Гнилое яблоко (вся книга)

– В ночное время нам следует держаться вместе. Идем скорее. Мы не должны оставлять Миико так надолго. Если он проснется и обнаружит, что нас нет поблизости, он очень испугается.

Я снова подумал о куске шоколада в красном гробике из шуршащей бумажки. Я мог бы проверить… но даже если действительно обнаружу остатки шоколадки в кармане покойника, что это докажет? Или что опровергнет?

– Ничего? – удивился Отум, отодвигая от лица ветку. – Я понимаю, что подобные истории у нас в ил на дне вбивают, но все же… Ты что, даже телевизор не смотришь? Масштабное было дело. До сих пор вспоминают.

Меня окликнул тихий голос Миико, и я с сожалением позволил Отуму уйти без меня. Сдернув с шеи фонарик, я включил его, положил на землю и присел рядом с Миико. Он выглядел настолько больным, насколько только можно выглядеть. Глаза красные, лицо синее. Он сонно моргал, глядя на меня снизу вверх, и дышал с чуть заметным усилием. Я дотронулся до его щеки и ощутил, какая она холодная.

– Нет, – и против воли с моих губ сорвался тяжелый вздох.

– Мутная история, – ответил Отум уклончиво. – Красноземельщики…

– Спокойно… Я не думаю, что им помог кто-то больше, чем они помогли друг другу.

– Ты – да. А вот Отум конченый придурок.

– Что ты имеешь в виду?

– Спит…

– Мы скоро уходим. С нами пока не случилось ничего по-настоящему ужасного. Всего-то несколько безобидных странностей.

– Ты вроде хотел убраться отсюда пораньше?

– Ты не всерьез. Я не верю, что ты действительно хочешь обратить себя в… нечто непонятное.

– Ты когда-нибудь прежде слышал от него это имя – Элейна?

– Миико… ах да, – ухмыльнулся Отум, и его острые клыки влажно сверкнули в темноте. – Все время Миико. Ты уверен, что он не закончил бы так же и где угодно еще?

15. Миико

Я понимаю, что Миико выглядит слабым. Но также я понимаю, что никто не знает его лучше меня. Отум едва ли когда-нибудь задумывался о том, каков Миико на самом деле. Миико… он же как больное растение. Его смелость проявляется в его упрямстве, а его упрямство – в том, что он продолжает существовать, со своими клаустрофобией, шрамом на шее и свитером с чужого плеча. Он сказал мне однажды, что больше всего не любит

(отца)

– А куда ты отправишься?

Загулы Миико начались спустя несколько лет после побега его матери. Из них Миико возвращался истощавший и невероятно грязный – с наивным убеждением, что под грязью не видно желтых, почти рассосавшихся за период его шатаний синяков.

Миико не ответил, лежа с закрытыми глазами. Ему были безразличны мои вопросы и все с ним происходящее. Никогда прежде я не видел его таким несчастным.

– Он сказал, что я педик. Я убью его за это.

Если бы Миико мог видеть себя со стороны, он бы понял, что его отцу действительно не страшно. Даже со словом «слабак», вытатуированным у Миико на лбу, его физическая уязвимость не стала бы более очевидной, потому что дальше некуда. Миико был словно рожден для того, чтобы стать жертвой.

– Никуда. Мне все равно.

– Он не знает, что очень зря так поступает со мной. Он не знает, что я отвечу. В один день… ему не страшно?

Слезы Миико были мелкими, не падали, а медленно ползли по лицу, и возникало ощущение, что он плачет не по-настоящему. Может, потому что ему не становилось легче от этих слез, а только еще хуже. Я ждал неизвестно чего, не произнося ни слова, пропитываясь горечью Миико, чувствуя его сдавленное отчаянье, которое никогда не выразит себя в полную силу. Миико не смотрел в мою сторону, и в этот пустой вечер мне казалось, что полоса боли – его, которую я знаю, и моей, которую он знает – все, что нас соединяет. И еще…

Сидящий вот так, сжав коленки, хрупкий Миико с его нестрижеными кудряшками походил на девчонку. Удивительно, но даже сейчас можно было заметить, какой он на самом деле красивый. «Быть таким хорошеньким неприлично для мальчика», – однажды заявила ему незнакомая тетка на улице, озвучив, я думаю, ту причину, по которой отец с особым удовольствием разбивал ему лицо снова и снова.

