Гнилое яблоко (вся книга)

Сладость

– Тебе выпала честь стать частью ритуала, – Отум неспешно шагнул ко мне.

– Плану? Значит, ты затевал все это с самого начала?

(он дышит как собака, забавно)

«Кто знает, когда еще пригодится. Но с кем – можно предсказать».

– Может быть. Уже ни в чем нельзя быть уверенным, так?

– Пожалуйста, оставь меня в покое. Не трогай меня. Не трогай меня, – издерганные обороняющиеся интонации.

Я и не собирался. Мне не хотелось прикасаться к нему, даже просто разговаривать с ним, потому что он перестал быть тем, кого я любил, и кто-то чужой, выгонять которого у меня не было сил, теперь занимал его тело. Или, может, сам Миико стал мне чуждым до такой степени, что я перестал его узнавать.

– Эфил…

Где же Миико? Я не мог вообразить причины, заставившей его уйти. Разве Долина не пугала его? Так зачем ему блуждать в одиночестве?

Он взглянул на меня как на незнакомца. Лицо бледное, измученное, разомкнутые губы синие от холода или удушья, или от того и другого сразу. Хотя Миико протаскивал воздух в горло с жадностью, судорожными рывками, это очевидно не помогало, и его золотисто-карие глаза почти лезли из орбит. Я беспомощно наблюдал, не имея понятия, что мне делать, чтобы помочь ему. Прежде приступов удушья у Миико не случалось.

Сколько дней мы проблуждали по Долине? Я не мог сосчитать. По ощущениям, целую жизнь. Какой день недели сегодня? Не знаю. Какие вообще бывают дни недели? Какое число сегодня? Никакое. Числа закончились.

(теперь ты пугаешь его больше; люди – зло, ты разве не знал?)

и, стоило мне шелохнуться, вонзался в меня полным ужаса взглядом, отчего я чувствовал себя педофилом, затащившим за гаражи маленькую девочку.

– Гордись собой.

Я остановился при виде Отума. Он стоял спиной ко мне, скрестив на груди руки, неподвижный, как манекен. Неизвестно, где он бродил все это время, но его одежда была грязной и мокрой. Сквозь липнущую к коже ткань футболки я заметил, как напряжены мышцы его плеч и спины, и желание окликнуть его у меня не возникло.

Я вспомнил свое последнее сновидение дома в Рарехе, прерванное перешептываниями Миико и Отума под моими окнами: тихий детский голос, произносящий слова, которые по пробуждению я не смог вспомнить. Возможно, так начинался новый рассказ – они часто приходят ко мне во сне. Мне никогда не написать его – Долина забрала его себе, как и множество прочих моих мыслей. Столько воды утекло с тех пор, как я ночевал в постели… физический комфорт остался в прошлой жизни, где у меня был какой-никакой дом, какая-то женщина, называемая моей матерью, и мою голову занимали тысячи вещей, до которых теперь мне не было никакого дела.

– Почему ты так дышишь?

– Миико, что…

– Ничего такого, детка, о чем тебе стоило бы волноваться, – Отум улыбнулся, но его глаза остались холодными и матовыми. Лицо твердое как лед, со вмерзшей в него улыбкой. Заточенные клыки острые, как у хищного животного. – Рано или поздно он окажется там, где должен быть. Все идет по плану.

– Эфил, ну, пожалуйста… Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста, ну пожалуйстаааааааа….

Перевернувшись на бок и подтянув к груди колени, я провалился в мутное забытье, из которого меня вытащил хрип Миико.

– Поговорим, когда придешь в себя, – сказал я ровным голосом.

19. Нана

Я убежал. Хотя правильнее сказать, Отум позволил мне убежать. На первый раз он подыграл мне, ладно, но не следует надеяться, что дальше будет так же легко.

Заблудившийся в Долине, я был безразличен к своему положению. Времени больше не существовало. Ничего, кроме настоящей минуты. Так зачем тревожиться о следующей? Сил на бег не осталось, и я просто шел, наступая на темные опавшие листья – что-то в Долине убивало их прежде, чем до них доберется губительница-осень. Очень хотелось пить, но чувство голода осталось в другом мире и здесь не возникало. Я напряженно вслушивался, но погони не слышал и вскоре совсем остановился, разом лишившись всей силы воли. Сейчас, в этом бессилии, я недоумевал, что заставляло меня бежать получасом раньше. Сдаться настолько проще. Так пусть Отум убьет меня, и все закончится.

Когда я вышел к свету, я увидел Нану. Она была там, вся пылала, как факел. Я смотрел на нее, и темнота, куполом окружающая нас, становилась все плотнее.

