вопль Отума и, наконец, получаю свободу.
Ярко-красный цвет рассвета придавал всему окружающему мистический вид. На траве алые лучи мешались с багряными каплями крови. Кажется, я не помнил большую часть истекших суток. Мое уныние разрасталось, оплетая меня, как вьюнок. Маленький кролик выглянул из-под мокрого листа. Я хотел бы, чтобы он был настоящий, но мое заблуждение не могло продлиться дольше десяти секунд. Кролик выбежал на травку, легко перескочил камень (вероятно, именно этим булыжником Отум сбил меня с ног, бросив его мне в спину), сел и прижал уши. Сквозь его пушистое полупрозрачное тело проникали лучи, и я видел, как они оранжево мерцают в его брюшке.
Как такое вообще может быть? Разве в обычном мире бывает что-то подобное? Что чувства остаются там, где ты их пережил? Тогда в доме Миико его уныние уже бы окрасило стены в серый цвет, или же сыпалось бы с потолка, как штукатурка. Тем не менее эмоции, даже самые мрачные и злые, не оседают на поверхности мебели, как пыль. Или я ошибаюсь?
Предположим… Я потянулся правой рукой к слезящимся глазам, но, вспомнив о ране, потер глаза левой. Предположим… здесь действительно что-то есть. Что постоянно оказывает на нас воздействие. Что становится видимым, когда я смотрю на это сквозь испарения, поднимающиеся с поверхности озера… сквозь дождь… сквозь воду. Я могу назвать это… эмоциями. Ощущениями. Воспоминаниями. Каким-то образом они продолжили свое существование даже после того, как те, кому они принадлежали, покинули Долину или погибли в ней. Эта теория кажется противоречащей здравому смыслу и физическим законам. Но она подтверждается всем происходящим.
Капли дождя падали все реже, и кролик исчезал, выцветая, только его глаза долго оставались яркими, черно-фиолетовыми, как смородина. Стоило дождю прекратиться, кролик пропал. Я оглянулся и не увидел Громадину.
– мои кончики пальцев вдруг ощущают что-то холодное, пытаются обхватить это, но новый толчок ступни Отума заставляет руку судорожно сжаться в кулак. Как только пик боли преодолен, я тянусь снова, изо всех сил, и сжимаю нож – да, это нож, узнаю его костяную ручку. Значит, я все-таки нашел и взял его, прежде чем Отум ударил меня, а затем снова выронил, падая на землю.
– Хватит! – закричал я.
– Что за… – пробормотал Отум, и я уловил его растерянность. Что бы там ни близилось, меня это не тревожило, потому что хуже быть уже не могло. Но Отум испугался. Он отпустил меня и поднялся на ноги. Совсем рядом с хрустом надломились ветки, и Отум закричал.
– я приподнимаюсь, но тут же Отум наваливается на меня. Он тяжелый, как бетонный блок. Я чувствую его колени, сжимающие мои бедра. Я бью его кулаками в грудь, оставляя кровь на его футболке, но у меня не хватает сил столкнуть его. Нож валяется где-то поблизости. И Отум поднимает его.
Мои ресницы намокли. Вероятно, мое состояние можно было назвать «безвольностью жертвы». Я кричал внутренне: «Поднимись!», но мои приказы самому себе пробуксовывали без результата, будто ноги отделились от тела.
(убивает меня)
Отум вряд ли вернется. Странно, после всех его попыток убить меня, я не испытывал злости, гнева, ничего такого, лишь сожаление. По крайней мере до тех пор, пока я в относительной безопасности.
– Вот и все, – сказал Отум металлическим голосом. – Видишь, детка, все заканчивается, и ты – тоже. Поверь, так всем будет лучше. Ну, разве что кроме тебя, – он склонился надо мной. – Хочешь спасти мир?
– Какая наивность. Не я, так кто-то другой тебя поймает. Мы повсюду. На что ты можешь надеяться? Прими смерть.
– Иди ты, – выдохнул я и, неуклюже извернувшись, пнул его. Он дернулся. От жуткой боли в руке я, кажется, закричал снова, но нож выскочил из раны, и, свободный, я вскочил на ноги.
