Народ Великого духа (издательская редактура)

Часть 19. Пришествие потерявшегося легиона

24 августа 2-го года Миссии. Пятница. Утро. Окрестности Большого Дома.

В хлопотах и заботах прошли две последние декады июля, за ними начался и почти закончился август. За это время ожидание неминуемой беды немного притухло, сменившись твердой уверенностью в благополучном исходе любого поворота событий. А как же иначе, ведь все члены племени, включая двенадцатилетних детей, в меру своих сил трудились во имя увеличения его мощи. И не важно, где был востребован их труд: в поле, где выращивались овощи, картошка, первые зерновые и лен на семена, в мастерских, на стройках, на разборке обломков парохода или в составе команды коча. «Отважный» еще в начале августа закончил вывоз оловянной руды и членов клана Рохан с их багажом, и теперь непрестанно курсировал туда-сюда между Большим Домом и устьем Гаронны. Каждый рейс – это до десяти тонн груза, в основном оружия и боеприпасов, а также медикаментов и прочего снаряжения, которым были заполнены твиндеки потерпевшего времякрушение парохода. Теперь племя Огня не застанет врасплох ни неизбежная зима Ледникового периода, ни неожиданный визит неприятных гостей.

Петрович в ответ пожал плечами (мол, кисмет) и сказал:

Больше всего меня беспокоила только пара вопросов. Первый: попрется этот Секст Лукреций Карр к нам на ночь глядя или же дождется утра? Если он осознает серьезность того, с чем столкнулся, то попробует застать нас ночью врасплох, а если нет, то его надо ждать уже утром. Возможен комбинированный вариант – выступление затемно и атака ровно на рассвете. С учетом почти тридцатикилометрового пути вдоль извивающейся реки шагать легионерам придется всю ночь, на полное истощение. Второй вопрос: каким путем римский военный трибун двинет на нас свое бесштанное войско: через пока еще не распаханный нами заливной луг или через лес? Лес, конечно, дает иллюзию скрытого перемещения, но именно что только иллюзию. Мои разведчики среди деревьев дадут сто очков вперед любому Чингачгуку. К тому же по плотному лесному массиву невозможно провести сколь-нибудь крупное подразделение без утраты организованности и порядка. Так что по всему выходит, что римские когорты двинутся к нам как раз через луг, а не через лес.

Тот же день. Два часа после полудня. Луг за ручьем Дальним.

Это «общение» с ребенком несколько успокаивает меня. Я пытаюсь представить, каким он будет, наш малыш… Он непременно будет красивым и смышленым. А еще крепким и сильным. И счастливым… Он вырастет настоящим мужчиной, достойным преемником своего отца и уважаемым членом племени Огня. Теплая волна разливается внутри меня – и я невольно улыбаюсь.

– Ты не забывай, – сказал я, – что эти, с позволения сказать, телята хладнокровно вырезали весь клан Плотвички. Они, не моргнув глазом, убивали женщин и детей – только потому, что скупающий пленников работорговец отказался дать за них несколько мелких монет…

Пока я шел со своего места на фланге к уже наведенным мосткам, ручей успели пересечь примыкающие на ходу к своим «американкам» штыки полсотни полуафриканок и волчиц из сдвоенного взвода, подчиненного лично Андрею, сам наш главный охотник и верховный главнокомандующий, тоже вооружившийся «американкой», ну а также медицинская бригада в составе Витальевны, Люси и кельтского лекаря по имени Ли – худого седовласого мужчины в возрасте «за сорок», которого Витальевна успешно натаскивала на медбрата. С другой стороны поля сюда ковылял дед Антон, но ему было еще далековато…

Я не могу утверждать, что остальные солдаты, выполняя дурацкий и преступный приказ трибуна, промахивались намеренно… но все же при жизни это были простые сельские парни, почитающие пожилых людей и тем более жрецов. Если бы этот жрец пытался заговорить с нами на одном из варварских наречий или его слова были бы словами ненависти и проклятия – тогда все, что произошло далее, было бы правильно и логично. Но нет – он заговорил с нами на латыни, о мире и дружбе, и именно за это Секст Лукреций Карр приказал его убить. Как и многие облеченные властью, лично никогда не стоявшие в первой линии легионов, он считал, что мира может просить только слабая, побежденная сторона. Увы, это опасное заблуждение. Я, отлично зная, чем пахнет и своя и чужая кровь, тоже не рвался бы в драку ради самой драки, – по крайней мере, пока не будут ясны последствия того или иного решения.

Так что, если двуногие неприятности все же явятся к племени Огня, то они будут премного удивлены жаркой и умелой встречей.

Итак, решено: сейчас я окликну Алохэ-Анну, пусть готовит «Отважный» к отплытию. Надеюсь, у Большого Дома мы будем вовремя или даже чуть раньше и при этом сонар нас не выдаст, а Гаронна не съест.

Закончив процедуру обмена живого товара на расписку-аккредитив и передав собственность новому владельцу, Секст Лукреций Карр приказал выступать в обратный путь, ибо маленькая поляна посреди заболоченного леса, которую аквитаны выбрали для ночевки, совершенно не годилась для того, чтобы разбить на ней укрепленный лагерь для более чем тысячи легионеров. А вставать на отдых, не оборудовав такой лагерь – это же неоправданный риск. Ведь враг не дремлет, не правда ли? И вот во время этого марша, когда усталые и сонные легионеры, зевая, шагали в утреннем тумане, едва глядя под ноги, римский отряд неожиданно заблудился. Высокий холм с обрывистыми склонами, к которому они вышли около полудня, как две капли воды походил на тот, на котором прежде находилось городище упрямых вокатов. Но ни городища проклятых аквитанов, ни укрепленного лагеря осаждавшего его седьмого легиона – ничего не было на этом холме, кроме густой травы и раскидистого дуба, в кроне которого мрачно каркали вороны.

– Из достоверных сведений, – сказал Луций Сабин, – можно упомянуть, что галлы, которых мы преследовали, встретили странные чужеземцы – причем не как друзей, а как вражеских лазутчиков. До того как мы сумели их догнать, они уже были схвачены, избиты и связаны и лежали на земле. Я подозреваю, что галлы сами шли по чьему-то следу, который и привел их к незнакомцам, а вот этого кого-то вражеские солдаты наверняка встретили как своих и специально ожидали в том месте, не будет ли за ними погони. Просто с двумя галлами они смогли справиться, напав из засады, а целый котуберний[25] римских солдат оказался им не по силам.

По другую сторону от дороги к Большому Дому та же самая улица приобрела название Кельтской. И дома на ней – это пока лишь двойные деревянные каркасы на кирпичных цоколях, где наполовину, а где только на треть (первый метр от земли) одетые жженым и сырцовым кирпичом. А это все из-за того, что после откопки погребов и выкладки кирпичных цоколей потребовалось ждать около месяца, пока известковый раствор схватится хотя бы в первом приближении, чтобы на него можно ставить каркас. Но к осеннему равноденствию и эти дома, скорее всего, уже будут готовы. По крайней мере, так обещал бригадир строителей Жермен д`Готье – один из тех мальчиков, которые уже заслужили право называться достойными мужами. Избранницами этого юноши стала его ровесница, парикмахерша Полин Денев, а также две молодые волчицы из его строительной бригады, Вико и Нэша. Ни Ланей, ни полуафриканок подходящего для брака возраста в племени Огня сейчас просто не было.

Я еще раз пристально посмотрел на своих бойцыц. Сейчас они выглядели для меня как серые силуэты на фоне темного неба, но я знал, что они сильны, ловки, выносливы и находятся в пике своей формы, ибо последние семь месяцев получали полноценное питание, а не объедки, оставшиеся после насыщения их мужчин. Мне было стыдно за то, что первый месяц после разгрома клана Волка мы пустили дела на самотек и доверили потерянных и беззащитных волчиц властолюбивой садистке Жебровской. Знал бы я тогда то, что знаю сейчас – не доверил бы дело пещерным львам, а лично бы выпотрошил эту гадину тупым ножом; но, к сожалению, того что сделано, уже не вернешь.

Единственная надежда – на Антошу: он за этот год сильно окреп и поумнел, и руководит своей рыбацкой бригадой с ухватками опытного начальника. Сначала я думал, что при появлении в нашем племени Марвина-рыбака начнутся проблемы с подчинением и конфликты, но нет. Тот принял главенство Антоши как само собой разумеющееся, – возможно, из-за того, что тот выглядел в его глазах как сын лорда, а возможно, потому что Марвин-рыбак все же спец по морской рыбе и в условиях рыболовства в крупной реке уступает в мастерстве нашему молодому специалисту. Но, несмотря на все это, Антоше только двенадцать лет, и чтобы он мог вырасти и возмужать, мы должны продержаться еще пятнадцать или двадцать лет. А тут пошли такие скачки, что и не знаешь, как дело повернется уже завтра и кого нам «подарят» в следующий раз. Ну да ладно, я верю и в свои силы, и в добрые намерения того, кто насылает на нас испытания, и надеюсь, что он не взвалит на нас груз не по силам. А то, что не в состоянии нас убить, обязательно сделает нас сильнее, и от испытания к испытанию мы будем только набирать свою мощь. Но это что-то я отвлекся – бывает в монотонной дороге. Глаза смотрят вперед, руки сами крутят баранку, а мысли думают о чем-то о своем.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

– Ерунда, госпожа Сагари, – беспечно произнес юноша, – мы ее ломать. Раз-два – и готово. Все тут надо сломать.

Но когда лагерь был построен, палатки поставлены и ужин сварен, выяснилось, что вылетела не только дурь из головы, но также с территории лагеря скромно «потерялись» оба проводника-вибиска. Только что они были тут – и вот их не стало, растворились в сгущающейся темноте. Но вы простите, господа римляне – какой нормальный человек захочет, чтобы его принесли в жертву по первому же вздорному подозрению или хотя бы зарезали без суда и следствия только за то, что из него нельзя извлечь никакой мзды?

Пример волчат-мятежников так впечатлил даже самых «свободолюбивых» кельтских баб, что они благоразумно засунули языки в задницы и дали себе слово больше никогда не возражать против порядков, заведенных в племени Огня князем Сергием ап Петром. Если нужно князю, чтобы у их благоверных было по нескольку жен, пусть так и будет. Вон сколько вокруг ходит вдов-волчиц, смотрит голодными глазами на их мужей. Уже, небось, сговорились, кто к кому подкатит с предложением руки и сердца… Попробуй не дай им согласия – мигом побегут к князю и начнут жаловаться на нарушение своих прав. Или не к князю, а, что еще более страшно, к главной матроне Марине ап Виталий, – а эта может так проработать по женской линии, что потом в приличном обществе и не покажешься. Марину ап Виталий тут уважают, и все ее указания бросаются исполнять сломя голову.

– Римская Республика, – с некоторым пренебрежением сказал юноша, – для вас сейчас даже дальше, чем звезды. Ее просто еще нет в этом мире до начала времен, поэтому предать вы ее не сможете, даже если захотите. Что же касается взяток, то их вам никто и не предлагает. Разговор у нас будет очень серьезным, и обсуждать мы будем жизнь и смерть всего вашего отряда. Если мы договоримся, то для вас возможны наилучшие варианты, если же нет, всех вас ждет только смерть.

– Ты быть княгиня Сагари?

Тогда же и там же, старший центурион[31] Гай Юний Брут

При этом сразу все римляне уверились, что все их несчастья – дело рук этих двух галлов, колдовством заманивших их в этот странный потерянный мир и теперь бросившихся наутек. Утвердился в этом мнении и сам Секст Лукреций Карр. Однако время было позднее, и он решил отложить поисковые мероприятия до утра. Разведчики вышли в поиск с рассветом и, обнаружив ведущие на север следы, отправились преследовать предателей. Теперь и сам военный трибун, и весь лагерь с нетерпением ожидали рассказа, куда и к кому побежали изменники-вибиски.

Да… а Андрей у нас, оказывается, знаток душ человеческих (точнее, армейских). Или в самом деле за две тысячи лет ничего не изменилось в этом подлунном мире? Контрактники остаются контрактниками, сержанты сержантами, офицеры офицерами. И если где-то начальствуют достойные старшие командиры: «слуга Республике, отец солдатам», то где-то к командованию пробиваются блатные сынки сенаторов, губернаторов и первых секретарей. Так что, кто видел одну кадровую армию, тот, можно сказать, видел их все.

– Знаешь, Петрович, – сказал вдруг Андрей, – а ведь это мне следует гореть желанием перестрелять этих римлян без суда и следствия, а ты должен уговаривать меня этого не делать. Но сейчас у нас все наоборот. Я доказываю тебе полезность этих парней, а ты сопротивляешься изо всех сил…

– Ну, – сказал я, – до этого нужно еще дожить. Сейчас нам надо думать о том, чтобы нанести врагу поражение и заставить его сдаться, а строить планы, что делать с этими сдавшимися, будем после. Единственное, что могу тебе обещать: стрелять (по крайней мере, на первых порах) я буду стараться по ногам. А там кому как повезет. Кому ранение мягких тканей бедра, выводящее из строя, но не опасное при минимальной медицинской помощи, а кому осколочный огнестрельный перелом или попадание в коленную чашечку, а это, знаешь ли, не лечится. С другой стороны, никто их не заставлял вести себя как последние бандиты и начинать свое пребывание в этом мире с грабежей и убийств.

Над строем чужаков раздался горестный вздох.

Второй человек в этой компании тоже когда-то ходил под орлами, но совсем не долго. Было видно, что он не забыл, как держать в руках оружие, но сейчас он тут магистрат[36] или даже сенатор. Хотя нет: для сенатора в нем недостает напыщенности, мелочного зазнайства и осознания собственной важности. Чувствовалось, что это очень занятой человек и он чрезвычайно недоволен тем, что наше нападение оторвало его от важных дел.

Командующий отрядом военный трибун Секст Лукреций Карр.

Отец Бонифаций находился в сознании и пытался отказаться от обезболивания. Но в таких случаях с медициной у нас не спорят. Люся, не глядя на пациента, достала из кармана халата чистую марлю, на которую Витальевна стала лить медицинский эфир из стеклянной бутылки. Потом Люся приложила марлю ко рту и носу лежащего на боку раненого. Раз, два, три, четыре … девять, десять. Готово, спит!

Человек, к которому меня привел тот юноша, больше всего был похож на того, кого мы, аквитаны, и родственные нам народы называем Эцай. Это могущественное существо, которое знает все, что возможно знать, и обычно охотно делится своими знаниями с людьми. Но весь страх в том, что делает оно это не бескорыстно, оставляя часть учеников в вечном услужении в своей пещере. Сейчас Эцай был хмур и деловит, хотя обычно он не скупится на улыбки. Поневоле я преисполнилась перед ним трепетом и не смела взглянуть ему в глаза. Я стояла перед ним, опустив голову, хорошо ощущая исходящую от него мощь.

Но на этом цирк только начинался. Кажется, Марк Сергий Германик понял, что мы его жестоко нае… (ну вы меня поняли) и теперь в нашу сторону, изображая разгоняющихся спринтеров, уже топало не менее двух десятков легионеров в полном боевом. Тренированные все-таки парни римляне. Пока еще было несколько секунд времени, я бросил взгляд в одну сторону и в другую. Шатер слева, возле которого стояли на часах двое, скорее всего, был резиденцией военного трибуна. Там казна, там знаки власти и все драгоценное барахло, присущее каждому порядочному патрицию. Дальше и еще левее располагались палатки центурионов, справа же находились явно нежилые палатки, похожие на склады военного имущества. Прямо перед нами стелилась широкая улица (примерно такая же, как то пространство, что отделяло частокол от палаток), а за ней слева находились палатки одной из центурий (сейчас пустые). Справа можно было заметить так называемый эргаструл – то есть грубо сляпанные клетки из древесных стволов толщиной в руку, в которых находились порабощенные аквитаны.

Три чувства боролись в душе Секста Лукреция Карра: досада, страх и недоумение. Совсем еще молодой человек, двадцати пяти лет от роду, шестой сын почтенного отца-сенатора, он никак не мог рассчитывать на наследство и все свои виды на будущее связывал со службой Римской Республике. Но никаких благих мыслей о принесении пользы Отечеству или о просвещении диких и темных варваров и устройстве их жизни на римский лад в его голове не водилось. Он просто надеялся путем службы составить себе солидное состояние, а также добиться выгодной должности в одной из завоеванных провинций. Почему бы ему, имеющему непосредственные заслуги перед Римской Республикой, не войти в число должностных лиц, которые будут обустраивать управление по римскому образцу? В этом ему должно было помочь близкое приятельство с таким же молодым, как и он сам, Публием Лицинием Крассом, сыном знаменитого триумвира, победителя Спартака, легатом седьмого легиона и его непосредственным начальником. Даже устремления у этих молодых людей были схожи, только сын Красса рассчитывал подняться в Риме, а его не настолько пробивной приятель был готов довольствоваться должностью в новозавоеванной провинции.

Последним штрихом и вишенкой на торте в этих домах станут оконные стекла собственного изготовления. Как раз над этим и колдует сейчас дед Антон, полностью сбросивший кирпичный завод на Ролана Базена и Альбина-гончара; кузницу же он вверил попечению Онгхуса-кузнеца, оказавшегося весьма хорошим специалистом своего дела. Конечно, Ролан сам хотел бы заняться кузнечным ремеслом, но обстоятельства были таковы, что его участие требовалось как раз на керамическом производстве. Сам же дед Антон уже выплавил из касситерита все олово, изготовил из отрихтованных стальных листов формы, а также провел несколько пробных варок стекла и даже наштамповал из этого стекла при помощи заранее изготовленных форм некоторое количество изделий, весьма напоминающих классические граненые стаканы. Таким образом, к изготовлению первых оконных стекол все уже было готово. Если верить уверениям деда Антона, пройдет еще совсем немного времени, и он сможет изготавливать их по несколько штук в день.

Вот и закончился этот длинный, наполненный событиями, день, и первобытная ночь воцарилась над юной землей. Наверное, сейчас около девяти часов вечера – за время своей жизни здесь я научилась с точностью до пяти минут чувствовать время. За пределами нашего поселения – непроглядная тьма, полная неведомых тайн и смутных угроз. Тьма эта – абсолютная, густая и величественная; в этом мире ее еще не научились разгонять достаточно эффективными способами, а потому испытывают перед ней мистический трепет и наделяют злыми свойствами. Считается, что во тьме бродят недобрые духи, которые могут завладеть душой человека… Ночью не стоит опасаться нападения себе подобных, ведь все действия люди совершают только при свете дня. Но тьмы боятся все. И даже в нас, детях двадцатого века, живет это иррациональное чувство, которое никогда не удается заглушить до конца…

– Это я обещаю, – ответил Эцай. – Мои милости всегда будут с вами. А теперь давай займемся делами. Римский лагерь необходимо свернуть, самое ценное уложить на ваши повозки, а все остальное складировать так, чтобы за этим можно было еще вернуться, и не раз.

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – сделаем. Вот вернемся из похода на Бурдигалу и все организуем. Тут вот ведь какое дело. Виктора де Леграна мы у вас забираем. И Гуга тоже. Виктор нам с Андреем может понадобиться для того, чтобы при случае вести переговоры, да и Гуг тоже может пригодиться. Парень, как та птица Говорун – умен и сообразителен, и новые знания, которые мы помещаем в его голову, отнюдь не умаляют его таланта.

Тот же день. Четыре часа вечера. На смертном поле боя, за ручьем Дальний.

Единственный, кто не ехал на машине и не топал пешком, был Виктор Легран. Он скакал рядом с машиной на том самом рыцарском жеребце, которого нам «подарили» на день летнего солнцестояния. Этот жеребец, получивший имя Роберт, быстро придя в себя после перемещения между временами, уже успел «познакомиться» со всеми нашими кобылами, оставив в чреве каждой из них по подарку, который через девять-десять месяцев станет маленьким жеребенком. Так уж вышло, что Роберт в нашем табуне не просто первый, но и единственный половозрелый жеребец. Ну да ладно, сейчас речь не о нем, а о Викторе, который одновременно у нас и переводчик, и главный конезаводчик, а также перспективный офицер войск нашей самообороны.

Ночь – это время, когда на земле владычествуют злые духи, и только богиня луны Иллагри способна хоть немного уменьшить их силу. Но сегодня ее нет с нами на небосклоне и тьма господствует вокруг во всем своем великолепии. В такую ночь в очаге дома непрерывно должен гореть огонь, чтобы помешать проникнуть внутрь злому духу Майде, способному разрушить человеческую обитель. Но у нас больше нет домов, злые римляне изгнали нас из них и заставили бежать, спасая свою свободу и жизнь. У нас больше нет даже нашего родного мира, мы перешли в другой мир – такой же материальный, как и наш, но намного более таинственный и необжитый. Безлюдные земли, багровые закаты и витающие повсюду духи предков. Я, с детства посвященная богине Амалур, чувствую их присутствие так же, как присутствие еще неизвестных мне божеств. Этот мир, лежащий на границе между мирами людей и мирами духов, наполнен силой и похож на перекресток множества дорог. По одной дороге пришли сюда мы, а по другим пришли другие… И их тут много. И только римляне, – такие же прямые, как их копья, – не чувствовали, как вокруг них сплетались нити колдовства.

Перейдя через ручей, женщины-солдаты принялись осматривать место битвы; при этом их интересовали исключительно те наши легионеры, которые вовсе не были ранены или были ранены настолько легко, что оставались на ногах. Тех, кто не подчинялся их командам, они «нежно» покалывали пониже спины наконечниками своих копий. А команда была проста: разоблачиться догола и отойти в сторону в ожидании решения своей участи (правильно, голому человеку значительно сложнее спрятать оружие). Тех безрассудных упрямцев, кто отказывался выполнить это требование, убивали на месте. Эти женщины, темные и светлые, были суровы, как богини мести Эриннии, и поэтому после нескольких случаев смерти за неповиновение к ним стали относиться с чрезвычайной серьезностью. Невозможно было не отметить, что среди них попадались и премиленькие, и сложно было смириться с мыслью, что такая красотка способна проткнуть тебя наконечником своего копья или сделать грохот, который со страшной силой метнет в тебя маленький, но смертоносный дротик… Но, увы, их хладнокровные действия вынуждали относиться к ним соответствующе.

Тот же день. На закате. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Мы тоже ждали смерти, потому что потусторонние силы обычно не щадят живых. Подтверждением этой истины были раздающиеся то тут то там звуки грома без грозы, после которых еще живые римляне становились мертвыми. А потом к моей клетке подошел на вид вполне обычный молодой человек – с силу этой своей обычности он выглядел очень странно среди порождений ночи. Он окинул меня взглядом с ног до головы и на неплохой латыни спросил:

Но тревожные мысли не отступают полностью. Они мерзко скребутся в моей голове, словно надоедливые мыши. Я просто не могу быть хладнокровной при таких обстоятельствах, когда над моим мужем, да и вообще над всем нашим племенем, нависла реальная опасность! Я вообще стала ощущать все гораздо острее с тех пор как забеременела. Могу предположить, что подобное происходит со всеми женщинами, кто носит под сердцем ребенка. Каждая эмоция словно усиливается в десятки раз… Это, с одной стороны, хорошо – ведь краски жизни при этом становятся ярче. Но в то же время свойство это таит в себе и опасность, так как в случае нервной встряски успокоить себя становится уже гораздо труднее… Впрочем, на общее самочувствие я не жаловалась. Мне даже не хотелось спать. Еще часика три – и меня сменит мадам Марин. А пока я буду добросовестно исполнять свои обязанности, которые мне совсем не в тягость. Тем более что в данный момент я выполняю очень важное дело, следя за состоянием отца Бонифация. Я точно знаю, что смогу сделать все от меня зависящее, если ему вдруг станет хуже. Но пока все стабильно, и остается только ждать… Постоянно говорю себе, что на все воля Божья, но понимаю при этом, что если вдруг мой пациент умрет, это станет катастрофой как для меня, так и для всего нашего племени. С таким ранением сложно справиться в наших условиях. Не имея необходимого диагностического оборудования, нельзя дать точного прогноза, и остается только надеяться…

И, кстати, римляне на поле боя так жалостливо орут на разные голоса: «misericordiae!», «misericordiae!», «misericordiae!». Это, как я понимаю, нашкодившие представители древней цивилизации требуют, чтобы к ним отнеслись со всей возможной гуманностью. Будет им гуманность и милосердие… а также кол в голую задницу и прочие достижения цивилизации, – за отца Бонифация мы им такое устроим, что им после смерти даже ад покажется настоящим раем. Это я им обещаю!

Выступили мы, когда солнце еще довольно высоко стояло над горизонтом. Первым в колонне, управляемый мной, ехал УАЗ, на капоте которого на своей треноге был установлен пулемет Браунинга. Точнее, там, в походном положении, прикрученная к капоту болтовыми струбцинами, красовалась только тренога, а сам пулемет на ложе из мягких шкур ехал в кузове, но установить его на место было минутным делом. Пулеметчиком при мне был Ролан Базен. Хороший парень и надежный боец. В засадном полку Гуга ему пострелять почти не пришлось, очередь поверх голов была не в счет, но теперь он – второй номер в моем расчете, и первый, если я сам за рулем.

– Справимся, – сказал Сергей Петрович, – тем более что рабочих рук, причем мужских рук, не боящихся никакой работы, у нас будет хоть отбавляй. Легионерам на первый год построим казарму-времянку, для аквитанов тоже что-нибудь придумаем. С большим энтузиазмом навалимся на путину, а уходя зимой в тундростепи, устроим еще большую охоту, чем в прошлом году. Одним словом, будет тяжело, но мы не умрем; а все остальное от лукавого.

Со стороны отца Бонифация идти и заговаривать легионеров на мир было чистейшей воды художественной самодеятельностью и авантюрой. Знал бы я об этом его намерении – запретил бы категорически. В любом случае вместо мира получилось нечто прямо противоположное, и едва священник рухнул с пилумом в груди, как я, сидя на земле перед установленным на треноге пулеметом Браунинга, указательным пальцем надавил спусковой крючок вверх (на станкачах Браунинга именно так). Пулемет отозвался яростным «трата-та-та-та» и повел строчку очереди поперек строя набегающих на меня легионеров. Руки и глаз, который алмаз, сами вспомнили, что положено делать в таком случае. Да, бывших спецназовцев не бывает и мастерство не пропьешь… Мгновение спустя на голос моего пулемета отозвались станкачи Петровича и деда Антона, а еще чуть позже – ручники Оливье и Роланда; и мы впятером, под аккомпанемент резких щелчков винтовочных выстрелов, которыми римскую сволочь приветствовали волчицы и полуафриканки, начали творить Большое Смертоубийство. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

Итак, мы обошли лагерь лесом и теперь готовы к выступлению. Ничего на нас не стукнет, не грюкнет; а Гуг и его бойцыцы, в дополнение ко всему прочему, вместо грубых ботинок обуты в мягкие мокасины. Глаза привыкли к полной темноте, – и света звезд, а особенно свечения Млечного Пути, в таких условиях вполне достаточно, чтобы четко различать контуры предметов.

– Единственный вопрос, – хмыкнул Антон Игоревич, – чем мы будем эту орду кормить, во что одевать и куда селить? Ведь по самым скромным прикидкам, насколько я понимаю, вместе это будет без малого восемьсот человек…

Что касается возможности нажить на войне состояние, то во время Галльской войны на побежденных делали деньги все: начиная от самого Цезаря, продававшего галлов в рабство целыми племенами, и заканчивая последними солдатами, не гнушавшимися обшаривать трупы побежденных врагов. В силу грабительского характера этой войны, подобно тому как шакалы бегут за прайдом львов, надеясь на легкую добычу, за римскими легионами неотвязно следовали разного рода скупщики награбленного и работорговцы. Эти добрые люди максимально безболезненно помогали солдатам превратить военную добычу в звонкую монету.

То, что произошло сегодня днем, сильно потрясло всех нас. Отец Бонифаций… Мы успели уже полюбить его – из всех кельтов-думнониев он казался наиболее искренним и открытым; да что там казался, он и был таковым: честным, дружелюбным, простым. И теперь жизнь его висит на волоске. Ранение серьезное. Трудно сказать, выживет ли он, и оттого я постоянно нахожусь в состоянии тягостного беспокойства…

26 августа 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Новой Бурдигалы.

Командующий отрядом военный трибун Секст Лукреций Карр

– Погоди, Петрович, – спросила я, – ты что, хочешь вернуть мне власть над моими людьми, а не будешь подобно римлянам обращать всех нас в рабство?

А потом пришли ОНИ. Мне из крайней клетки было видно, как бесформенной кучей упал часовой у южных ворот. Потом две черные тени невесомыми облачками перемахнули через частокол, скрипнули створки ворот – и воины ночи проникли внутрь римского лагеря. Они несли с собой погибель – и все римляне, оказавшиеся у них на пути, умирали страшной смертью. В воздухе гремел гром без грозы, во тьме метались молнии, которые посылал во врагов главный воин ночи, который, как мне тогда казалось, был самим Орци, богом неба, грома и молний, и римские легионеры ложились перед ним на землю как колосья ячменя под взмахом острого серпа. Последними умерли работорговцы. Они думали, что им ничего не угрожает, но молнии поразили их так же, как до этого поражали солдат… И наступила тишина.

Выступили мы сразу после того, как легионеры, поднявшиеся еще до восхода, кое-как позавтракали вяленой рыбой и водой из ручья (ничего другого в запасах уже не было). В лагере остался только один центурий под командованием этого бездельника Марка Сергия Германика, остальные выступили в поход грабить форпост неведомого народа. При этом оборванные и ослабевшие от голода аквитаны, которых надсмотрщики Тита Спурия Нервы посадили в самодельные деревянные клетки, провожали своих пленителей проклятиями и пожеланиями скорой смерти. Но никто из римлян не обращал на эти крики внимания, потому что по донесениям разведки враг был малочислен, а его оружие было бессильно против воинов, облаченных в доспехи и к тому же прикрывающихся щитами.

– Я не могу идти, – ответила я, – моя клетка заперта.

Поскольку ночью никто не явился, необходимость в сигналке отпала, так что я лично снял растяжку, а Тами смотала лубяную веревку. В хозяйстве пригодится. Кроме того, я вызвал к себе Гуга и приказал выдвинуть вперед дальний разведывательный дозор – с тем, чтобы быть заранее осведомленными о подходе противника. Но при этом я добавил, что не стоит зарываться и забывать о том, что против нас действуют профессионалы, отлично сведущие в том, что такое разведка и боковые дозоры… Поэтому важно не только выследить приближающегося врага, но и не позволить вражеским разведчикам обнаружить себя. В противном случае это будет считаться поражением, ибо вражеский командир должен быть уверен в нашей беспечности и внезапности своего появления.

– По сведениям, полученным от пленных, в укрепленном лагере, который римляне называют новой Бурдигалой, находятся полсотни легионеров, обоз с казной, отбитый у одного из племен того времени, а также работорговец, десяток подчиненных ему надсмотрщиков и около трех сотен обращенных в рабство аквитанов-басков. Если нам удастся их освободить и привлечь на свою сторону, то, с учетом уже имеющихся у нас сил, они составят противовес римлянам.

– А нельзя как-нибудь так, отдельно? – спросила я, – чтобы мы, аквитаны, жили по своим обычаям и законам, а ваш народ по своим…

Молитва прояснила мой разум и избавила от беспокойства. И мысль моя устремилась в будущее… Теперь сложившаяся ситуация представлялась мне испытанием, которое мы прошли с честью – каждый выполнил в нем свою роль и внес некоторый заклад в будущность нашего клана, в том числе и в духовном плане. Теперь все эти пленные мужчины-римляне, которые поначалу имели намерение истребить нас, вдохновляемые на это своим командиром, должны пройти обряд очищения и влиться в наши ряды. Совершенно очевидно, что Господу было угодно, чтобы наше племя пополнилось молодыми и здоровыми мужчинами. И то, что изначально они явились убивать нас – тоже своего рода знак. Они понесли поражение и убедились, что притязания их себя не оправдали. И теперь, через раскаяние, осознание и примирение, они вольются в наш народ, составят существенную часть его, проникнувшись духом нашего племени. Поверженные и сокрушенные, они будут готовы к этому. Смирившись с необратимостью, они будут вынуждены принять Божью волю, направившую их к нам.

– Нет, нельзя, – ответил Эцай (и я еще больше уверилась, что это именно он), – отделившись от нас, вы погибнете в первую же зиму, потому что ничего тут не знаете. И поэтому, чтобы спасти твоим людям жизнь, я буду вынужден делать это предложение каждому из них.

– Ну что, девочки, попрыгали? – спрашиваю я, и «девочки»: Санрэ-Соня, Илэтэ-Ира, Сиху, Туле, Рейэн и Аяша – послушно подпрыгивают, сверкая белозубыми улыбками на черных как ночь лицах. Чуть поодаль со своими девицами ту же операцию проделывает Гуг. У него жены-полуафриканки сидят дома брюхатые, так что в штурмовой группе исключительно волчицы, причем урожденные волчицы, пятнадцати-шестнадцати лет от роду. Я знаю, что Люся уже одобрила четыре кандидатуры и согласовала их с Витальевной. Как и все прочие, семья Гуга и Люси к осеннему равноденствию получит новый большой дом на Французской улице (слишком большой, как она говорит, для шести человек, вот они и решили расшириться). Девки, на которых пал выбор, чуть ли не кипятком писают от счастья, а Люся… она вообще в последнее время изменилась до неузнаваемости. Еще совсем недавно она ни в какую не хотела вступать в «гарем» даже в статусе старшей жены, считая это унижением своего достоинства, то теперь сама тестирует и одобряет пополнение в свою семью.

В то же время, маршируя вместе с остальными легионерами к предполагаемому месту расположения форпоста чужаков, военный трибун на все лады задавал себе самый главный и самый страшный вопрос: А каков на самом деле смысл этого нападения, и чем оно поможет решить главную задачу: вернуться обратно в нормальный мир, где существует седьмой легион, войско Цезаря, воюющее с галлами, да и сама Римская Республика? И ответ был только один: ничем. Надежды на то, что чужаки владеют ключом от двери в нормальный мир, не было. Напрасны будут эти труды и пролитая кровь. И даже более того. Подобно жертвенным баранам, предназначенным на заклание, и он сам, и его легионеры, будучи брошенными на алтарь беспощадной неизбежности, за секунду до гибели все еще пытаются дотянуться губами до нескольких чахлых кустиков травы, оказавшихся поблизости. Все они обречены, а иначе к чему эти местные ужасные закаты, которые каждый вечер заливают небо кровавым багрянцем… Такое предзнаменование не сулит римлянам ничего хорошего. Зачем они еще больше грабежом и убийствами усугубляют гнев олимпийских богов, и без того засунувших их в этот пустой мир? Ответа на этот последний вопрос военный трибун то ли не смог себе дать, то ли не захотел, то ли не успел. Они пришли. И вообще, не учили Секста Лукреция отвечать на подобные вопросы, даже риторические. Тем более что это оказалось ненужным.

– Да, господа незнакомцы, – после приличествующих случаю размышлений сказал я, – ваши предложения кажутся мне вполне разумными и достойными рассмотрения. Единственное, что я хотел бы знать: предложенное вами соглашение касается только тех наших товарищей, которые сами стоят на своих ногах, или вы также окажете помощь нашим раненым?

– Вы думаете, что, когда мы разбивали лагерь, поблизости от нас был вражеский лазутчик? – с сомнением произнес Секст Лукреций Карр. – Что же, это вполне возможно. В последнее время наши солдаты расслабились и не несли службу должным образом. А ведь на нас лежит огромная ответственность: мы должны доставить добытую нами казну племени васатов в распоряжение легата Публия Лициния Красса или даже самого проконсула Юлия Цезаря. Так что еще одна такая ошибка – и я буду вынужден просить о децимации[26] для всего нашего отряда.

25 августа 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Окрестности Большого Дома.

– Гуг необходим мне, – сказал Андрей Викторович, – с ним в паре я при необходимости смогу провернуть некоторые приемы из времен моей бурной молодости. Этому мальчику еще расти и расти…

Но такие действия тоже можно было считать экстремизмом, потому что подгонять УАЗ ближе, чем на тридцать метров, совершенно не рекомендовалось, ибо можно запросто схлопотать пилум и отойти в лучший мир, что несколько преждевременно. Хотя на самом деле такого и не требовалось. Достаточно было немного пошуметь – в этом случае римские легионеры сами вылезут на вал, чтобы отразить приступ, и там их разом можно будет скосить из пулемета.

Но это было еще не все. Когда «шпионов» скрутили и те уже обнюхали тяжелый кулак Гуга, убеждающего их соблюдать тишину, у нас обнаружились новые гости. Не менее десятка половозрелых мужских особей в полном римском доспехе (только без щитов) крались следом за кельтами в своем незабываемом стиле «слон в посудной лавке». И тут мирно не получилось. В сторону бойцыц из отряда Гуга полетели несколько пилумов, в результате чего одна из Волчиц была ранена железным штырем в плечо. В ответ девки произвели несколько выстрелов из дробовиков и явно в кого-то попали, – по крайней мере, вопили пораженные долго и со вкусом. В результате вышла боевая ничья с ранеными с обеих сторон. По-хорошему следовало бы догнать вражин и добить или взять в плен, но Гуг предпочел не рисковать. А то начнешь догонять в азарте и нарвешься на засаду, – а это уже совсем не гут. Я всецело одобрил его решение: задача разведки – не воевать с противником, а своевременно вскрывать его замыслы и информировать о них командование (то есть меня).

Тогда же и там же. Сагари (27 лет), супруга Тибалта, князя васатов-аквитанов.

Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Тот же день. Полдень. Двадцать километров к югу от Большого Дома, холм в центре современного Бордо, временный полевой лагерь 8-й, 9-й и 10-й когорт VII легиона.

– Очень хорошо, – сказал юноша, – ты идти со мной. Наш главный хочет с тобой говорить.

– Как он там? – спрашиваю я у Витальевны, когда раненый уже лежит на носилках, перевязанный и укрытый собственным балахоном; четверо послушников стоят рядом, готовые отнести своего патрона и учителя туда, куда скажет госпожа доктор.

Ночь прошла без происшествий. Никто не потревожил наших растяжек и не попытался проникнуть к нам через лес, который, помимо бойцыц Виктора де Леграна и Гуга, охраняли приемные Зарины дети из волчьего племени. Правда, рассвет все-таки ознаменовался некоторым беспокойством, но оно, так сказать, было приятного толка. Это прибыл Петрович на своем «Отважном», – он всю ночь гнал судно вверх по течению. Говорит, что боялся не успеть к главным событиям: к самому сражению и тому, что за ним неизбежно последует. Так вот кто у нас истинный авантюрист! А ведь всю жизнь прикидывался мирным учителем труда…

Я обкатал эту идею в уме и счел ее вполне привлекательной. Должны же быть среди сплошных козлищ свои агнцы? Но дело в том, что агнцы, исполняя свой воинский долг, как они его понимают, могут погибнуть в самом начале сражения, а козлища, в силу своей козлиной натуры, выживут и продолжат гадить. А с такими в одном обществе нам не ужиться…

И вот, когда римляне почти закончили перестроение из походного в боевой порядок, из середины строя чужаков вдруг вышел мужчина средних лет с чуть седоватой бородой и в коричневом балахоне и, перейдя через ручей вброд, быстро пошел навстречу римлянам. Подойдя шагов на сто к римскому строю, он поднял руку в приветственном жесте и заговорил на испорченной варварским выговором, но вполне понятной латыни.

Вот, например старший центурион Гай Юний Брут – стоит, сложив поверх панциря огромные волосатые руки. Из сорока двух лет прожитой жизни двадцать четыре года он находится в строю легионов. Его авторитет у солдат высок, но амбиций при этом не много. Хотя в случае необходимости старший центурион способен взвалить на себя ответственность и тянуть этот воз. Если бы решать пришлось ему, то он бы организовал все по-другому. Попав в незнакомую местность, прежде чем махать мечом и предаваться неумеренному грабежу (тем более что и профит с того грошовый), он бы сначала осмотрелся по сторонам и ознакомился с соседями. Но чего нет, того нет. Пока командует нынешний трибун, враги вокруг будут множиться как кролики под кустами, а перспектива печального исхода будет непрерывно увеличиваться.

Тот же день. За час до полуночи. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

– Хорошо, Петрович, – сказала я, – я согласна с твоим предложением. Я принесу тебе присягу и дам клятву верности, если ты пообещаешь не оставлять мой народ своими милостями.

Сергей Петрович Грубин – духовный лидер, вождь и учитель племени Огня;

– Мы это понимаем, – кивнул я, – и думаю, что эту работу лучше всего поручить нашему врачу, греку Ефимию, он уже не раз помогал нашим солдатам отходить в мир иной, когда их раны были неизлечимы. И еще я попросил бы вас не глумиться над телами павших, ведь в таком случае веры в ваши слова о будущем гражданстве будет гораздо меньше.

Сказав это, декан высыпал в руку трибуна горсть мелких свинцовых шариков, значительно более мелких, чем те свинцовые «желуди», которые мечут во врага болеарские пращники.

Эцай всегда уверен, что главную силу всегда и во всем составляют знания, и спорить с ним на эту тему бесполезно, ведь он же как-никак именно бог знаний. Да и не собиралась я с ним спорить. Неблагодарное это занятие – спорить с тем, кто все знает значительно лучше тебя. Сама же потом себе дурой покажешься. Да и что мне терять? Ведь мы и так все застряли тут, в мире Эцая.

К тому моменту, когда мы заняли позиции прямо напротив южных ворот (которые было решено считать задними), с северной стороны римского лагеря началась запланированная нами с Петровичем катавасия. Ну и противный же голос у УАЗовского клаксона! И, кстати, из чего Петрович умудрился сымпровизировать барабаны, вроде ничего подходящего мы с собой не брали? Ну все, теперь от этого грохота вскочат даже мертвые – и все внимание не особо большого гарнизона обратится в противоположную от нас сторону. Тем временем стихли мявканье клаксона и грохот барабанов, и Виктор де Легран в полный голос принялся зачитывать осажденным предложение капитуляции. Как только он закончил, снова загрохотали барабаны и загудел клаксон. Отрубленную башку своего бывшего командующего легионеры и, главное, упоминавшийся ранее центурион Германик уже разглядели и, стало быть, прониклись. А это значило, что и нам пора туда, где творятся исторические события.

Но все же «Отважный» по большей части перетаскивал к Большому Дому снаряжение, оружие и, самое главное, патроны. Много оружия и еще больше патронов. На вооружении племени Огня в настоящий момент имеются: три станковых пулемета Браунинга, один из которых установлен на «Отважном», шесть «Льюисов» (которые тут фамильярно называют «Люськами»), почти две сотни винтовок и сотня ружей-дробовиков. Все это в случае настоящего боя потребует просто прорвы боеприпасов.

Да и у нас тут дела обстояли далеко не худшим образом. Когда в диске «люськи» закончились патроны, атакующие уже валялись в разнообразных позах. Некоторые еще живые, но это было ненадолго. Не будучи уверенными, что пули кольтов пробьют щиты и доспехи, волчицы стреляли по ясно видимым в полутьме лицам и немало в этом преуспели. Только один легионер изловчился метнуть пилум, но, видно, делал он это из задних рядов или был уже раненым – поэтому метательное копье упало со значительным недолетом. Только теперь до центуриона Марка Германика должно было дойти, в насколько глубокую задницу он угодил… но, к сожалению, это было невозможно. Как выяснилось позже, он одним из первых пал жертвой пулеметной очереди и теперь уже торговался с Хароном (или как там зовут бога смерти у германцев).

Впрочем, какая мне разница? У меня у самого и у моей семьи никогда не было рабов, и я не собирался ими обзаводиться. Да и зачем – чтобы получить удар ножом в спину или шнурок удавки, накинутый на шею? Таким образом задушить человека сможет даже слабая женщина. И неважно, что потом магистраты распнут всех домашних рабов до единого – покойнику будет уже все равно. А уж парни, которые сейчас ждут решения своей судьбы, переминаясь с ноги на ногу, уж точно никогда даже не задумывались насчет обзаведения говорящим инвентарем. Более того, семьи многих из них были настолько бедны, что они сами могли оказаться рабами за долги или по каким-то другим обстоятельствам[39]. Так и сейчас, всем римлянам следует благодарить богов за то, что странные чужаки отрицают рабство. А то гнуть бы им до конца жизни спины в каменоломне или на шахте, под присмотром самых гнусных из своих товарищей, которых новые господа непременно обратили бы в надсмотрщиков. По крайней мере, именно так поступили бы римляне…

А еще я думала о мужестве и самоотверженности кельтского священника и не могла не восхищаться его поступком. Вот он – настоящий служитель Бога! Он не имеет страха в сердце своем, уповая во всем на Господа. Вот что такое вера. Вот что такое доверие Богу… Конечно, некоторым могло показаться, что поступок священника был опрометчивым, необдуманным, импульсивным, но я-то точно знала, что это не так. В этом поступке была заключена вся сущность этого человека как истинного христианина. «Блаженны миротворцы», – так, кажется, сказано в Библии. И я думаю, что, что, хоть призыв священника не нашел отклика в сердцах нападавших, поступок этот непременно окажет влияние на всех тех, кто был тому свидетелем. Иначе и быть не может. Ведь с тех пор, как во мне стали происходить перемены, я раз от разу убеждаюсь, что все происходящее имеет свой глубокий смысл.

Он заговорил на незнакомом языке, обращаясь ко мне по имени.

Дорога, с одним получасовым привалом, заняла у нас примерно четыре часа, и прибыли мы в окрестности вражеского укрепления еще засветло, когда огромное багровое солнце клонилось к горизонту. Насколько я понимаю, легионеры к нам шагали вдвое дольше и с двумя привалами, – но это уже их проблемы, что они все свое были вынуждены тащить на себе. Потому их и зовут мулами Мария. Ну да ладно…

– Я тоже приветствую тебя, Эцай, – сказала я, слегка склоняясь в почтительном поклоне, – хотя ты и пытаешься скрыться за личиной простого смертного. Теперь скажи мне, какие знания ты нам дашь, кого из нас оставишь в своих учениках, а кого отпустишь восвояси по домам…

Но месье Андре среагировал молниеносно. И вот тогда-то и началась кровавая бойня в стиле той войны, с которой к нам и попал тот пароход. Наши вожди, охваченные священной русской яростью, в упор расстреляли римских легионеров из пулеметов, сторицей взяв плату за одну-единственную жизнь. Ну а когда, через каких-то две-три минуты, все закончилось, было уже совсем не до размышлений. Действовать приходилось быстро и четко. Мадам Марин, суровая как сама Немезида, в сопровождении легионного врача ходила по смертному полю и показывала, за жизнь каких раненых мы будем бороться, а кого лучше отпустить в иной мир без лишних мучений. И когда большой палец ее правой руки смотрел вниз, бедолага доктор, не глядя в глаза обреченному, наклонялся и вскрывал ему сонную артерию своим бронзовым ланцетом. Тем же, кто оставался жить, я и несколько помощниц тут же бросались оказывать помощь.

– Тогда, – сказал я, – вместо стрельбы по ногам выйдет расстрел из пулемета бесформенной кучи-малы, когда даже приблизительно не угадаешь, в какую часть тела попадет твоя пуля: то ли в лоб, то ли в пятку. Хотя, признаю – остановить натиск таким способом будет гораздо проще.