Фон-Визин

Пасквин. А они разве дворяне?

Ниса. Как же не дворяне: им даются шпаги и офицерские чины,

Пасквин. Так поэтому и дворянские камердинеры имеют чины регистраторские: и они шпаги носят.

Ниса. Ежели бы только таких людей в регистраторы посвящали, которые хорошо писать умеют, так бы не было на Руси ни одного регистратора: ни один регистратор писать не умеет, я об этом от Валерия слышала, а он почитается человеком весьма знающим; а в камердинеры-то тебя хотя и возьмут, однако шпаги не получить, ради того что ты нашего закона, а по нашему закону носить господскому служителю шпагу грех тяжкой и смертной: так только одни камердинеры иноверцы шпаги в России носят».

Далее:

«Ниса. От чего же на тебя такой крепкой нашел сон?

Пасквин. От того, что я во всю не спал ночь.

Ниса. Разве ты книгу читал?

Пасквин. Будто в здешнем городе книги читать можно!

Ниса. A для чего не можно?

Пасквин. Ради того, что здесь целый день, от утра до ночи, пьяницы дерут горло как медведи в лесу, не смотря на то, что здесь престольный город и что этого, кроме Москвы и Петербурга, ни в одном Российском городе не терпят, да и здесь, а в Москве лет двадцать тому не важивалось; а другая причина, от чего слуху, а следовательно и душе, целый день нет покою, что многие хозяева в корабельное ударились мастерство и разрубливают мерзлые барки, хотя их и пилить можно, избавляя чувство соседнего слуха от незаслуженного наказания.

Ниса. Ну, а ночью то какое беспокойство? Ведь в те школы, в которых чернь обучается пьянствовать, по ночам запираются; а и дров также по ночам не рубят.

Пасквин. A по ночам во всем городе, и на улицах и на дворах, лают собаки, хотя в этого лет двадцать тому назад немного было. A у вашего соседа на дворе прикован басист, который без отдыха увеселяет нежный его слух, в слух его соседей, не охотников до его музыки, мучит, а потом настал колокольный звон.

Ниса. Колокольный звон Божией славе служит.

Пасквин. A я думал то, что он человеческому служит беспокойству и увеселению звонарей. Этого я истинно не звал до этого времени. Вот то-то, Нисанька, век жить, век учиться. Ну, а когда это ко славе Божией, так можно бы днем только звонить; а ночью-то ради чего звонят? Ежели для того, чтобы Бог во все часы прославлен был, так бы во все часы и звонить надлежало; а ночь, я думаю, на то от Бога уставлена, чтобы человеку иметь отдохновение, так воля Божия определила к отдохновению тишину, а не стук.

Ниса. Этого, право, и я не знаю; об этом я спрошу у своего отца духовного: он и по латыни знает.

Пасквин. Да разве на колокольнях-то звонят по латыни?»

Легко согласиться, что подобный разговор между двумя любовниками довольно неуместен; но согласимся и в том, что счастливы б мы были, если бы все многоглаголания действующих или говорящих лиц комедий наших имели веселую и острую живость приведенного нами примера.

Вообще в комедиях Сумарокова должно быть много личностей, как и в других творениях русского театра. Если нынешним читателям и нельзя без посторонних объяснений понять многие намеки, то можно их угадывать. К тому ж личности были и везде пособиями младенчествующей комедии; общие характерические лица суть уже соображения просвещенной комедии. Личности дают комику средства без большого труда рассмешить зрителей своих и угодить лукавой злости, свойственной каждой публике. Комедия Сумарокова «Триссотиниус», коей название заимствовано у Мольера, представившего также живой портрет в лице Триссотина, должна метить на Тредьяковского. Тут в одной сцене есть забавный спор о букве твердо (т): которое правильнее – о трех ли ногах или об одной? Слуга Кимар, призванный Бобембиусом и Триссотиниусом сказать свое мнение о сей ученой задаче, отвечает, что он треножное твердо одноножному предпочитает: ибо у этого если нога переломится, так его и брось; а у того хотя и две ноги переломятся, так еще третья остается. Забавное самохвальство автора выказывается на заглавном листе сей комедии, которая зачата 12 января 1750, а окончена 13 января 1750 года.

В «Российском театре» есть комедия Лукина, недоброжелателя Фон-Визина и досадчика Сумарокова. Заглавие ее «Мот, любовью исправленный». В ней было бы довольно занимательности, игры и движения, если бы все происходило в действии, а не в рассказах; также нет искусству в расположении. Есть сценическая оптика, сценический глазомер, но они не были известны комикам нашим. Все у них наотрез: нет перелива в красках; все действующие обращены к зрителям лицом к лицу; профилей нет, и потому зрителю нечего всматриваться, угадывать нечего. В комедии Лукина есть характер ложного друга – Злорадов, обманывающий Добросердова. Не говорю уже о сих именах, по коим сама афиша объясняет характеры; но как зрителям удивляться плутням человека и какие должно вымышлять за него деяния, соразмерные словам его, когда он сам о себе говорит: «Раскаяние и грызение совести совсем мне неизвестны, и я не из числа тех простаков, которых будущая жизнь и адские муки ужасают. Лишь бы здесь пожить в довольствии, а там что со мною ни случится, о том не пекуся». Известна одна только комедия, в которой подобное лицо имело бы заслуженное место: это Дантова Divina Comedia. Но Лукин не Данте, и комическая сцена не ад. Чужехват, лицо из упомянутой комедии Сумарокова «Опекун», боится по крайней мере ада и говорит: «Кнута я не боюсь, да боюсь я вечной муки, а мне ее, как видно, не миновать».

В доказательство вольностей тогдашнего театра нашего приведем замечание Новикова о комедии Лукина: «Сочинитель ввел в свою комедию два смешные подлинника, которых представлявшие актеры весьма искусным и живым подражанием, выговором, ужимками и телодвижениями, также и сходственным к тому платьем зрителей весьма смешили». Сей отзыв просвещенного Новикова доказывает, что подобные личности были не только терпимы на театре нашем и угодны публике, но и не оскорбляли нравственного чувства, за которое в противном случае он бы вступился.

«Так и должно», комедия Веревкина, имела большой успех в свое время. Она сбивается несколько на дидеротовскую или немецкую среднюю драму, по крайней мере ролью старого Доблестина, который является на сцену в рубище и в оковах. Впрочем, сочинитель и сам в посвятительном письме к князю Репнину более надеется на слезы, нежели на смех зрителей. Веревкин был человек умный и образованный, язык и слог его показывают писателя довольно искусного; но комедия его вовсе без драматического действия. Вот содержание ее. Молодой Доблестин приезжает в какой-то город жениться. Невеста любит его, он ее; бабушка ее согласна на их брак. За чем же дело стало? Веселым пирком бы да и за свадебку, и комедии конец. Нет, погодите. Жених узнает в колоднике, просящем милостину, дядю своего, который беззаконно содержится в городской тюрьме, выручает его угрозами воеводе и деньгами, данными секретарю его, и наконец женится. По крайней мере не пожалуемся на запутанность действия: все просто и ясно, с первого взгляда все видишь насквозь; но пиеса не без достоинства. Разговор жив и выразителен, за исключением нескольких декламаторских амплификаций о добродетели, великодушии и прочих театральных пружинах, приводящих в движение ладони и носовые платки добронравных и слезливых зрителей. Некоторые изображения верны и довольно оригинальны: старуха Афросинья Сысоевна, воевода Протазан Бессчетной, Урывай Алтынин, с приписью подьячий, суть лица истинно комические. Сцена, в которой племянник узнает в колоднике дядю, сцены в судейской комнате, когда Урывай читает дела, а воевода зевает и наконец засыпает или когда молодой Доблестин приходит требовать освобождения дяди своего из беззаконного заточения, должны производить сильное впечатление на зрителей: они вообще наброшены живо и не без душевной теплоты. Тут есть Фока, домовый дурак; но характер его бледно назначен. Напрасно комики наши мало пользовались сим лицом, принадлежностью барского дома в старину: в нашей старой комедии домашние дураки и дуры могли бы заменять французских Фронтинов и Лизет, которые у нас совершенно не у места. Около этих лиц, не чуждых поэтической физиогномии, могли бы часто вертеться интриги и потаенные пружины действия. В доказательство неосмотрительности и неотчетливости автора укажем на следующее: молодой Доблестин, разжалобясь над несчастием колодника, предлагает ему свои услуги и место у себя в доме, если нет у него верного пристанища. Какое же пристанище вернее городской тюрьмы? Как не знать Доблестину, что колодник не властен по произволу своему переменить квартиру? Подобные несообразности и промахи встречаются поминутно в комедиях наших, обыкновенно погрешающих против действительности и условий ежедневной жизни.