21. Двадцать второе августа
Бреду не зная куда, в смутной надежде, что Миико выйдет мне навстречу. Глупо. Должен что-то делать, но опять ни идей, ни воли. Только тонкий ручеек невнятных мыслей. Впрочем, мысли – это хорошо, даже здорово. Скоро у меня не будет и их.
(так думай, думай, думай)
Он оставил меня одного. Некоторое время я тупо пялился ему вслед. Затем медленно осмотрелся. Когда еще я чувствовал такую растерянность? Каждую мою мысль немедленно обволакивал белый туман, в котором она теряла четкость. Да, я могу вспомнить карту, нарисованную на листке из блокнота, квадратик за грядой домов, который Отум пометил крестиком. Вероятно, там располагалось то, что он искал в Долине. То, что непременно должно быть уничтожено, если верить Миико. Но что мне карта, когда я не имею понятия, где нахожусь? В какую сторону ни посмотри, все одинаковое. Серые деревья, серая земля и серое небо поверх. Я снова потер воспаленные слезящиеся глаза. Миико сказал, что сегодня мы умрем. Неприятно признавать, но, возможно, так оно и будет.
– Куда бы я ни шел, я прихожу к колодцу… он там, в лесу. К востоку от деревни. Но мне не нужен колодец. Я не она.
«Надо же людям как-то объяснять существование этого места».
Совсем недавно меня отвращал их внешний вид и запах, но в моей теперешней апатии меня не пугало уже ничего. Вы мертвы? Досадно. Я вот еще жив, но не исключено, что совсем скоро прилягу на землю в вашей расслабленной манере. У обоих запястья обмотаны красными нитками. Я смутно припомнил, что красные браслеты считаются оберегом против злых духов. Вот долбанутые. Чего вы притащились сюда? Искали мистики и ужасных событий? Нашли, круто. Йей.
«Все же, если это территория чужого божества, стоило ли нам приходить сюда со своим?»
И вдруг в один момент все стихло. Я продолжил движение – сначала крадучись, потом быстрым шагом, потом бегом. Фонарик, болтаясь на шнурке, бил меня по груди.
«Некоторые люди любят потрепаться о встречах со сверхъестественным. И что?»
– С высокой вероятностью, этим вечером ты умрешь. И я тоже. Мы должны быть принесены в жертву. Есть лишь один способ спастись – найти то, за чем он пришел сюда. Оно – источник. Источник должен быть уничтожен… но я не знаю, как это сделать.
«Я слышал, здесь видели призраков».
Я чувствовал, как по моему лицу растекается выражение непонимания.
«Только ощущение нереальности позволяет мне все это выдерживать. Как будто я сплю и вижу сон… сон неприятный, мутный, но нет сил разбудить себя. Остается только ждать финала. Сегодня я впервые увидел труп. Очень… неприятно. Особенно если учесть, что это ребенок. Которого мы оставили там…»
Даже если я расскажу, мне никто не поверит.
«Так видел или почувствовал?»
Вот и мой рюкзак, оставленный здесь вечность назад. Одной рукой я расстегнул молнию и вывалил все из рюкзака на землю. Хлам, хлам, хлам… все это никак не сможет помочь мне. Я идиот. Как я мог, уходя из дома, не взять с собой бинты, антисептик, нож? Хотя бы нож. Мало ли для чего он может понадобиться. Вещь, незаменимая в хозяйстве. Весьма полезная, чтобы отбиться от психа. От досады и злости на самого себя мои челюсти сжались до боли в зубах. Еще пять минут я искал нож в нелепой убежденности, что, так как я
Он удирал со всех ног. Я слышал ужас в его дыхании, когда догонял его, проламывая колючие, норовящие ударить в лицо ветки. Мои пальцы скользнули по его руке, холодной и мокрой, как дохлая рыба, но не смогли удержать его.
– Спряталась, – ответил он, помедлив. – Она все время поблизости. Сбивает меня с пути…
«Ты веришь в эту историю о богине?» – отчетливо донеслось до меня.
– Миико, остановись!
Все равно.
Оранжевый пожал плечами.
Я слушал его, превращаясь в ледышку изнутри. «Безоговорочно».