У Миико на лице был сплошной синяк, и я сказал:

Да о ком Миико вообще? О Рарехе? Об отце?

– Ты давно ел? – спросил я.

Он со свистом вдыхал и выдыхал. Его ноздри был полны высохшей крови.

– Нет.

– Везде.

– Город… – произнес Миико сиплым, простуженным голосом, – отравлен… весь… от земли до крыш. И мы все. Я… ты… Мы еще не чувствуем… Но позже, когда начнем умирать, мы поймем.

(один, пока однажды не встречает Отума)

– Пойдем, – настойчиво повторил я.

Очередной его побег едва начался, когда я наткнулся на Миико на пустыре. Я нечасто приходил на место, где сквозь мои болезненные воспоминания все виделось мне как в красном мареве. Но в тот день меня одолело иррациональное ощущение, что моя сестра спустя все эти годы все еще витает над пустырем, и даже если в физическом смысле она навсегда потеряна, я могу соприкоснуться с ее духом.

Теперь точно об отце…

Миико не обрадовался мне, но остался сидеть, где сидел – на бетонном блоке, из которого торчали ржавые металлические петли. Подошвой раздолбанной кроссовки он катал камень, что сопровождалось скребущими звуками – камень терся об осколки стекла, усеивающие практически каждый клочок земли на пустыре.

– Миико, пойдем.

Миико начал медленно раскачиваться, хотя каждое движение причиняло ему боль. Я видел, как сужались его зрачки. Вид у него был просто обдолбанный.

Миико удивился лишь слегка. Он поднял лицо и посмотрел на меня воспаленными от слез глазами.

Позже я стоял возле окна, и с моих вымытых волос на лицо и шею стекали капли воды. Горел один фонарь, и тот далеко, и за стеклом висела фиолетовая темнота. Она завивалась в спираль и затягивала меня в себя – все глубже и глубже, и, если бы не стекло, я уже лежал бы внизу, как когда-то Миико, от боли судорожно выдыхая, извиваясь в удушье, потому что не могу вдохнуть.

– Я ненавижу его, – пробормотал Миико. Он потер щеки ладонями, размазывая слезы, грязь и кровь – высохшую и затем снова растворенную слезами. – Ненавижу… ненавижу… ненавижу… – повторял он, ссутуливаясь, пока его лицо не опустилось к коленям. Казалось, Миико едва соображал, где он находится и кто он вообще. Вся его память и все его мысли сосредоточились в одном этом слове. – Я хочу бежать, – выдохнул он, и я понял по дрожи в его голосе, что он опять плачет. – Так быстро, чтобы он не поймал меня. Так далеко, чтобы он не вернул меня.

– Осень. Жопу на бетоне отморозишь, – предупредил я назидательным тоном и сел рядом.

Было бы совсем глупо играть сейчас в его обычную игру «я упал». Миико не отвечал и дышал в колени сквозь пальцы.

оставаться в одиночестве. Это означает, что он боится быть в одиночестве. Но иногда он убегает и бродит где-то совсем один…

К тому моменту, как моя мать увидела его, выйдя из дома с намереньем приобрести пакет молока и буханку хлеба, Миико уже решил свою проблему – лежа, не двигаясь. Хорошо, что во дворе не было ковра…

Я сам не верил, что мне удастся уговорить его. Но он подчинился – больше из апатии, чем от готовности принять мою помощь.