Я оперся ладонями о землю. Стоило перенести часть веса на руки, и плечи задрожали от слабости. Я впервые осознал, что я медленно умираю. Скоро я так ослабею, что не смогу подняться. В состоянии полной психической опустошенности вероятность смерти меня не пугала. И все же…. Я никогда не стремился к смерти. Я не мой отец.

Я побежал прочь, не готовый услышать что-то еще.

Темнело, как темнеет только здесь – внезапно и страшно. Я снял с шеи фонарик, включил его, и луч высветил клочок моей ветровки, повисший на ветке. Значит, я действительно пробегал здесь. От фонарика было мало толку – батарейка почти разрядилась, и пучок света освещал лишь жалкий, не шире ладони, клочок земли передо мной. Может, оно и к лучшему – яркий свет привлекал бы внимание издалека. Но, пройдя тридцать метров, я сам увидел свет.

(несчастный случай)

После того, как Нана

Я прошептал, опускаясь на колени:

(нет)

Я побрел наугад – при столь однообразном окружении сказать наверняка, откуда я прибежал, было невозможно. По пути я корил себя за глупость: волочиться, может быть, навстречу человеку, от которого только что отчаянно удирал. Но смириться со своей потерей я не мог.

(о том, что сделали)

Как-то я подслушал разговор соседей… они говорили что-то про осколки бутылочного стекла под кожей.

Я опустился на землю. Меня окутывало безразличие к себе и всему, что вокруг и кроме. Мне стало ясно теперь, что чувствовал Миико, которого Долина одурманила первым. Все ли с ним в порядке? Не попал ли он под нож съехавшему Отуму? Будь Миико мертв сейчас, я бы почувствовал? Уверен, что услышал бы его крик даже сквозь мои болезненные видения. Следовательно, он жив и скрывается, как и я. Я должен

– Я тоже один. Давай поиграем вместе.

(была убита)

(Вставай. Ну же, обопрись на свои убеждения, если они так крепки, и поднимайся)

Отец всегда любил Нану больше, чем меня. Но мне было все равно, потому что я тоже любил ее больше, чем его, говорившего про меня, что я, как дурачок, вечно витаю в облаках. Так что мы были квиты.

Я потянулся к ее лицу, но мои пальцы не ощутили ее кожу. Ни холода, ни тепла – ничего, только ночной воздух. И затем темнота поглотила синий свет.

Я снова на земле. Трава под щекой. Единственное утешение, единственное настоящее ощущение в этом смутном, расплывающемся мире. Нет сил подняться, да и не хочется. Лежать под колышущимся маревом, но не качаться вместе с ним. Хочу уснуть, крепко, без снов, от которых я устал… так устал… Не понимаю, что творится здесь, и почему я оказался втянут в эту историю. Сколько можно меня мучить? В этой жизни я уже пережил слишком много мерзостей.

Часто, когда я смотрел на фотографию, мне становилось грустно от того, что Нана так серьезна.

Спустя несколько месяцев мой отец покончил с собой.

(то, что Миико говорил о нем, правда?)

найти его, прежде чем уйти из Долины. Но я не уверен, что Долина нас выпустит. Возможно, мы оба обратимся в пыль.

Ее улыбка стала шире. Она подняла руки и заправила пряди кудрявых растрепанных волос за уши.

– Нана…

Сплю.

На секунду возникло чувство падения. Мои обмякшие мышцы даже не отреагировали, хотя обычно это ощущение заставляет дернуться всем телом. И все; я лежу, растекшийся лужей, как жидкость; даже если это будет стоить мне жизни, я останусь лежать. Отум шляется где-то поблизости. Какая разница. У меня нет сил убегать, в любом случае. Я щелкнул по кнопке фонарика, пряча себя в темноте.

Я вдруг всхлипнул, делая шаг к ней.

Я попытался представить себе, как выгляжу в этот момент: стоящий на коленях на мокрых листьях жалкий мальчишка в грязной одежде. Мои каштановые волосы взъерошены и кажутся в этом свете почти черными. Наверное, лицо у меня расцарапано, а воспаленные веки покраснели. В целом вид совершенно замороченный. Я запутался, и мыслей у меня не больше чем у мухи, третий час тупо бьющейся о стекло (ей никогда не догадаться, что чуть выше открытая форточка). Я как школьная доска, на которой постоянно рисуют что-то, стирают, рисуют заново и снова стирают. Сейчас я весь покрыт меловыми разводами.

