Гнилое яблоко (вся книга)

(бред)

– Элейна, – теперь отчетливо произнес Миико, и я почувствовал, как оборонительная усмешка искривляет мои губы. Боковым зрением я видел Отума, безликого и неясного. Его близость успокаивала. Я попытался поймать взгляд Миико, но он смотрел сквозь меня пустыми глазами. Он был весь в своем ужасе. Я с содроганием заметил, что его лицо посинело.

– Убегай, если ты так страдаешь, сука!

(пыль внутри дерева)

Все, не стоит больше терзать вопросами мою бедную голову. Просто упасть в поток…

Я попятился к свету. Доска прогнулась под ногой, и, нервно переступив, я развернулся и вылетел из дома.

(круги на земле)

– Не спи, – процедил Отум. – Замерзнешь. Пришли.

Наша тропинка влилась в поляну, как ручей в озеро. Травы на поляне почти не росло, окружающие ее деревья выглядели под стать – кора серая, словно покрыта плесенью, листья обессиленно повисли. Мне вспомнилось, как паршивели поначалу нежно-зеленые листья зараженных тополей в Рарехе. Может, эти деревья тоже больны или поражены каким-то паразитом?

Что-то определенно заставило жителей бросить все и оставить это место. Что?

(сознание дрейфует, как пустая лодка)

(все гибнет и превращается в пыль)

– Ты просто боишься, тварь. Если твоя жизнь так ужасна, перестань ныть и сдохни, беги прочь из нее!

– Тупо, – сразу же услышал я голос Отума. – Если пол не рухнет, то потолок обвалится.

(Белая Женщина)

(просто знаю, и все)

(время идет медленно, потом бежит сломя голову; опять круги из камней на земле, и я вспоминаю, что уже замечал их десять минут назад)

Отум успел умотать далеко от нас. Миико еще оставался рядом со мной. Я едва его ощущал – он стал тенью, молчаливым облаком. Как только я решил с ним заговорить, пользуясь отдаленностью Отума, он беззвучно уплыл от меня. Я потопал следом, обходя сложенные из камней кольца. Некоторые кольца целые, некоторые недавно разрушенные – похоже, парочка любителей шоколадных батончиков побывала и здесь.

Я разговаривал с ним как с ребенком – в Долине Миико деградировал до шести лет.

Обойдя дом, я вижу саму Огве, ковыряющуюся в маленьком садике перед домом. Она стоит задом ко мне. Отвратное зрелище, и я отвожу взгляд. Потом Огве разворачивается и смотрит на меня. Ее глаза глубоко утоплены в глазницах, всегда в тени, откуда они сверкают тускло, как осколки стекла, рассыпанные по пыльной дороге. Мне противен ее рот, перечерченный вертикальными морщинами, как будто губы сшили друг с другом несколькими стежками грубой нити. Мне вдруг думается: «Это самое худшее место». Я убегаю. Огве кричит мне что-то.

– Около пятидесяти, – объявил Отум, подкрадываясь со спины.

Небо снова затянуто тучами, и в полдень в Рарехе мнимые сумерки. Я прохожу мимо окон старухи Огве. Окна закрыты ставнями, хотя ей следовало бы больше опасаться подозрительных личностей, которым она сдает комнаты, чем людей снаружи (на дверях нет таблички; значит, все занято). Как всегда, возле ее дома стоит резкий неприятный запах.

– Не представляю, кому могло взбрендить тут поселиться, – сказал я.

Я наклонился к Миико. Он казался мне таким же лишенным мыслей, как животное в зоопарке, когда оно бессмысленно бродит кругами по клетке, или же апатично лежит, не поднимая головы. Меня вдруг царапнула брезгливость, неуместная, порочащая меня самого, но уже в следующий момент я обвил руками Миико, дрожащего и жалкого – его отца здесь не было, но он нашел себе другое зло.

– Наверно, тогда это место было менее заражено, – ответил Отум, рассеянно разглядывая заросшие грязью окна, и выдал себя этой фразой.

(гнилая вода внутри, лучше убегай прочь от ее страшных историй)

Я вышел к домам. Маленькие, больше похожие на сарайчики, почерневшие от времени и дождей, они выглядели так, будто их опрокинет первый сильный порыв ветра. Тем не менее их было на удивление много, настоящая маленькая деревушка.

– Девочка, – ответил Миико. Его лицо посинело еще больше. Он захрипел и затих. Я видел, как расширяется и опадает его грудная клетка. Его удушье оживило в моей памяти случай, когда…

Отум посмотрел вверх, почти не щурясь – солнце опять скрылось, утонув в серой мути.

Миико даже не прошептал, только пошевелил губами. Но это имя впрыснулось в мою кровь и растворилось в ней, как лекарство или яд.

Отум уходил, утаскивая за собой Миико, а я все смотрел.

(нет, наоборот. Все превращается в пыль и поэтому гибнет)

Навстречу мне бредет женщина, на ее лице кровь. Я смотрю на нее и думаю, что знаю ее, но после замечаю, что ее темные волосы на самом деле светлые.

Обогнув дом, я встал в проеме между ним и соседним и несколько минут вдыхал тяжелый мокрый запах разрушающейся древесины. Даже голова закружилась. Второй дом не достроили, бросив на половине – ни двери, ни ставен, голые ребра крыши. Когда-то какие-то люди решили устроить здесь свои жилища. Возможно, они даже верили, что для них нет ничего лучше этой спокойной долины. Потом они обнаружили, что здешнее спокойствие вгоняет их в тоску. Каждую ночь им снились страшные сны…

В доме я замер и только всматривался, ничего не видя, пробуя на вкус облепившую меня плотную затхлость. Глаза медленно привыкали к мраку, и чем четче вырисовывались предметы в комнате, тем отдаленнее от меня ощущался мир снаружи. Осознание опасности пребывания в насквозь прогнившем доме, в любую секунду способном обрушиться, не гнало меня прочь, задавленное любопытством. Все в комнате покрывал толстый слой пыли: пару кресел с деревянными подлокотниками, одно из которых я едва не опрокинул, сослепу налетев на него; кособокий стол; кровать возле стены со смятым комом покрывалом, источающим кислый запах. Я дотронулся до покрывала, проникая сквозь толстый слой пыли. Ткань рассыпалась прямо под пальцами, сама превращаясь в пыль.

– Где Миико?

В один не прекрасный день папаша сунул Миико головой в оконный проем и начал закрывать створку, сдавливая ему шею. Миико вырвался и выскочил в окно. Три дня он не решался возвращаться домой. Мы были знакомы пять лет, прежде чем Миико решился рассказать мне об этом случае, и то, думаю, лишь потому, что ему стало сложно скрывать от меня шрам, оставленный торчащим из рамы гвоздем. Миико задавался вопросом, чем бы все закончилось, не сумей он сбежать. Мог ли отец убить его? Я был склонен считать, что тот был готов довести дело до конца.

– Беги!

Миико вылетел мне навстречу, едва не сбив с ног, и судорожно вцепился в мои плечи. Красная кепка пропала, спиральки волос торчат во все стороны. Я ощутил, как с кончиков его пальцев мне под кожу уходит дрожь. Золотистые глаза Миико были широко раскрыты, кожа белая, как мел, и только на веках краснота.

Я догонял Отума и Миико, и меня колотило от отвращения. Бросив взгляд на свою руку, я увидел, что пальцы испачканы серым. Подсохнув, склизкая грязь превратилась в пыль. Теперь понятно, почему эта долина называлась Долиной Пыли. Здесь пыль возникала

– Что опять? Что? – нетерпеливо вскрикнул я. Мне хотелось выслушать Миико и отбросить его рассказ как бредни истеричного мальчика с поврежденной психикой. Вернуться к ровному движению. Прийти в себя. Может быть, я испугался. Может быть, я просто сопротивлялся необходимости до конца поверить в происходящее.