«Сам не понимаю, что когда-то заставило меня присоединиться к ним. Я на пределе. Не могу больше наблюдать этот ужас. Но если я сбегу… хотя бы только попытаюсь… они приговорят меня к смерти. Видимо, мне придется завершить это, даже если меня вывернет от отвращения во время ритуала. Впрочем, это не единственное, что меня тревожит. Мы все здесь преступники. Если станет известно о нашей причастности… Я не хочу закончить жизнь в тюрьме, – простуженный снова вытащил платок и нервно прижал его к носу. – У меня в Торикине жена. Стоило подумать о ней прежде, чем я позволил втянуть себя в это».
Я почему-то подумал: «змея», но это была цепь. Я потянул и вытащил ее из-под мертвого парня. Флегматично взвесил в руке. Тяжелая, с крупными звеньями. Оружие повнушительнее, чем сломанный нож или фонарик. Я сложил цепь пополам и, широко размахнувшись, ударил по стволу дерева. Брызнули клочья коры. Совсем неплохо. Я улыбнулся.
_____________________________ ___________________________________________ __________________ ________________________ __________________________ ___________
Я набросил рюкзак на спину, предварительно выгрузив из него большую часть продуктов, так как был слишком обессилен, чтобы тащить их. Вероятно, следовало поесть, но я не смог себя заставить – при одной мысли о еде горло стискивал спазм. Так, пора топать. Ленивый мародер – неуспешный мародер.
«Ты хитрый человек. Какой вопрос не задай, никогда не получишь прямой ответ».
Нож я нашел – чтобы с горечью обнаружить, что толку от него не будет. С какой же яростью эти двое атаковали один другого, выбивая поочередно нож, если кончик лезвия в итоге остался в чьей-то кости?
Тяжело дыша, я вывалился на поляну. Догнивающие дома… никого. Меня снова окружил осенний холод этого странного августа, и тогда я осознал, что минутой назад было тепло. Другое лето, может быть, многолетней давности, грело меня.
(больно, больно, больно. Я готов взывать к любому божеству, только бы кто-нибудь прекратил это)
Простуженный потянулся к оранжевому почти интимным жестом и заговорил быстро и сбивчиво:
(но кто-то же знает)
(солнца нет здесь, оно выше, в настоящем небе, над этим белым маревом, накрывшим Долину, как крышка)
Боль в руке теперь была ровной, не пульсирующей. Поднималась до самого локтя, дотягивалась до кончиков пальцев. Болело и все остальное тело. Я приподнял одежду, полюбовался на синяки на груди. К их закатно-красному цвету добавилась примесь синевы. «Вечернее небо», пейзаж. Кажется, Отум отбил мне все внутренности.
В животе ворочалась боль, кожа горела, но некоторое время я успешно притворялся, что все в норме, убеждал себя, что мне удастся уйти, хотя ограждения вокруг моего сознания ломались одно за другим. Мне действительно удалось пройти шагов двадцать, прежде чем я замер, обхватив плечи руками. Боль возникла на поверхности кожи, затем начала ввинчиваться вглубь.
Давно мне так не хотелось плакать. И от чего? Да просто от непонимания происходящего.
«Правдива эта байка или нет, какое мне дело? Все равно».
Я остановился, чтобы потереть глаза. Их нестерпимо жгло, и иногда я чувствовал, как из-под раскаленных век вытекают слезы. Это все пыль, проклятая пыль. Она настолько мелка, что ее невозможно рассмотреть в воздухе, но, вдыхая ртом, ощущаешь ее пресный вкус, с каждым днем все более отчетливый. Я закрыл глаза – под веками белым-бело, как засыпано снегом. И затем медленно проявились красные капли…
Я почувствовал его секундой раньше, чем обернулся. Позвал по имени, но он побежал прочь, и лишь покачивающиеся ветки там, где только что он стоял и смотрел на меня, подтверждали, что я действительно его видел.
Миико молчал. Я уже решил, что не дождусь от него ни слова, когда на его бледном заострившемся лице возникла ехидная улыбочка, и он сказал:
– Пока, парень. Спасибо тебе, – сказал я.
«Мы должны возвращаться», – поторопил оранжевый. Глаза у него так и бегали.
Я прижал к груди свою несчастную израненную руку, поддерживая ее здоровой. Боль была сильной, но пульсация в ране замедлилась. Надо все-таки обмотать ладонь чем-то. Ага. Приложу подорожник, и все заживет.
Скомкав платок, простуженный убрал его в карман своих мешковатых брюк, прежде чем робко заметить:
Поделиться книгой: