Гнилое яблоко (вся книга)

– Есть способ. Но это тайна. Большая тайна.

– Например?

Отум будто вызывал меня на бой. И я последовал за ним, кинув взгляд на Миико. Улучшится ли его состояние? Я боялся по его пробуждению снова услышать: «Элейна».

– Возможно, я бы предпочел, чтобы он потерял ее навсегда.

– Если из твоей памяти выпадают какие-то минуты, уже нет.

– Да. Я в уме Гардаты.

– Я прав, – произнес Отум с нажимом.

– Кто знает, чего голубки не поделили, – Отум равнодушно пожал плечами. – Их личное дело.

(я вдруг осознал, что скребу свои руки, по которым расползается жжение)

Думаю, каждый человек хочет двигаться, двигаться без остановки, постоянно разгоняясь, преодолев ограничения физических законов и собственного тела. Не это ли желание движет бродягами, вроде Отума? Когда их душа хочет взлететь, их ноги уносят их прочь. И все равно от земли не оторваться. Блуждай хоть вечность, жажду полета не утолить.

– Откуда ты знаешь?

– Нет, не уходи, – возразил я с такой горячностью, какой сам от себя не ожидал.

– Это не то, что ему следует видеть, – добавил Отум мягче. – Возьми фонарик.

Мы посмотрели друг на друга – короткие острые взгляды, и отвели глаза.

– Ты не можешь идти сейчас. Дождись рассвета.

– Просто что?

– Я хочу стать великим.

– Второй дальше, – сказал Отум. – Еще краше первого. Повсюду шоколад, – он рассмеялся. – Догулялись. Говорили им матери – много сладкого вредно.

– Как Гардата?

Отум скрылся из виду, затем окликнул меня, и фиолетовый сумрак разорвался в тающие клочья, когда моих ноздрей коснулась эта вонь – сладковатая вонь крови и смерти, такая густая, что казалось, ей можно наесться – на всю жизнь сразу, никогда потом не заставишь себя проглотить ни крошки. Огоньки побежали по нервам, и я согнулся, чувствуя, как на лице, руках и внутри живота расцветают звезды…

Отум ухмыльнулся.

(брызги разлетающейся земли; точно маленький взрыв)

– Я должен рассказать тебе кое-что.

– Что здесь, ну, не здесь, поблизости – мало кто знает, как пробраться непосредственно в Долину – случаются всякие вещи.

Так я мог бы сказать о нем самом – разве не чудесно? Я смотрел в его глаза и покорно вслушивался. Долину наполнял шепот. Силуэты деревьев растворялись в темнеющем воздухе. Жутко, и в то же время по-своему красиво.

– Ты из этого мира вообще?

– Нашел, что искал? – холодно осведомился я.

– Не я. Я не оставлю Миико одного.

Отума, казалось, забавляла ситуация.

Он не думал над ответом и секунды.

Когда мне стало совсем нестерпимо, я поднялся на ватные ноги и начал ходить кругами в попытке взбодриться. Два близко расположенных дерева сцепились ветвями в подобие арки. Листья на повисшей сломанной ветке высохли. Я сорвал один, растер в ладони, и, конечно, он превратился в пыль. Мне представилось серое лицо моей матери. Я готов поклясться, иногда от нее пахло как от влажной тряпки для протирания мебели. Но разве люди превращаются в пыль? Разумеется, нет – в том, нормальном мире. Здесь… все возможно.

– Я скоро вернусь. Мне нужно забрать свою вещь, если мы хотим поскорее отправиться к выходу.

– Мое сознание периодически уплывает от меня, впадает в поток, уносится с ним, – признался я, раз уж между мной и Отумом протянулся хрупкий временный мостик. – Потом я возвращаюсь в свое тело. Но каждый раз оно как будто бы все меньше мое.

– Но…

– Не смог удержаться, – прокомментировал он, слегка улыбаясь. – Испугался?

– Нет, не придется, – он улыбнулся во все зубы, озаряя улыбкой ночной мрак. – Завтра я стану кем-то совсем другим.

– Почему они это сделали?

Меня мутило, и я не мог избавиться от навязчивого ощущения боли – не физической, не душевной, скорее, фантомной.

– Иногда мне кажется, что это не Миико, а ты не в своем уме.

(я бы побежал прочь, прочь, прочь отсюда, и повезло бы не растерять себя по дороге. Зачем я остаюсь?)

– Безобидных? Отум, ты псих? – изумился я. – Ты посмотри, что происходит с Миико!

– Впервые слышу.

– Тогда почему вернулся?

Мое волнение преображалось в возбуждение.

– Ненавижу телевидение, – досадливо бросил я и пропихнул свои холодные пальцы в карманы. – Так что ты хотел показать мне?

– Лучше бы нам не ходить туда.

– Что он сейчас делает? – Отум бросил взгляд в сторону куста, за которым просматривалась скрюченная фигурка Миико.

– Да. Но человеческих сил для этого недостаточно.

– Если это тайна, то как ее узнал ты?

Отум фыркнул, как кот, и в сумеречном вечернем свете я заметил что-то в его лице. Он походил на заболевшего человека, пытающегося скрыть тот факт, что его знобит.

– Я пойду мыться. Здесь рядом очередное озерцо. Пойдешь?

Я распрямился. У меня дрожали руки, когда, стянув с шеи и сжав обеими руками фонарик, я включил его и провел тонким лучом по земле. Ноги в разбитых ботинках, на подошвах густо налипшая грязь.

– Я знаю его.

Это был максимум его откровенности. Когда пауза затянулась, я спросил:

– Ха. Мне хватило духу рассмотреть картинку повнимательнее. Они схватились, как бешеные собаки. Второй еще пытался уйти… но с такими ранами далеко не убежишь.

– Зачем ты затеял все это, Отум? Просто скажи мне: чего ты добиваешься?

Я выслушал Отума с невозмутимым лицом, хотя внутри меня все замерло, а кончики пальцев поледенели. Мне не нравилось то, что он рассказывал, но мне было приятно, что его голос наконец серьезен, очищен от издевательски-презрительных нот. Я чувствовал странную близость с Отумом, и уже поэтому мне хотелось тянуть момент, сколько возможно. Это Отум поглощал меня, втягивал меня в себя, не сумерки, не горькая тревога за Миико. Даже жадные деревья, оплети они меня своими узловатыми ветвями, не могли бы держать меня крепче, чем Отум.

– Но тебе здесь нравится, несмотря на чувство опасности, да? – спросил Отум. – Признайся. Голоса, заставляющие тьму звенеть. Возбуждение, рассеянное в воздухе. Нравится, – он улыбнулся, по-кошачьи сузив глаза, и его взгляд скользнул ниже по моему лицу. Мои губы приоткрылись. – Только вслушайся. Разве не чудесно?

– Отум, почему ты…

На секунду мне показалось, что Отум не может вспомнить, кто такой Миико.

– Отум, я все еще не понимаю, с чем мы столкнулись, но что это способно навредить нам, я не сомневаюсь. Как тем двоим…

(Деревья, деревья вокруг, неряшливые кроны перемешались друг с другом. Трава припала к земле, теперь не ломкая, но жухлая, и ноги утопают в ней, как в тине. Было бы естественней, не будь здесь ничего, кроме сухой земли и камней. Впрочем, однажды в Рарехе я видел одуванчик, пробившийся сквозь асфальт тротуара. Порой растения сильнее людей)

– Ты не знаешь его, – перебил Отум. – Ты не знаешь, на что он способен. Ты не знаешь, что происходит с ним сейчас и что произошло ранее.

– Нет, Отум, что-то заставило их. Это место опасно. И мы так далеко от выхода.

Он прижал ладонь к моей щеке. Я ощутил шероховатость и теплоту его пальцев, мягко касающихся моей кожи, легкие уколы кончиков его ногтей. Среди бесчисленных призраков Долины прикосновение Отума было настолько настоящим, что дух захватывало.

(не вступай в его пределы)

– Хватит. Теперь я хочу задать вопрос, – Отум приглушил голос. – Я тебе нравлюсь?

Он отступил от меня в темноту.

(здесь невозможно исчезнуть)

Если его оцепенелое состояние можно назвать сном. Он как набитое опилками животное, глядящее бездумными стеклянными глазами.

– Я очень любопытный. Всегда внимательно смотрю и слушаю. Порой вижу и слышу крайне интересные вещи.

– Не буду портить сюрприз, – ответил Отум, и было в его голосе что-то нехорошее.

Я чувствовал ее поблизости, прячущуюся среди черных деревьев, наблюдающую за мной испуганными глазами.

Лето, в целом довольно поганое, ушло из Долины досрочно. Листья теряли цвет с каждым часом. Должно быть, они отдавали свою окраску зеленоватому воздуху. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Странно, но дыхание не виднелось облачком, хотя температура воздуха к вечеру заметно упала. Кто-то обхватил мою шею рукой и резко дернул меня назад. Я ударил локтем, но меня уже отпустили, и удар скользнул в пустоту. В бешенстве я развернулся и увидел Отума.

Я высветил с полдесятка порезов выше по руке, добавивших новые дыры к рукаву ободранного черного свитера, должно быть, на многих кустах оставившего свои нити. Черные дыры и красные дыры, и красные пачкают собой черные.

– Я контролирую свою голову.

Я развернулся и поспешил обратно. Как мог я оставить Миико одного? Ослабшего, спящего, беззащитного. Я готов был бежать сломя голову, но Отум сжал мое предплечье, заставляя меня остановиться.

– Из-за чего началась стрельба?

– Все в порядке, – успокаивающе сказал Отум, хотя, конечно, это было не так.

Он перебил меня:

К счастью, вернувшись к Миико, мы обнаружили его крепко спящим. Свернулся клубочком, закрыв лицо рукавом грубого свитера Отума. Я наклонился ближе, прислушался к дыханию – спокойное и ровное. Моя ранящая тревога немного притупилась.

– И как же ты намерен добиться своего?

– Нет, – резко ответил я.

Отум перешел на шепот.

Я мотнул головой.

Отум пожал плечами.

– Да так… наткнулся кое на что. Я подумал, тебе следует знать об этом.

Но здесь я летаю, над Долиной. Потому что оболочка тела уже не способна удержать душу, и она, отделившись от меня, поднимается в черное беснующееся небо. И терзает меня уже не тоска по невозможности полета, а холодный страх, что, когда моя душа возвратится, она обнаружит, что оставленное тело теперь занято кем-то другим.

Мое сознание плыло по холодному воздуху, словно медленный плот. Порой деревья, обступающие меня, вытягивались до самого неба, и их стволы казались стеблями неведомых растений, среди которых я брожу, крошечный, как муравей. Все еще эти бесконечные сумерки вокруг, но для меня они обернулись тускло мерцающим сиянием, меняющим, стоит мне моргнуть, цвет с фиолетового на лиловый.

Я побрел вслед за Отумом, затем нагнал его и зашагал рядом. Расстояние между нашими плечами было не шире ладони, и иногда мы задевали друг друга, но ни он, ни я не стремились отдалиться. Я знал, что между нами с самого начала происходит что-то, но не хотел думать, что именно. Любопытно, испытывает ли Отум чувство вины за то, что втянул нас во все это? Или…

Его пальцы спокойно лежали на бедре. Каймы ногтей ярко красные. На запястье красная нитка, повязанная на манер браслета.

От его провоцирующей интонации по моему телу пробежали искры возбуждения. Я усмехнулся себе под нос.

– Все хорошо, – зачем-то сказал я, гладя липкую от слез кожу. Мне было мучительно неприятно смотреть в его остекленевшие глаза, но все же это был Миико, не кто-то другой, в кого он понемногу превращался. – Мы уйдем отсюда, скоро, и я…

– Ты прав, – согласился я через силу и провинтил взглядом частое сплетение веток – Миико неподвижен.

(внутри мятая обертка с остатками растаявшего шоколадного батончика; откуда я знаю об этом?)

– В чем дело, детка? – фыркнул Отум. – Я большой мальчик и не боюсь темноты.

– Отум, ты знал?..

– Я нашел кепку Миико. Она зацепилась за ветку.

– Какие слухи?

– Ничего не слышал о них.