Я уставился на него во все глаза, затем через силу отвернулся и протиснул пальцы в карманы джинсов. Значит, он тоже это чувствует… мы трое…

В тишине, затопившей прогнившие дома, был рассеян осенний холод. Осторожные пальцы ветра проникали под мою одежду, прикасались к коже. Дрожа от холода, я долго и ничего не выражающе смотрел на Отума, потом спросил:

– Миико! – позвал я, но мне ответило только молчание. – Миико, – повторил я, приглушив голос, и, пригнувшись, пробежал под корявой веткой. Острый прутик устремился мне в глаз, но я мотнул головой, уворачиваясь от него. Черные стены, ветки с редкими листьями или совсем голые – все сохранилось в моей памяти фотографическим снимком. Я пробежал вдоль стены и двинулся меж деревьев дальше, угадывая путь.

– Сколько времени? – с трудом выговорил я, оторвав сухой язык от неба. Получилось сипло, и я закашлялся.

– Понятно, – протянул я и, собрав жалкую каплю слюны, плюнул на траву.

И девочка вцепляется в меня, обхватывает меня холодными, мокрыми руками. От нее пахнет застоявшейся водой. Я пытаюсь отшвырнуть ее, не чувствовать тепло ее гнилостного дыхания на своей груди, и одновременно меня пронзает такая острая жалость, какой я никогда не чувствовал – это как, стоя в лодке, бить веслом тонущего человека.

Не женщина, девочка лет двенадцати. У нее блеклые глаза, волосы белые, как мел.

Я резко выдыхаю и отталкиваю ее от себя. Она падает и разбивается в пыль, разлетается в порошок, как песчаная статуя.

(верните меня назад; разбудите меня)

Она кричит, вскоре затихает, но уже другие крики планируют, как хищные птицы.

– Кто такая Элейна, Миико?

Предчувствие чего-то страшного, навсегда меняющего мою жизнь – или отнимающего у меня что-то, кого-то – наполняло меня, когда я бежал сквозь эти неживые заросли. Время – всего-то несколько секунд – растянулось, будто резиновая лента, протянулось от ветки к ветке, и я чувствовал, как разрываю его на бегу.

Наши взгляды соприкоснулись только на секунду, и затем мы одновременно сорвались с места. Не разбирая дороги, мы с треском ломали кусты.

Трава хлестала по ногам. Злая трава, жесткая, как проволока. Я не помнил, чтобы она была такой раньше, до того, как мы вступили на глубинную территорию Долины, границу которой отмечало мертвое дерево. Сколько сухих веток на кустах… Здесь было слишком тихо, и я спрятался от неуютного окружения в себе самом, впав в оцепенение.

(несколько часов пролетело мимо; я не могу вспомнить их)

– Если тебе так плохо здесь, вон отсюда!

(и, когда в их дома сквозь скверно законопаченные крыши просачивался дождь, сны были ярче реальности)

«Элейна».

Темный лист прокатился по крыше и спланировал, задев мою щеку зубчатым краем. Я вздрогнул и отметил, что мои нервы уже совсем расшатались.

(откуда ты знаешь, что их двое?)

(возможно, у меня уже недостаточно сил для побега)

Отум двинул мне в живот, и я согнулся, скорее от неожиданности, чем от боли – халтурный удар. В голове прояснялось.

«Просто он мой отец, – сказал однажды Миико. – Понимаешь? Это все, что меня огорчает – то, что он мой отец».

Пальцы девочки пробираются под кожу. Я чувствую их холод в своем теле, когда они проникают сквозь мышцы и касаются костей.

Я смотрел на дерево и думал, что наличие такого впечатляюще мрачного объекта на фоне идеально для сцены смерти. «Отчего оно погибло?» – не успел спросить я, как нашел ответ, обойдя дерево. Ствол треснул, и трещина оказалась столь глубока, что дерево высохло. Темная щель походила на пещеру.

Я брел, продираясь сквозь лысеющие заросли. Каким же странным все выглядело – размытым и серым. Мой взгляд проваливался за темные доски, будто они были нематериальными, проекцией во влажном воздухе. Остановившись у фасада, я заглянул в грязное окно. Темно внутри, ничего не рассмотреть, даже если прижаться к стеклу носом. Мои ноги сами повели меня к крыльцу. Правая ступня поднялась над переломленной пополам ступенькой и осторожно опустилась на следующую. Из щели приоткрытой двери на меня смотрела темнота, и я протиснулся боком, стараясь не прикасаться к проему.