Миико обхватил пальцами предплечья и замер. Он немного успокоился. Болото тоски внутри него перестало кипеть, но не высохло. Не моргая, Миико смотрел на рассыпанные по земле зеленые осколки. Он мог бы сидеть так очень долго, но я

Когда Миико было пять лет, он сломал руку, выбираясь через окно из своей комнаты на втором этаже. Он сорвался и плашмя упал во двор. При каждой попытке подняться в голове у него «мигало черным» (обычное для Миико словосочетание), поэтому он предпочел какое-то время просто полежать. Когда я спросил, какая дурь заставила его лезть в окно, он ответил одним словом:

– Пошли со мной.

– Миико, – я осторожно провел по его спине, и пальцы запрыгали по холмикам выступающих позвонков. Он был мокрый, как мышь, – у тебя болит где-нибудь?

Я молчал, просто потому что не знал, что ему ответить, и сжимал пальцы на металлической петле. Мне хотелось заставить его заткнуться, и в то же время в глубине души я понимал, что он не ошибается. Конечно, в действительности все не так ужасно, как он говорит. Не бывает ядовитых городов, медленно убивающих своих жителей. Даже если я ощущаю отраву в самом воздухе Рареха, это не более, чем субъективное ощущение.

Глупый вопрос. Если бы мне не было так погано, я бы рассмеялся над собственным идиотизмом.

– Здесь холодно. Ты заболеешь.

Я привел его в мою комнатушку, уложил в постель (мать смотрела телевизор в гостиной и едва ли заметила наше появление). Укрыв Миико одеялом, я принес воду, йод и пластырь и занялся его лицом и руками (руки все были в каких-то странных порезах). Я мстительно надеялся увидеть под ногтями Миико кровь и содранную кожу его проклятого папаши, но кроме грязи ничего не обнаружил.

Он объяснял, что убегает потому, что ему невыносимо находиться дома. Когда он был маленьким, а его мать еще не сбежала, она запирала его в комнате, чтобы он не ползал под ногами, мешая ругаться с его отцом. Слушая крики и глухие удары за стенкой, Миико сидел на грязном полу и играл в свои переломанные игрушки. Иногда его забывали выпустить.

– Мико, отвечай. Может быть, тебе нужно в больницу.

Глупо было расспрашивать, бессмысленно пытаться успокоить, и я молча сидел на расстоянии трех ладоней от него, вцепившись в ржавую петлю. Холод металла пробирался под кожу, чтобы остаться там и после, когда я уже побреду прочь с пустыря, так же как в Миико останется его незаживающая душевная рана. Каким естественным и привычным все выглядело в сером свете, сочащемся с тусклого неба… что для кого-то ужасный день, для другого лишь один из череды мутных будней.

И тогда Миико заплакал.

– О чем ты думаешь?

– Ссать.

Ему таки привили некоторые правила приличия, и он усвоил, что в комнате на ковер этого делать нельзя, как бы ни приспичило. Попытки сквозь запертую дверь выкричать себе право на посещение туалета ни к чему не привели, поскольку оба родителя предавались очередному скандалу с полной самоотдачей.

Я встал и потянул его за предплечье.

– Мне все равно, – повторил Миико, не находя сил придумать новую фразу. – Не трогай меня.

Я смущенно кивнул.

– Он ничего тебе не сломал?

спросил:

– Да плевать уже, я все вижу.

– Нет.

(мне нельзя оставлять его в этом оцепенении. В его голове уже повредилось что-то после того случая с окном. И вот сейчас он медленно свихается среди темноты своих мыслей)

16. Друг или враг (мне уже все равно)

Действие переместилось на другую сцену. Черные занавеси с нарисованными деревьями, но озеро настоящее – из стремления к реализму в этом странном спектакле. Уложенный на ветки кустарника, тускло сиял фонарик Отума. В синем мраке я шел словно в воде, почти ощущая, как вязкий воздух сковывает мои движения. Единственный комар с тонким писком присел на мою шею и даже не попытался увернуться, когда я размазал его ладонью. Отум сидел на берегу озера, совершенно голый (бесчувственность его тела к холоду поражает), и в слабом свете фонарика стирал одежду. В моей голове извивались обрывки мыслей,

(Миико сказал мне правду? Что, если он сказал мне правду?)

– Бывай, – сказал Отум, устраиваясь на траве.

Я отвернулся и начал торопливо одеваться, вздрагивая от холода. Ткань липла к мокрому телу, и так быстро, как мне хотелось, одеться не удавалось. Отум шел ко мне – я не видел его, но чувствовал затылком, спиной и задом. И так же остро я ощущал, что в темноте мы одни. Я двигался все медленнее, затем совсем замер. Руки Отума скользнули в мои еще не застегнутые джинсы и погладили мой член.

– Ты хотел бы, чтобы я никогда не появлялся? – спросил с берега Отум.

Отум поднялся, выжимая футболку. Его тело было худым и длинным, но на предплечьях и бедрах проступали мышцы. Я видел его четко, будто вдруг обрел кошачье зрение. Я помнил, какой он сильный. Он сделал меня в два счета во время той драки. Я вспомнил его тело на своем и у меня сперло дыхание. Мой взгляд опустился на его член, светлеющий среди темных волос внизу белого живота. В этот момент я понял, что у меня стоит.

Он кончил в меня, а я на траву и размазал свою сперму ладонью, как будто уничтожая улику.

– Кто знает. Ты его бывший друг, – ровно произнес Отум и снова принялся полоскать свою футболку.

– Отум, как тебя зовут на самом деле? – снова спросил я, не надеясь на ответ.

– Ни хрена он не видел, – возразил Отум.

Я начал раздеваться, двигаясь медленно, как оглушенный. Слова Миико все еще звучали в моей голове. Ужасно, невыносимо. Сняв ветровку и футболку, я комом бросил их к ногам. Безразлично расстегнул джинсы. Я не сомневался, что Отум наблюдает за мной.

«Он такой красивый», – впервые разрешил себе подумать я. Я все еще хотел его, даже после того, что уже произошло между нами. Я подумал, что в Отуме, при всем его скотстве, есть что-то затягивающее, как болото.

– Миико видел нас, – сказал я.

Странный покой снизошел на меня. У меня только одно оправдание – я схожу с ума. Единственная вина, которая мучила меня сейчас – это вина, что я не чувствую вины. И одна тревога – тихие слова Миико, бесконечно повторяющиеся в моей памяти. Они не могут быть правдой, если я понимаю в нем хоть что-то… Это неправда. Я забыл их.

– Спокойной ночи, – ответил я.

– Зачем тебе? – лениво откликнулся Отум. – Это уже сверхнастырность.

– Снова спит.

– Что Миико делает?

Это был настоящий кайф; затем я увидел Миико, стоящего среди деревьев и глядящего на нас. Было уже поздно, чтобы заставить себя думать о чем-то, отвлечься от единственного стремления: продолжать. Я закрыл глаза, и для меня остались только движения Отума внутри меня. Мое пыхтение сменялось стоном. Отум провел по моим губам ладонью, и затем его пальцы скользнули в мой раскрытый рот. Мне хотелось, чтобы он затолкал их прямо мне в глотку, как возможно глубже, пусть бы я даже подавился при этом насмерть. Единственное, чего мне не хватало, а так это была совершенная минута – его член во мне, его тяжесть на мне, его горячая кожа, липнущая к моей мокрой коже, его запах; все по-настоящему прекрасно.

– Он ни хрена не видел, – повторил Отум.

– Он не сказал тебе, что видел? – спросил Отум. – Там, возле домов.

– Он стоял среди деревьев.

– Да, – ответил я, но не был уверен уже ни в чем.

– Хочешь? – спросил он. – У меня есть вазелин.

– Мы как два гребаных кролика, – прохрипел Отум, убыстряясь.

– Чего уставился? – спросил я грубо.

Я ничего не ответил, но и не попытался остановить его, когда он подтолкнул меня, заставляя лечь на склон. Едва ли я мог принять осознанное решение после всего произошедшего сегодня, в этом полумраке, рядом с Отумом, которого я не хотел ни знать, ни понимать, но к которому меня тянуло с ужасающей силой.