(они сбегают, вообще не испытывая сожалений о близких или испытывая в степени недостаточной, чтобы остановиться. Как это эгоистично. Он был эгоистичным. Его вина, что ты оказался в ненавистном тебе городе. А потом он бросил тебя Рареху, а сам отправился легкой дорожкой)

Я мог бы принять его за свет костра, если бы не его синий, холодный цвет. Он не вспыхивал, а ровно, не мигая, горел среди деревьев. Выключив фонарик, я колебался с минуту, стоя среди мокрых зарослей, потом пошел к синему огню – не потому, что не боялся того, что может меня там ожидать, а просто свет притягивал меня к себе, как мотылька. Под моими ступнями беззвучно пригибались тонкие мокрые веточки, сминалась трава. Я услышал голос – он был так тих, что за собственным дыханием, кажущимся шумным в этой страшной тишине, я не разобрал даже, мужской он или женский. Но как-то догадался: меня зовут.

(он сошел с ума, нет, это вообще не он, он никогда не станет убивать меня, я знаю)

(И вот теперь я вижу, как она улыбается, и мне хочется кричать)

Через четыре дня среди бетонных блоков на пустыре нашли несколько детских пальцев и стопу, отделенную на уровне щиколотки. Мне не стали рассказывать об этом.

Люди на фотографиях всегда немного не похожи на самих себя, но сейчас она предстала мне такой, какой была в реальности. На меня обрушилось осознание, как невыносимо я скучал по ней.

(я не умру здесь. Не здесь и не потому, что сдался. Я должен найти Миико и выбраться отсюда. Куда-нибудь, где я смогу думать о будущем)

Должно быть, я потерял ее, убегая от Отума. Насколько безопасно отправиться на поиски? Хотя будь Отум поблизости, он давно атаковал бы меня.

– Нана… Нана… не исчезай… это я, Эфил.

Я чувствовал, что мой мозг разделяется на мельчайшие части. Нана… я вдыхал тяжело, с болью. Она была старше меня на три года. Мы всегда гуляли вместе, но в школу по утрам сестра уходила одна и одна шла обратно. Там идти-то было пять минут… Она всегда возвращалась вовремя.

(удивительно, насколько бессильно звучит здесь слово «должен», теряет свой обязательный смысл)

Не могу объяснить, как чувствуется здесь. Это что-то невыразимое. Как мелкий дождь, невидимо падающий с белого неба. Как шорох травы под ногами человека, идущего в кромешной темноте.

Не отвечая мне, Нана смотрела в мою сторону, но не на меня. Я боялся шелохнуться, словно любое колебание воздуха развеет ее, как облачко дыма. Но Нана не видела меня, не слышала меня, и моя неподвижность не имела смысла, потому что я берег то, что давно уже потеряно. От Наны остались лишь фотография и воспоминания. И, может быть, какие-то фрагменты ее скелета, запрятанные где-то. Здесь, в Долине, было что-то, что позволило восстановить ее образ, но этого чего-то не хватало для того, чтобы вернуть ее мне, живой. Все же какой настоящей она выглядела… туфельки, испачканные землей…коленки с заживающими и свежими царапинами… клетчатое платье, то самое, в котором отец ее сфотографировал… ее лицо. Она улыбалась.

Но однажды не вернулась совсем.

Я встал на ноги, чувствуя, что дрожу с головы до пят.

Мама пошла за ней в школу, но там услышала, что Нана сегодня пропустила занятия.

– Нана, – снова позвал я.

Судорожно пытаясь припомнить, где я мог обронить книжку, я одновременно настороженно прислушивался. Но пока ничто не нарушало гудящей тишины вокруг.

Я остался один, с бешено бьющимся сердцем, дрожащий и вздрагивающий, стоящий на коленях в луже дождевой воды с торчащими из нее бесцветными травинками. Вдруг обмякнув, я завалился на бок, едва ли не в лужу. Приподнялся, сместился в сторону, оперся на ладонь. Я знал, здесь должно быть что-то, и, трясущейся рукой вытащив из кармана фонарик, включил его. Тонкий луч скользнул по поверхности лужи, окрашивая воду тусклым золотом. Нана… ее бумажные глаза посмотрели на меня из кружка света. Фотография покачивалась на поверхности воды, поблескивая каплями, которые скатились в лужу, когда я потянул карточку за уголок. Положив фотографию на колени, я накрыл ее ладонью.

(если сейчас что-то происходит, это происходит беззвучно)

Хватит.

– Это я… только я немного вырос. Ты же узнаешь меня, Нана? Я твой брат…

(может, мне только показалось, что я слышал про стекло; лучше, если мне послышалось, но это стекло изрезало всю мою жизнь)

А потом я сунул руку в карман ветровки, и мои пальцы скользнули в непривычную пустоту – записной книжки не было. Внутри меня все похолодело. Мои корявые заметки были болезненной, но в целом относительно незначительной в данной ситуации потерей. Но в этой книжке было кое-что еще, потеря чего была равноценна утрате половины сердца.

(как долго я не произносил вслух ее имя)

Когда я был маленьким, мне не удавалось выговорить ее длинное настоящее имя. Так она стала и осталась для всех Наной. Можно сказать, я дал имя своей старшей сестре.

пропала, мой отец стал очень мало разговаривать, а моя мать начала очень много смотреть телевизор. Однажды я вышел во двор и увидел Миико из соседнего дома, копающего палкой землю. Он был угрюмый, маленький и глупый, и никогда не интересовал меня прежде. Но в то утро я сказал ему:

(да, и ты понимаешь, что да. Поэтому тебе противны самоубийцы)

20. Громадина

«Нашел тебя. Нашел тебя».

Его голос, монотонно повторяющий одну фразу, пропилил плотную стенку кокона моего оцепенения. Я открыл глаза, увидел синеву ночи, осознал: «Отум», и вжался в землю, как испуганный зверь. Но это не поможет: даже если Отум не увидит меня, он уловит дрожь моего страха и по ней сможет меня отыскать. Я слепо нашарил фотографию Наны и аккуратно убрал ее в карман. Потом попытался нащупать на земле укатившийся фонарик, смутно ощущая близость Отума – и Отум, сволочь, ударил меня ножом.

Я поднялся на четвереньки, опираясь на здоровую руку. Вспышки боли зажглись повсюду во мне, как костры. Игнорируя их, я встал и развернулся.

Я весь стал одной извивающейся живой болью. Вместе с хрипом из моего рта вылетала слюна. Я взглянул снизу на искаженное, скалящееся лицо Отума (его белые зубы, сверкающие в синем мраке) и вдруг словно раздвоился: я лежу на земле, пытаясь столкнуть с себя ногу Отума, и я же стою возле него, рассматривая Отума так близко, что даже сквозь темноту вижу крошечную родинку на его щеке. В нем есть что-то…

… мне сложно объяснить, чем этот тип отличается от Отума. Они похожи, но они разные, даже если в настоящий момент разделяют одно тело. У него рваные марионеточные движения, а Отум всегда движется плавно, как кот.

Мое тело стремилось замедлиться, отчаянно отказываясь верить, что Отум действительно

Я побежал, оставляя за собой капли крови. Собственное тело ощущалось чужим и неподатливым, будто я перемещал деревянную куклу посредством телекинеза. Отум дал мне фору в десять секунд и нагнал в пять. Он метнул нож, довольно-таки метко. Я вильнул, и клинок скользнул по моему плечу. Очередной порез, которого я даже не ощутил. Когда ты весь – боль, небольшой плюс-минус уже ничего не меняет.

Я всегда боялся потерять волевой контроль над собой, начать совершать претящие мне поступки под напором ситуации и обстановки. Еще в Рарехе я опасался сломаться, но Долина Пыли была хуже Рареха в тысячу раз. Рарех был только рукой зла, тогда как Долина – его сердцем.

Он рассмеялся снова, тихо, визгливо, радуясь моей боли, а я даже шелохнуться боялся: он пронзил мою руку насквозь, держал ее между землей и рукоятью ножа, на которую давил с такой силой, что у меня перед глазами запрыгали алые точки.

– Больно? – прокричал Отум, вдавливая мне в живот ступню. – Больно? – он приподнял ногу и опустил со всей силой.

Похоже, мое убийство пока откладывалось.

Завороженный зрелищем, минуту я не вспоминал о своих ранах, но они знали, как напомнить о себе. Рот наполнял соленый вкус крови, текущей из носа и губ. Каждый вдох сопровождался болью в отбитых подошвами Отума груди и животе. Но хуже всего была рука. Кровь закапала джинсы и пропитала рукав ветровки до локтя. В принципе, не такое уж сильное кровотечение для сквозного ранения, к настоящему моменту практически прекратившееся. Но рана была нехорошая, развороченная поворотом ножа. Кости наверняка задеты. Когда я смотрел на красную дыру в своей недавно целой конечности, я начинал дрожать. Шок притуплял ощущения, и все равно я бы многое отдал за таблетку обезболивающего.

(и еще больше за то, чтобы меня забрали отсюда)

– Боишься, маленькая сучка?

– Попался. Неужели ты верил, что сможешь убежать от меня?

Не рискнул. Он едва не врезался в меня, уносясь прочь. У меня не было желания оборачиваться на Отума. Усевшись на траву, я рассматривал Громадину. Образы фантазии, воплотившись в реальность, способны поразить своего создателя.

Отум провел ножом по моей шее, под линией волос – плоской стороной, не делая надреза, лишь предоставляя возможность ощутить холод лезвия. Я почувствовал, как он занес над моей спиной руку, и у меня возникло предощущение боли. Но Отум замер: кто-то с пыхтением и шумом продирался сквозь заросли, быстро приближаясь к нам.