– Часов пять.

Я не сразу понял, что он о домах. Все мои мысли занимала вода, пропитавшая стены.

14. Мертвые шоколадки

Отум тихо смылся без единого слова. Что бы он ни искал, я надеялся, он найдет это поскорее.

После того, как Миико погрузился в сон, я еще долго сидел возле него, оцепенев в своем унынии. Я думал о том, что совсем не знаю, что мне делать, но даже если бы знал… возможно, не делал бы ничего, потому что Долина Пыли уже заразила меня своей неживой покорностью. Подняв взгляд, я посмотрел в небо, перечерченное кривыми ветками. Как же далеко до него, никогда не было дальше. Где-то обычный мир, где ездят машины, где много людей и можно увидеть собаку, примостившуюся на лужайке – все это недостижимо далеко от меня, остающегося на дне проклятой ямы. Я едва верил, что все это вообще существует. За эти пару дней я привык к пустоте вокруг. Пустоте и музыке, которую некому и нечему заглушить. Внутри меня, как аневризма, расширялось и зрело тоскливое чувство. Будто мне никогда не вырваться, будто мне только и остается, что затаиться, распластавшись на перевитой корнями земле.

Я покачал головой.

– Он на шнурке на шее, под ветровкой. Сколько туда идти?

Я знал этого парня, конечно, знал. Луч скользнул по его ногам, обтянутым черной тканью, и остановился на кармане.

– Придется тебе довольствоваться тем, что есть.

– Я теряю некоторые моменты. Потом понимаю, что я что-то сказал или сделал, но мне самому неизвестно, что, – Отум усмехнулся, пряча растерянность.

– Они сами покромсали друг дружку. Их же собственными ножами.

– Хватит, – пробормотал я, отводя луч фонарика. – Не хочу на это смотреть.

и снова сблизились.

Я не понял, что именно не так, просто ощутил. Тонкая нить между мной и Отумом лопнула, и я не стал его расспрашивать.

Я не двигался с места.

– Нет.

Уже стемнело настолько, что я едва видел его лицо. Меня душило отвращение.

– Якобы люди сходят с ума. Я считал, это обычная страшилка, дающая повод повалять дурака. Но сейчас… сейчас я думаю, что Долина была перекрыта потому, что в ней действительно творится нечто странное, – Отум признавался неохотно, каждое слово через собственное сопротивление. – Захлопнули ее сразу после стрельбища. Столько людей тут завалили. С полсотни. Это было давно.

– Просто… – я не знал, как, избежав потока сарказма со стороны Отума, объяснить свой страх отпускать его в ночь, чтобы он снова прошел мимо изрезанных тел, прямо сквозь завитки витающих над ними предсмертных мыслей.

– Ничего не произойдет, кроме того, чему мы позволим случиться.

– Я не думаю, что твое присутствие способно спасти его от чего-либо.

– Нечто непобедимое. Завтра в моих руках окажется то, что вмещает в себя силу, способную преобразить землю на миллионы шагов вокруг. То, что может превратить своего владельца в бога. И я не уйду отсюда, пока не получу это.

Об этом я думал, глядя в лицо Отума.

(Восторг слияния… растворяться, пока не исчезнешь совсем)

– Все в порядке, – сказал я Отуму, хотя он и не спрашивал. Его безразличие к Миико было широко, как пропасть.

– Минут пятнадцать.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

Отум понюхал свою футболку и поморщился.

Мое лицо стало жестким, как кора.

– Нет. Так, слышал некоторые слухи.

– Нет. Я узнал твои острые ногти.

– Я отправляюсь в преисподнюю. Кто пойдет со мной? – вопросил Отум, и по его насмешливому тону я догадался, что это цитата откуда-то.

Взгляд Отума коснулся меня, словно ткань, смоченная в горячей воде – тепло и мокро. Мы обошли очередное разбитое кольцо