Замечательнейшими и драгоценнейшими произведениями «Российского театра» должно почесть творения Екатерины Великой, если не по драматическому достоинству, то по литературной и исторической важности. Нельзя требовать от них того, чего не находим и у писателей, занимавшихся драматическим искусством как ремеслом, а не как отдыхом и увеселением. К тому же едва ли можно ожидать от писателя-венценосца того изучения людей, нравов их и характеров, которое образует комика. Должно жить с людьми, заставать их в делах жизни, так сказать, врасплох, быть самому рядовым действующим лицом на общей сцене, чтобы изведать людей во всех их видах и отношениях. Царь должен быть также земной сердцеведец по человеческой возможности. Нет сомнения, что Екатерина одарена была сею прозорливостию и дальновидностию, но глубокий взгляд политика не есть взгляд комика. Можно также предположить, что вообще женщине трудно быть драматическим писателем. Женщины имеют особенный взгляд на жизнь, на общество, на людские пороки и слабости. При всей тонкости чувства, изощренного в них природою и привычкою утаивать в себе впечатления свои, при всей верности их рассудка, когда он свободен и беспристрастен, они не имеют той постоянной, глубокомысленной наблюдательности, той опытности, которые необходимы судье. Женщина скорее и вернее нашего угадает человека, но хуже нашего знает его. В этом отношении можно применить их к отдельным существам, которые хотя и в связи с обществом, но по возвышению своему, так сказать, вне оного. Какие бы обстоятельства ни волновали жизнь их, они все не сходят с какого-то подножия и не вмешиваются в толпу на площади житейской.

Во всяком случае, несмотря на перевороты, которые могут изменить у нас драматическое искусство, творения Екатерины останутся всегда драгоценными памятниками. Кистью ее водило всегда патриотическое чувство; осмеивая пороки и дурачества, она забавлялась и поучала. Нельзя без признательности, без живейших впечатлений мысленно следовать за нею, когда она державною рукою, с чувством какого-то самоотвержения, обращалась для поучения к средствам, заимствующим силу свою от умственного владычества. Комедии ее в этом отношении блестящая дань, принесенная ею силе мысли и нравственному господству литературы. Почтенный сочинитель биографических статей, напечатанных в «Друге просвещения», говорит: «Придворные и посторонние сплетни, пронырства и затеи осмеивала она своими комедиями». Поэтому должно быть в них много портретов и частных изображений. Конечно, портреты не составляют картины, а без картины нет действия; но здесь позволительно допустить особенную пиитику. Уже самая мысль Екатерины – писать для театра – есть событие в истории искусства. Ее исторические представления в подражание Шекспиру, как сказано в оглавлении (хотя в них шекспировского и немного), были у нас первыми романтическими опытами; они могли быть великолепными театральными зрелищами. Намерение счастливое и поэтическое! Жаль, что сей пример не был богатее последствиями. При скудости своей наш театр мог бы оживиться и сделаться народным подобными представлениями. Вообще лирическое свойство поэзии нашей оказалось бы с успехом на сем поприще. Не довольствуясь преподаванием собою примера, императрица задавала драматические уроки и приближенным своим. Вследствие подобной задачи княгиня Дашкова написала комедию. Вот подробный рассказ о сем сочинении, извлеченный из неизданных записок княгини. После некоторых сердечных огорчений она была в большом унынии духа; жизнь становилась ей в тягость, и самые мрачные мысли питали в ней желание скорого конца. Императрица, услыша от нее самой признание в таком гибельном расположении духа, старалась всячески развлечь ее. Наконец присоветовала ей написать русскую комедию для эрмитажного театра, говоря, что по собственному опыту знает она, сколько подобный труд услаждает и занимает автора. Княгиня долго отговаривалась, не признавая в себе ни малейшего драматического дарования, наконец должна была согласиться на повторенное требование с тем, однако ж, условием, что первые акты будут предварительно показаны императрице и по ее откровенному приговору брошены в огонь, если того стоят. В тот же вечер написаны были два акта комедии «Тоисёков» и на другое утро представлены на суд августейшего критика. «Ее величество, – говорит автор, – повела меня в спальню свою для прочтения экспромта моего, который не стоил сей чести. Государыня смеялась при многих явлениях, и по снисходительному ли благоволению или по некоторому пристрастию ко мне, которое в ней иногда оказывалось, она сказала, что оба акта совершенно хороши. Я изложила план и развязку для предполагаемого последнего, третьего акта. Тогда ее величество снова начала меня принуждать, уговаривая распространить комедию до пяти действий; но растянутая таким образом пиеса, вероятно, тем менее выиграла, что я скучала этою работою, а интрига должна была остыть от ненужного дополнения. Наконец я дописала ее как могла, и через два дня, переписанная набело, была она уже в руках императрицы. Сия комедия была представлена на эрмитажном театре и вскоре после того напечатана». Любопытные могут отыскать ее в «Российском театре». История сего произведения гораздо замечательнее и занимательнее, нежели самое творение, и потому не скажем ничего о нем в сем последнем отношении.

Обозначив некоторыми чертами несколько комедий российского театра, мы дали понятие почти о целом. Все различие в слабых оттенках, в легких признаках большего или меньшего искусства; но полноты в действии нет нигде! Сказанное Крыловым в разборе комедии Клушина «Смех и горе» о Ветроне, что этот характер, кажется, зашел в эту поэму из другой комедии, может быть применено вообще и к лучшим лицам театра нашего. В нашей драме все лица заезжие, все вводные лица. О Княжнине здесь не упоминаем, ибо он достоин отдельного разбора. В его творениях нет природы истинной, чистой. Комедия его переработана в природу искусственную, условную. Но если допустить, что на сцене позволительно созидать мир театральный, только по некоторым отношениям соответственный миру действительному, то, без сомнения, должно признать Княжнина первым комиком нашим. «Хвастун» его не в наших нравах, но и не в нравах иноплеменных, а разве в нравах классической комедии; «Чудаки» тоже. Но ту и другую комедию перечитываешь всегда с удовольствием и смехом, чего не скажешь о прочих комедиях наших, и в особенности писанных стихами. Между сими последними утомленное внимание отдыхает и освежается при некоторых чертах остроумия и счастливых стихах, встречающихся в Клушине и в Ефимьеве, авторе комедии «Братом проданная сестра».

Со всем тем жаль, что старый театр наш в подобном забвении. Воскресить его на сцене, вероятно, уже невозможно; но, выбрав для чтения из многотомного собрания его тома три или четыре, мы заплатили бы дань признательности и уважения к людям века минувшего, которые были не хуже нашего; между тем и нынешнему поколению доставили бы чтение любопытное и если не поучительное в отношении к искусству, то не бесполезное в другом. Должно бы издать сей сокращенный театр с комментариями более историческими, нежели чисто критическими. Пока следы еще не совсем простыли и старина хранится в некоторых живых преданиях, должно поспешить отбить от нее что можно. Мы упомянули выше о сатирическом и личном направлении комедии нашей: она пользовалась правами, откровенностию, свободою, которые ныне не были бы допущены нравами нашими. Тем более можем мы обратить в пользу свою нескромности ее и своевольства. К чести нашей старой комедии заметим, что она не в бровь, а в самый глаз колола пороки и злоупотребления, не щадя ни их, ни промышляющих ими. Такие открытые нападения мало благоприятствуют искусству, которое, содействуя и самой истине, должно быть несколько лукаво. Назвать глупца глупцом, плута плутом есть обязанность бесстрашной истины и подвиг прямодушия; но тут нет ни эпиграммы, ни остроумия. Сатира действует стрелами, а не дубиной, которая также есть истина, и самая твердая и разительная. Зрителям голая правда невыгодна, ибо тогда простота в ущерб удовольствию; но нам, отдаленным судиям, нам истина дороже удовольствия, и чем нравы обнаженнее, чем выражение их грубее, тем лучше, ибо тем достовернее могут быть наши наблюдения и исследования. Главные пружины комедии нашей были злоупотребления судей и домашней, то есть помещичьей, власти. И в этом отношении она есть, в некотором смысле, политическая комедия, если нужно ее обозначить каким-нибудь особенным родом. [Почти такова и басня Крылова, в которой так много драматических лиц и действия.]

Глава VIII

Фон-Визин, как драматический писатель. – Бригадир. – Разбор его. – Замечания на комедию Недоросль. – Успех Недоросля. – Слова Потемкина. – Общее заключение о характере комедий Фон-Визина. – Горе от ума. – Роль Софии, Чацкаго. – Отзыв Пушкина о Чацком. – Фамусов. – Особенное достоинство творений Грибоедова и Фон-Визина. – Вести или убитый живой, комедия Гр. Ростопчина

Что сказано Лагарпом о Мольере, еще с большею справедливостью может быть у нас применено к Фонвизину: «Похвала писателя заключается в его творениях. Можно сказать, что похвала Мольеру заключается в предшественниках и преемниках его». Поистине, читая Фон-Визина, чувствуешь часто недостатки его; читая писавших у нас для комической сцены прежде и после его, удивляешься одному его превосходству. Фон-Визин не был решительно драматиком, не был и комиком, даже каков например Княжнин; по крайней мере в художественном отношении последний был изобретательнее его в распоряжении, в хозяйственном устройстве комедии. Басня обеих комедий автора нашего слаба и бедна, в картине его есть игривость и яркость, но нет движения: это говорящая картина – и только; но и то говорят в ней не всегда участвующие лица, а часто говорит сам автор. Все это правда; но живое чувство истины, мастерское изображение портретов с натуры, хотя и не во весь рост, удачная съемка русских нравов без примеси красок чуждых или неестественных, свобода и оригинальность, с которою выливается у него комическая фраза, русская веселость, которая должна существовать, как есть русская физиогномия физическая и нравственная, все это образует характер автора и отличительное достоинство его, неоспоримое, неотъемленное. В слоге его есть какое-то движение, какая-то комическая мимика, приспособленные с большим искусством к действующим лицам его. Определить, в чем состоит она, невозможно; но чувство ее постигает.

«Бригадир» более комическая карикатура, нежели комическая картина; но здесь карикатурный отпечаток не признак безвкусия, а выражение ума оригинального: тут есть поэзия веселости. Портретный живописец несколько идеализирует свой подлинник с целью изящною; карикатурный мастер идеализирует свой в смешном и уродливом виде; но и тот и другой не изменяют истине. Дидерот (написавший весьма замечательное рассуждение о драматической поэзии, в котором из-за мрака парадоксов блещут много светлых и смелых истин) сравнивает фарсы с гротесками Кало (Calot), в коих сохранены главные черты человеческого лица. «Не каждому дана возможность, – говорит он, – уродовать таким образом. Если полагают, что гораздо более людей, способных написать „Пурсоньяка“, нежели „Мизантропа“, то ошибаются».

Может быть, мысль представить шестидесятилетнего бригадира влюбившегося нечаянно в советницу, которую узнал он недавно, а советника также скоропостижно влюбившегося в старую бригадиршу, не совсем правдоподобна: тут есть какая-то симметрия в волокитстве, которая забавна в последствиях своих, но неестественна в начале. Допустим еще грехопадение советника, лицемера и святоши, который насильно выдает дочь свою за сына бригадирши, чтобы по родству чаще видеться с возлюбленною сватьею, хотя и старухою, как значится из дела, но дурачество и поползновение к соблазну бригадира, который выведен на сцену человеком грубым, но довольно благоразумным, кажется, решительно противуречит истине. Зато с какою непринужденною веселостью исполнена эта мысль! Как хорошо явление, где советник, прикрывая грешные желания свои святостию речей, признается бригадирше в любви, а она отвечает ему с простотою, что она церковного-то языка столько же мало смыслит, как и французского, которым, на беду ее, щеголяет сын, недавно возвратившийся из Парижа! Открытие в любви бригадира пред советницею хотя не так оригинально, но в свою очередь забавно. Объяснение же во взаимной любви советницы и бригадирского сынка, жениха падчерицы ее, не только исполнено комической веселости, но и комической истины; оно совершенно в провинциальных нравах, разгадывается на картах и вырывается восклицаниями: «Ты керовая дама!», «Ты трефовой король!». Как живо переносит нас сие явление во времена простосердечного волокитства, которое, не ломая головы над сочинением любовных писем, выражало себя просто симпатическими мастями или конфетными билетцами, писанными Сумароковым для обихода страстных любовников! Жаль нравственности, но всех бледнее и всех скучнее в комедии законная любовь Софьи и Добролюбова, довершающая общую картину нежных склонностей, превративших дом советника в уголок Аркадии. В «Бригадире» в первый раз услышали на сцене нашей язык натуральный, остроумный: вот где Фон-Визин является писателем искусным, а не в мнимом высоком слоге, начиненном славянскими выражениями, пред коими так умильно раболепствуют наши критики. В разговоре действующих лиц можно заметить несколько натяжек, несколько эпиграмм, слишком увесистых, не отлетающих от разговора, но брошенных поперек его самим автором. Кое-где встречаются шутки, так сказать, слишком заряженные: шутка, слишком туго набитая, как орудие не попадает в цель, а разрывается в сторону. Таковы многие из речей, относящихся до Парижа, до несчастия быть русским, и тому подобные. Можно заметить некоторые отступления, охлаждающие разговор; так, например, в явлении между советником и дочерью его, вместо того чтобы говорить о предстоящем ей браке, они рассекают смысл слов «виноватый» и «правый». Впрочем, Фон-Визин был большой охотник до сей анатомии слов и часто рассекал их мыслью острою и проницательною. Все критические замечания наши подтверждают сказанное выше: Фон-Визин не был драматическим творцом, а только писателем комическим, в чем большая разница. Выступая на театр, он не был побуждаем желанием творить, испытывать силы и соображения свои в устроении жребия лиц, коими населял свою сцену. Драматический писатель есть некоторым образом провидение мира, им созданного: он также должен по таинственным путям вести создания свои к цели, оправдывающей предназначения его; должен из противоречий, из сшибок страстей и польз извлечь одно целое, из разногласий согласие, из беспорядков порядок. Фон-Визин не имел в виду сих обширных предначертаний: он хотел просто вылить в некоторые из драматических форм частные свои наблюдения, свои мысли о том и о сем, расцветить кистью своею лица, которые встречал в обществе или которые представляло ему воображение, созидая вымышленные образы по чертам и очеркам действительных.

Влияние, произведенное комедиею Фон-Визина, можно определить одним указанием: от нее звание бригадира обратилось в смешное нарицание, хотя сам бригадирский чин не смешнее другого. Нарицание пережило даже и самое звание: ныне бригадиров уже нет по табели о рангах, но есть еще род светских староверов, к которым имя сие применяется. Кажется, в Москве бригадирство погребено было смертью одних и почетною метемпсихозою прочих. Петербургские злоязычники называют Москву старою бригадиршею.

В комедии «Недоросль» автор имел уже цель важнейшую: гибельные плоды невежества, худое воспитание и злоупотребления домашней власти выставлены им рукою смелою и раскрашены красками самыми ненавистными. В «Бригадире» автор дурачит порочных и глупцов, язвит их стрелами насмешки; в «Недоросле» он уже не шутит, не смеется, а негодует на порок и клеймит его без пощады: если же и смешит зрителей картиной выведенных злоупотреблений и дурачеств, то и тогда внушаемый им смех не развлекает от впечатлений более глубоких и прискорбных. И в «Бригадире» можно видеть, что погрешности воспитания русского живо поражали автора; но худое воспитание, данное бригадирскому сынку, это полупросвещение, если и есть какое просвещение в поверхностном знании французского языка, в поездке в чужие краи без нравственного, приготовительного образования, должны были выделать из него смешного глупца, чем он и есть. Невежество же, в котором рос Митрофанушка, и примеры домашние должны были готовить в нем изверга, какова мать его, Простакова. Именно говорю: изверга, и утверждаю, что в содержании комедии «Недоросль» и в лице Простаковой скрываются все пружины, все лютые страсти, нужные для соображений трагических; разумеется, что трагедия будет не по греческой или по французской классической выкройке, но не менее того развязка может быть трагическая. Как Тартюф Мольера стоит на меже трагедии и комедии, так и Простакова. От авторов зависело ее и его присвоить той или другой области. Характер и личность остались бы те же, но только приноровленные к узаконениям и обычаям, существующим по одну или другую сторону литературной границы. Что можно назвать сущностью драмы «Недоросля»? Домашнее, семейное тиранство Простаковой, содержащей у себя, так сказать, в плену Софью, которую приносит она на жертву корыстолюбию своему, выдавая насильно замуж сперва за брата, а потом за сына. Как характеризована она самим автором? Презлою фуриею, которой адский нрав делает несчастие целого дома. Все прочие лица второстепенны: иные из них совершенно посторонние, другие только примыкают к действию. Автор в начертании картины дал лицам смешное направление; но смешное, хотя у него и на первом плане, не мешает разглядеть гнусное, ненавистное в перспективе. В семействах Простаковых, когда, по несчастию, встречаются они в мире действительности, трагические развязки не редки. Архивы уголовных дел наших могут представить тому многочисленные доказательства. Вот нравственная стррона творения сего, и патриотическая мысль, одушевляющая оное, достойна уважения и признательности! Можно сказать, что подобное исполнение не только хорошее сочинение, но и доброе дело, что, впрочем, можно применить и ко всякому изящному творению, ибо нет сомнения, что оно всегда имеет нравственное действие. Между тем и комическая сторона «Недоросля» не менее удачна. В сей драме заметен один недостаток, уже замеченный выше: недостаток изобретения и неподвижность события. Из сорока явлений, в числе коих несколько довольно длинных, едва ли найдется во всей драме треть, и то коротких, входящих в состав самого действия и развивающихся из него, как из драматического клубка. Первое действие почти с начала до конца ведено драматически. В трех первых явлениях мастерски выставлен характер Простаковой. Первое явление заключается в нескольких словах, сказанных ею, но они так выразительны, что его можно почесть прекрасным изложением не действия драмы, потому что не оно главное, но главного лица, которому все прочее служит одною обставкою. Разговор ее с портным Тришкою или, лучше сказать, пожалованным в портные исполнен комической силы. Веселость автора совершенно приноровлена к лицам; сцена совершенно русская, снятая с природы. Перепалка возражений между госпожою и портным поневоле оживлена драматическим кресчендо и кончается неодолимым возражением его: «Да первой-то портной, может быть, шил хуже и моего!» Поболее таких явлений – и Фон-Визин был бы один из остроумнейших комиков. Характер мужа в следующем явлении обрисовывается значительно и резко; за исключением одного двусмыслия (неприличного и слишком площадного), все явление очень хорошо. Вообще все сцены, в которых является Простакова, исполнены жизни и верности, потому что характер ее выдержан до конца с неослабевающим искусством, с неизменяющеюся истиною. Смесь наглости и низости, трусости и злобы, гнусного бесчеловечия ко всем и нежности, равно гнусной, к сыну, при всем том невежество, из коего, как из мутного источника, истекают все сии свойства, согласованы в характере ее живописцем сметливым и наблюдательным. В последних явлениям автор показал еще более искусства и глубокого сердцеведения. Когда Стародум прощает Простакову и она; встав с коленей, восклицает: «Простил! ах, батюшка, простил! Ну, теперь-то дам я зорю канальям своим людям», – тут слышен голос природы. Скупость ее прорывается весьма забавно в сцене, когда Правдин, назначенный от правительства опекуном над деревнею ее, рассчитывается с учителями Митрофанушки. Тут уже не хвастает она, как прежде, познаниями своего сына и невольно говорит Кутейкину: «Да коль пошло на правду, чему ты выучил Митрофанушку?» Но последняя черта довершает полноту картины, сосредоточивая все гибельные плоды злонравия ее и воспитания, данного сыну. Лишенная всего, ибо лишилась власти делать зло, она, бросаясь обнимать сына, говорит ему: «Один ты остался у меня, мой сердечный друг Митрофанушка!», а он отвечает ей: «Да отвяжись, матушка, как навязалась!» Признаюсь, в этой черте так много истины, эта истина так прискорбна, почерпнута из такой глубины сердца человеческого, что по невольному движению точно жалеешь о виновной, как при казни преступника, забывая о преступлении, сострадательно вздрагиваешь за несчастного. В начертании характера Простаковой Фон-Визин был глубоким исследователем и живописцем. Сказывают, что французский комик Пикар имел привычку излагать в виде романа и приготовительного труда историю главных лиц комедий своих. Этим способом судил он и других комиков. Правило остроумное и полезное! Из того, что видим на сцене, мы коротко знаем Простакову и могли бы начертать полную биографию ее. Не все комические портреты так поучительны и откровенны. У многих наших комиков узнаешь о представленных ими лицах только то, что сказано про них на афишах. Скотинин карикатура: он в роде театральных тиранов классической трагедии и говорит о любви своей к свиньям как Димитрий Самозванец Сумарокова о любви к злодействам. Но сцена его с Митрофанушкою и Еремеевною очень забавна. Вообще характер мамы, хотя вскользь обозначенный, удивительно верен: в нем много русской холопской оригинальности. Пересказывают со слов самого автора, что, приступая к упомянутому явлению, пошел он гулять, чтобы в прогулке обдумать его. У Мясницких ворот набрел он на драку двух баб, остановился и начал сторожить природу. Возвратясь домой с добычею наблюдений, начертал он явление свое и вместил в него слово «зацепы», подслушанное им на поле битвы. Роль Стародума можно разделить на две части: в первой он решитель действия и развязки, если не содействием, то волею своею; в другой он лицо вставное, нравоучение, подобие хора в древней трагедии. Тут автор выразил несколько истин, изложил несколько мнений своих. В доказательство, что эта часть не идет к делу, напомним, что в представлении многое выкидывается из роли Стародума. Была бы пиеса написана хорошими стихами, то, вероятно, терпение партера не утомилось бы отступлениями; но невыгода Стародума пред древним хором в том, что сей выражается поэзиею лирическою, а тот дидактическою прозою, которая скучна под конец. В прозе должно быть бережливее, несмотря на Дидерота, которому казалось, что на театре можно рассуждать о важнейших нравственных запросах, не вредя быстрому и стремительному ходу драматического действия. Но дело в том, что Дидерот проповедовал в свою пользу: он, как и Фон-Визин, был несколько декламатор и любил поучать. Можно еще прибавить, что многое из нравоучений Стародума хотя и весьма справедливо и назидательно, но довольно обыкновенно. Анатомия слов, любимое средство автора, выказывается и здесь. Сцену Стародума с Милоном можно назвать испытанием в курсе практической нравственности и сценою синонимов, в которой, как в словаре, рассекается значение слов «неустрашимость» и «храбрость». Нет сомнения, что в обществе встречаются говоруны или поучители, подобные Стародуму; но правда и то, что они скучны и что от них бегаешь. На сцене они еще скучнее, потому что в театр ездишь для удовольствия, а слушая их, подвергаешься скуке добровольной. Между тем первое явление пятого действия приносит честь и писателю и государю, в царствование коего оно написано. Может быть, заметим еще, что Стародум, разбогатевший в Сибири и нечаянно возвращающийся, чтобы обогатить племянницу свою, сбивается несколько на непременных дядей французской комедии, которые для развязки комической интриги падали из Америки золотым дождем на голову какого-нибудь бедного родственника.

Роли Милона и Софьи бледны. Хотя взаимная склонность их одна из главных завязок всего действия, но счастливой развязке ее радуешься разве из беспристрастной любви к ближнему. Правдин чиновник; он разрезывает мечом закона сплетение действия, которое должно б быть развязано соображениями автора, а не полицейскими мерами наместника. В наших комедиях начальство часто занимает место рока (fatum) в древних трагедиях; но в этом случае должно допустить решительное посредничество власти, ибо им одним может быть довершено наказание Простаковой, которое было бы неполно, если бы имение осталось в руках ее. Кутейкин, Цифиркин и Вральман забавные карикатуры; последний и слишком карикатурен, хотя, к сожалению, и не совсем несбыточное дело, что в старину немец кучер попал в учители в дом Простаковых.

Мне случалось слышать, что Фон-Визина упрекали в исключительной цели, с которою будто начертал он лицо Недоросля, осмеивая в нем неслужащих дворян. Кажется, это предположение вовсе неосновательно. Во-первых, Фон-Визин не стал бы метить в небывалое зло. Одни новые комики наши стали сочинять нравы и выдумывать лица. Дворянство наше винить можно не в том, что оно не служит, а разве в том, что оно иногда худо готовится к службе, не запасаясь необходимыми познаниями, чтоб быть ей полезным. Недоросль не тем смешон и жалок, что шестнадцати лет он еще не служит: жалок был бы он служа, не достигнув возраста рассудка; но смеешься над ним оттого, что он неуч. Правда, что правило Стародума, по которому в одном только случае позволяется дворянину выходить в отставку – когда он внутренно удостоверен, что служба его прямо пользы отечеству не приносит, слишком исключительно. Дворянин пред самым отечеством может иметь и без службы священные обязанности. Дворянин, который усердно занимался бы благоустройством и возможным нравственным образованием подвластных себе, воспитанием детей, какою-нибудь отраслью просвещения или промышленности, был бы не менее участником в общем деле государственной пользы и споспешником видов благонамеренного правительства, хотя и не был бы включен в списки адрес-календаря. К тому же правило Стародума несбыточно в исполнении: в государстве нет довольно служебных мест для поголовного ополчения дворянства. Должно признаться, что и Правдин имеет довольно странное понятие о службе, говоря Митрофанушке в конце комедии: «С тобою, дружок, знаю что делать: пошел-ка служить!» Ему сказать бы: «пошел-ка в училище!», а то хороший подарок готовит он службе в лице безграмотного повесы.

Успех комедии «Недоросль» был решительный. Нравственное действие ее несомненно. Некоторые из имен действующих лиц сделались нарицательными и употребляются доныне в народном обращении. В сей комедии так много действительности, что провинциальные предания именуют еще и ныне несколько лиц, будто служивших подлинниками автору. Мне самому случалось встретиться в провинциях с двумя или тремя живыми экземплярами Митрофанушки, то есть будто служившими образцом Фон-Визину. Вероятно, предание ложное, но и в самых ложных преданиях есть некоторый отголосок истины. В «Бригадире» есть тоже намеки на живые лица, и между прочими на какого-то президента коллегии, который любил великорослых и по росту определял подчиненных своих на места. Если правда, что князь Потемкин после первого представления «Недоросля» сказал автору: «Умри, Денис, или больше ничего уже не пиши!», то жаль, что эти слова оказались пророческими и что Фон-Визин не писал уже более для театра. Он далеко не дошел до геркулесовых столпов драматического искусства; можно сказать, что он и не создал русской комедии, какова она быть должна; но и то, что он совершил, особенно же при общих неудачах, есть уже важное событие. Шлегель, разбирая творения двух британских драматиков (Бьюмонт и Флетчер), говорит, что они соорудили прекрасное здание, но только в предместиях поэзии, тогда как Шекспир в самом средоточии столицы основал свою царскую обитель. То же скажем и о трудах Фон-Визина, прибавя, что наша столица еще мало застроивается, что если в некоторых новейших зданиях и оказывается более вкуса в архитектуре, лучшая отделка в частных принадлежностях, то в зодчестве Фон-Визина более прочности, уютности и приноровки к потребностям и климату отечественным; наконец, что средоточная площадь столицы нашей еще пустынно ожидает драматических чертогов, для коих не родились достойные строители.

Странно, что направление, данное автором нашим, имело мало последователей в литературном отношении: ибо нельзя назвать последованием ему то, что, сходно с замечанием одного остроумного критика, комедия наша расположилась в лакейской как дома или принесла лакейские нравы и язык в гостиные, потому что Фон-Визин и в дворянском семействе нашел Простаковых. Наши комики переняли у него некоторые приемы, положения, местность, думая, что в них-то и заключается вся комическая сила; но она у него потому сила, что не изыскана, а коренная, природная. Напротив же, у его последователей то же самое есть бессилие, потому что оно заимствованное и неестественное.

Я знаю у нас только одну комедию, которая напоминает комические соображения и производство Фон-Визина: это «Горе от ума». Сие творение, имеющее в рукописи более расхода, нежели многие печатные книги (что, впрочем, почти неминуемо), при появлении своем судимо было не только изустно, но и печатно двояким предубеждением, равно не знавшим меры ни в похвалах, ни в порицаниях своих. Истина равно чужда Сеидам и Зоилам. Буду говорить о сей комедии беспристрастно; моя откровенность тем свободнее будет, что она не связана прежними, обязательствами. Я любил автора, уважал ум и дарования его; вероятно, я один из тех, которые живее и глубже были поражены преждевременным и бедственным концом его; но сам автор знал, что я не безусловный поклонник комедии его; вероятно, даже в глазах его умеренность моя сбивалась на недоброжелательство по щекотливости, свойственной авторскому самолюбию, и по сплетням охотников, всегда ищущих случая разводить честных людей. Комедия Грибоедова не комедия нравов, а разве обычаев, и в этом отношении многие части картины превосходны. Если искать вывески современных нравов в Софии, единственном характере в комедии, коей все прочие лица одни портреты в профиль, в бюст или во весь рост, то должно сказать, что эта вывеска поклеп на нравы или исключение, неуместное на сцене. Действия в драме, как и в творениях Фон-Визина, нет, или еще и менее. Здесь почти все лица эпизодические, все явления выдвижные: их можно выдвинуть, вдвинуть, переместить, пополнить, и нигде не заметишь ни трещины, ни приделки. Сам герой комедии, молодой Чацкий, похож на Стародума. Благородство правил его почтенно; но способность, с которою он ex-abrupto проповедует на каждый попавшийся ему текст, нередко утомительна. Слушающие речи его точно могут применить к себе название комедии, говоря: «Горе от ума!» Ум, каков Чацкого, не есть завидный ни для себя, ни для других, В этом главный порок автора, что посреди глупцов разного свойства вывел он одного умного человека, да и то бешеного и скучного. Мольеров Альцест в сравнении с Чацким настоящий Филинт, образец терпимости. Пушкин прекрасно характеризовал сие творение, сказав: «Чацкий совсем не умный человек, но Грибоедов очень умен». Сатирический пыл, согревающий многие явления, никогда не выдохнется; комическая веселость, с которою изображены многие частности, будет смешить и тех, которые не станут искать в сей комедии зеркала современного. Если она не лучшая сатира наша в литературном отношении, потому что небрежность языка и стихосложения доведены в ней иногда до непростительного своеволия, то по крайней мере она сатира, лучше и живее всех прочих обдуманная. Замечательно, что сатирическое искусство автора отзывается не столько в колких и резких эпиграммах Чацкого, сколько в добродушных речах Фамусова. Продолжительная ирония утомительна: порицание под видом похвалы скоро становится приторно; но здесь автор так искусно, так глубоко вошел в характер Фамусова, что никак не различишь насмешливости комика от замоскворецкого патриотизма самого Фамусова. Таков, но не в равной степени превосходства, и Скалозуб. По двум этим изображениям можно заключить несомненно, что в Грибоедове таился будущий комик. Он и творец «Недоросля» имеют то свойственное им преимущество, что они прямо, так сказать живьем, перенесли на сцену черты, схваченные ими в мире действительности. Они не переработывали своих приобретений в алхимическом горниле общей комедии, из коего все должно выходить в каком-то изготовленном и заранее указанном виде. Самые странности комедии Грибоедова достойны внимания: расширяя сцену, населяя ее народом действующих лиц, он, без сомнения, расширил и границы самого искусства. Явление разъезда в сенях, сие последнее действие светского дня, издержанного на пустяки, хорошо и смело новизною своею. На театре оно живописно и очень забавно. У нас вообще мало думают об животворении сцены, о сценических впечатлениях, забывая, что недаром драма называется зрелищем и происходит пред зрителями. Многие наши комедии суть род разговоров в царстве мертвых. Пред вами не мир действительный, не люди, а тени бесплотные, безличные. Все в них неосязательно, неопределительно; все скользит по чувствам и по вниманию. Комедия наша не есть картина ни жизни внутренней, ни внешней. Она не смешивается с толпою на площади и не проникает в сокровенные таинства домашнего быта. Это что-то отвлеченное, умозрительное, условное, алгебраическая задача без применения, где а и b и с и d мертвые буквы и мертвые лица. Скажем окончательно, что если «Горе от ума» творение и не совершенно зрелое, во многих частях не избегающее строжайшей критики, то не менее оно явление весьма замечательное в драматической словесности нашей. По нем должны мы жалеть о ранней утрате писателя, который подавал большие надежды, имел многие весьма разнообразные познания, был одарен умом и пылким и острым и тою гордою независимостию, которая, пренебрегая тропами избитыми, порывается сама проложить следы свои по неиспытанной дороге. В подобных покушениях успех не всегда верен или полон, но и самые покушения сии остаются в памяти народной; признаки движения, они прорезываются неизгладимыми чертами на поприще умственной деятельности, тогда как и самые успехи посредственности, протоптанные по указным следам и затоптанные в свою очередь другими, не отделяются от грунта и друг друга поглощают. Вот почему комедия Грибоедова, в целом не довольно обдуманная, в частях и особенно в слоге часто худо исполненная, остается всегда на виду, а многие другие комедии театра нашего, осмотрительнее соображенные и правильнее написанные, пропадают без вести, не возбудив к себе никакого сочувствия общества. Живой живое и думает; живой живое и любит. [В творении Грибоедова нет правильности, но есть жизнь; оно дышит, движется. В других комедиях правильности более, но они автоматы.] Может быть, у нас есть еще одна комедия, которую можно не сравнивать, а издалека уподобить комедиям Фон-Визина: это «Вести, или Убитой живой», сочинение графа Ростопчина. В ней нет изящной отделки, нет искусства, в ней не пробивается рука художника, но есть русская веселость и довольно верная съемка природы. Не понимаю, почему не имела она успеха на сцене и совершенно упала в первое представление. Вероятно, немногие и читали ее, хотя она и напечатана. Автор «Мыслей вслух на красном крыльце» и так называемых «Афишек 1812 года» заслуживал бы оригинальностью своею более любопытства и внимания.

Глава IX

Невозможность соблюдения строгой последовательности в биографии Фон-Визина. – Необходимость отступлений от главного предмета. – Некоторые частности из жизни Фон-Визина. – Одиночество его в Петербурге. – Письма его из С.-Петербурга к сестре. – О доме Мятлевой. – Знакомство Фон-Визина с Херасковым, Майковым, Богдановичем, Барковым и Волковым. – Любовь его к А. И. Приклонской. – Знакомство с молодою вдовою Хлоповою. – Первое ее замужество. – Тяжба ее. – Фон-Визин разбирает это дело. – Женитьба Фон-Визина. – Состояние отца Фон-Визина. – Подарок Гр. Панина своим трем секретарям из пожалованных ему поместий. – Совершенное расстройство состояния Фон-Визина. – Щегольство его. – Бедность жены после его смерти. – Семейство Клостериана

Мы мало следовали в записках своих хронологической связи. За частыми промежутками и пропусками в сведениях наших, мы не могли сцеплять события в обстоятельства в последовательном порядке. Пока в самой «Исповеди» автора имели верного себе вожатого, ми шли за ним; но после, когда только изредка, сбивчиво и отдельно, встречались нам следы его, мы должны были отказаться от постепенности в повествовании. Довольствуясь соображением разных видов и подведением их под одну точку зрения, мы старались более сосредоточивать события, нежели развивать их в пространстве. Знаем заранее, что нас могут обвинять в сей сбивчивости и еще более в частых отступлениях от предмета нашего. Обязанность русского биографа не затруднительна, если он судит себя обойти один очерк, так сказать, обведенный тенью лица, которое он списывает; но как стеснить себя подобным ограничением? как осудить себя на должность слуги, который только следует за господином своим, проводит его до дверей, но сам не входит с ним во внутренность покоев? а входя с ним, как сосредоточить взоры свои на него одного и не разделить внимания своего между им и обществом, в котором он находится? Таким образом любопытство расширяет мало-помалу круг наблюдений: не отступая совершенно от следимого лица, теряешь его на минуту из вида, чтобы удобнее находить его в общей связи с современными людьми и обстоятельствами. Вот как мы думали. Правило Жакото: «все во всем» было и нашим правилом. В сей статье соберем несколько частностей из жизни автора нашего, которые не подходили под другие отделения.

Мы уже знаем, что вступление его в общество было благоприятно для его самолюбия; но долго не мог он привыкнуть к одиночеству своему в Петербурге. Удовольствия семейной Московской жизни, разлука с родными, и в особенности с сестрою, бывшею после замужем за приятелем его, Аргамавовым, тяготили его воспоминаниями и впечатлениями. В нескольких письмах его к сестре, писанных в сию эпоху, находим свидетельства сего расположения. Не смотря на то, что он любил общество и имел потребность их нем, кажется, что он любил удовольствия тесного круга коротких приятелей еще более, нежели блестящие рассеяния совершенно светской жизни. Ему нужно было свыкнуться с людьми, которых он видел, запросто обжиться с ними, и потому он был более посетитель, нежели действующее лицо, на сцене Петербургского большого света. Может быть, в сих семейных, домашних свойствах его мы найдем объяснение, почему не мог он ужиться в чужих краях, скучал там, где все веселились, и сердился тому, чему другие радовались. Сообщаем несколько выписок из писем его к сестре. Они покажут его расположение, а между тем и некоторые черты из тогдашнего общежития.

С.-Петербург, 28 января 1764.

«Завтра выедет отсюда Василий Алексеевич Аргамаков, и я вздумал с ним написать к тебе побольше и на письмо от 22 января ответствовать.

О всех моих обстоятельствах точно сведать можешь от того, кто отдаст тебе письмо сие. Четыре месяца был он свидетелем моей жизни и принимал участие во всем, что со мною ни случалось. Склонности и сходство нравов соединили нас так много, что произошло оттуда истинное дружество. Рассуди из того, что и от вас он должен быть так принят, как мой друг. Он в Москве чужестранец, так, как я здесь, и если будет он иметь на первый случай нужду занимать деньги, то пожалуй, попроси от меня батюшку, чтоб он его в таком случае не оставил и рекомендовал бы его тем, у кого есть деньги. Четыреста душ, которые он имеет, кажется, кредит ему сделать могут,

Впрочем, красноречивое твое увещание меня утешило. Ты имеешь великой дар увещевать других, и я стал сам от того веселее. Совсем тем ты напрасно думаешь, что жизнь твоя хуже моей. Я того понять не могу: веселья у вас гораздо приятнее, нежели здесь, и наши, поверь, стоют не меньше ваших. Здесь деньги на одном месте сидеть не любят.

Не опасайся неудачи писать стихи. Можно ли, чтоб ты написала худо! А я оставил теперь намерение послать то, что делал. Боюсь опять выговоров; только истинно кажется бы не за что. Если любопытна, то спроси Василья Алексеевича: он знает все то, что я писал и что теперь делаю.

Сегодня при Дворе маскарад, и я в своей домине туда же поплетусь. Вчера была французская комедия „Le Turcaret“ и малая „L'esprit de contradiction“. Скоро будет кавалерская; не знаю, достану ли себе билет. Впрочем, все те ангажированы, которые играют в маскарадах.

Я играю на своей скрипке пречудным мастерством. Нынче попалась мне на язык русская песня, которая с ума нейдет: Из-за лесу, лесу темнаго; натвердил ее у Елагиных. Меньшая дочь поет ее ангельски. Аргамаков едет в Москву с Кариным. Ежели он к вам будет, то, пожалуйте, поблагодарите за его дружбу, которою я здесь пользовался; он у меня в болезнь мою почти дежурил».

С.-Петербургь, 22 февраля, 1764.

«Вчера полученные вести были для меня не новы: я знал, что этому быть должно, так, как и к тебе писал обстоятельно. Я от него получаю письма, и вчера получил. Из всякого вижу, что он единственно одну склонность имеет причиною сего намерения. Я его знаю очень хорошо и клянусь тебе, что он достоинства имеет. Живучи с ним почти вместе, я имел довольный случай узнать его. Пьянства, мотовства не опасайтесь: этих пороков у него нет. О достатке его знаю только то, что он имеет четыреста душ, которым также участница маленькая сестра его. Может быть, что он и безденежен; только имея такие деревни, можно иметь и столько денег, чтоб содержать себя честным образом. Впрочем, с моей стороны я должен тебе признаться, что почитаю его достойным быть мне зятем. Единственное обхождение его со мною подавало мне случай узнать его мысли. Он действительно не имел намерения жениться, и, бывало всегда говаривал, что, инея чем жить, предпочитает лучше ехать в чужие края; да сверх того я клянусь, что он, кроме склонности никакого другого интереса не имеет. Возможно ли сравнивать его с Оз…, как то делают батюшка и матушка в письме своем? Этот человек имеет воспитание, и его можно назвать on homme de sentiment; а тот, кроме подлых мыслей, никаких сентиментов не имеет. Этот имеет благородное сердце и за честь свою действительно склонится жертвовать жизнию; а тот не знает совсем, что такое совесть. Сверх того, я уверяю, что он будет мне другом всегда, сделается ли дело, или нет. Я зная точно, что он с своей стороны, в том и другом случае, дружбы своей ко мне не отменит. Il est extrêmement amoureux de vous: вот причина всему. Письма его-то больше доказывают, и как нельзя не быть в том совершенно уверенными. Уведомьте меня на счет вашего намерения.

Отпуск мой не знаю еще когда быть, может. Видно, что князь М. М. (Голицин) ничего о том не писал, потому что князь А. М. (Голицын) никак о нем не отзывался, а самому мне писать нельзя, потому что, ежели должен я дожидаться конца батюшкина дела (о успехе которого знает теперь только один Бог), то проситься еще рано. Если б я получил от вас что-нибудь решительное, то по тому бы и поступать стал; а то есть ли способ сообразить получаемые мною письма? батюшка пишет, чтоб я старался об отпуске, однако не оставлял бы на второй неделе стараться и об его деле, а матушка изволит писать так, как бы мне совсем проситься должно. Дунаю при том, чтоб и извозчики не ввели как на дороге в прорубь и не разбили бы лошади. Не знаю, что мне и делать.

Мне очень смешно, что ты считаешь меня влюбленным. С Аргамаковым писал я шутя, и божусь, что ни мало дух мой не беспокоится. Да и в кого здесь влюбляться? Все немки, ходят бледны, как смерти. Поди Христа ради! что ты на меня клеплешь, а что всего досаднее, и пеняешь! Не подумай еще того, Бога ради, что я теперь лукавлю. Да для чего бы это? Балет же для трагедии отдал я Бакуниной, у которой муж есть лет с двадцать,

Об отпуске еще повторяю: ежели напишете, чтоб я, не смотря ни на что, просился, тогда почту я себя прямо счастливым. Один Бог видят, как мне с вами хочется увидеться! Постарайтесь, чтоб князь М. М. помог. При дворе веселья сегодня балом кончатся. Боже мой! я так на них измучился, что в первую неделю еще не отдохну. Три дня беспрестанно были маскарады и три спектакля. Все мне стало скучно».

С.-Петербург, февраля, 1764.

«Напрасно вы думаете, что я хотел остаться в коллегии для того, чтобы тем огорчать вас. Я очень знаю, сколь я любим вами и сколь много счастие мое вам нужно. Однако это не мешает мне написать к тебе следующее.

Selon toute apparence, le fils du prince Chakhovakoy, qui est engagé dans notre collège et qui est fort honnête homme et même mon ami, aura la qualité d'un résident à Danzig, il m'a fait déjà la proposition de partir avec lui, s'il réussira en cherchant cette place. Jugez, ma chère soeur, si ce ne sera pas un péché de laisser cette occasion là. D'ailleurs ce n'est pas loin d'ici, et je pourrais venir et revenir en Kussie autant qu'il me plaira.

Однако, может быть, он еще и не скоро будет иметь успех в своем искании. Только я, со своей стороны, оставляю дело сие на твое рассуждение,

В четверг будет кавалерская трагедия. Хочется и мне промыслить балет, да не знаю как.

Вчера был я в церемониале и в черном кафтане. Польский приехавший ныне посланник имел первую визитацию у вице-канцлера, и мне на крыльце досталось его встретить, а потом остаться разговаривать с его свитою».

С.-Петербург, 10 августа, 1764.

«Полученное от 4 августа письмецо служило мне к великому неудовольствию и огорчению. С чего ни вздумали обвинять меня политикою, которую я ненавижу? С чего уверяете меня о своей искренности, подозревая меня в моей? Боже мой! Вот то, чего бы я никогда не думал! Я очень рад принимать от вас наставления, зная, что они идут от такого человека, которого я люблю больше себя. Не думай, чтоб это только перо писало: истинно, сердце водит пером моим; да мне кажется, что и посланные к тебе письма мои довольно это доказали. Я не лгу, что здесь знакомства еще не сделал. С кадетским корпусом не очень обхожусь за тем, что там большая часть солдаты; а с академией за тем, что там большая часть педанты; однако с последними я почти и никак незнаком; вот что меня оправдает». Да сверх того, слово знакомство, может быть, вы не так понимаете, как я. Я хочу, чтоб оно было основанием ou de l'amitié ou de l'amour; однако этого желания, по несчастию, не достигаю и ниже тени к исполнению оного не имею. Рассуди же, не скучно ли так жить тому, кто имеет чувствительное сердце!

«Я намерен все то, что здесь ни вижу, ни предпринимаю, и, одним словом, обо всем, что я ни чувствую, к тебе писать. Вот знак моей искренности и нелицемерства!

Во-первых, сказываю тебе, что до сих пор не найду я еще предмета, который бы меня интересовал; а это самое делает то, что не нахожу здесь никакого удовольствия. Без того и жизнь скучна, а скуку возобновляет воспоминание, что я разлучен с моими ближними и с тобою, любезная сестрица. Я знаю, что ты мне друг и, может быть, одного только и иметь буду, которого бы я столь иного любил и почитал. Истинно, я показал бы тебе, что теперь чувствую; в сию минуту чувствую я то, что горячность и сердечная нежность произвесть могут. Если мысли твои с моими одинаковы, то пиши ко мне тоже, уверяй меня, что я не ошибаюсь, и храни то, что ввек хранить буду.

Теперь, переменя материю, которую во всю жизнь продолжать готов, хочу я написать то, что со мною случилось.

В субботу не ходил я в коллегию за тем, что на щеке сделался нарыв. Князь Ф. А. Козловский во мне тогда приехал, и, не смотря на то, возил меня в академию, где я купил Скаррона, которого на сих днях к тебе перешлю. Не знаю, каков тебе покажется, а Скаррон почитается преславным шутом. Князь у меня обедал, а после обеда возил меня к Михайле Васильевичу Приклонскому. Он и жена его безмерно меня обласкали, и мы все ездили прогуливаться в Еватерингоф, а оттуда приехав, ужинали у Михайлы Васильевича.

Комиссии ваши я с радостию исправлять готов; только здесь еще гаже Московского. Карита и теперь еще не подписана: все переходит из рук в руки членам кадетского корпуса для подписания.

О брате доношу, что он вчера пошел в караул и пробудет до вторника. Завтра с ним увижусь. Он здоров и по Немецкой почте писать будет. Удивляюсь, что ты ко мне о Москве ничего не пишешь: из посторонних уже писем вижу я, что там ныне ездят верхом прекрасные Амазонки, которые гораздо опаснее Скифских: те оружием, а Московские взорами делают пленников. Из других же писем знаю, что у вас были такие же дожди, как и у нас, и что август начался изрядно. Следовательно, в саду и на горах гульбища возобновятся, о которых прошу отписать, исполняя данное вами мне слово: уведомлять меня о всем.

Je vous embrasse, ma chère soeur! Adieu! Ne montrez pas mes lettres à mes parens».

С.-Петербург, января 23 и 24, 1766.

«Матушка сестрица! Я не получал еще писем ваших, которые вы писали во мне в понедельник; однако завтра получить надеюсь. Невозможно, чтобы ко мне не писали, зная, сколь мне письма ваши дороги, и что они только составляют все мое утешение. Признаюсь тебе, матушка, что проводя здесь несколько дней, уже был я во всех собраниях, видел здешние веселья, их не чувствуя, и кажется мне, что здешний свет уже не один раз глазам моим представился. Но все сие сколь далеко от того, чтобы хотя мало могло сделать мне отрады в моей горести, которая непременно должна меня терзать, как скоро вспомню то, что я с вами в разлуке! Я каждую минуту то вспоминаю, и следовательно каждую минуту терзаюсь. Теперь сижу я один в моей комнате и, говоря с тобою чрез письмо, чувствую в тысячу раз более удовольствия, нежели вчера и третьего дня, окружен будучи великим множеством людей. Воображаю тебя говорю мысленно с тобою, тужу с тобою о том, что мы разлучены, и Бог знает на долго ли. Вот каково состояние мое в сию минуту! Уже великодушие меня оставило и миновалась та холодность, с которою я рассуждал о том, чтобы могло тронуть человека. Не знаю сам, от чего прежний мой веселый нрав переменяется в несносный. То самое, что прежде сего меня здесь смешило, ныне бесит меня; мне кажется, всего лучше я теперь сделаю, если в доказательство тому напишу к тебе мой журнал:

В самый день моего приезда явился я по должности моей. Поговоря нечто о ближнем, заключил я яз всех наших слов, что в свете почти жить нельзя, а в Петербурге и совсем невозможно. В 29 дней моего в Москву похода люди здесь стали сами на себя совсем не похожи: кого пред отъездом моим оставил я дураком, кого ныне не только разумным, да еще и премудрым почитают. Только то несколько утешает, что и тех самих, которые приписывают им такую славу, оставил я пред отъездом какими же дураками. Странное дело! ты не поверишь, матушка, что с нынешнего года все старые дураки новые дурачества понаделали! Например, Ш., женатый на Руб., разводится с женою на самую безделицу, а именно за то, что она в самый новый год приняла было намерение его поколотить. Он, не хотя в сей торжественный день быть от супруги своей битым и оставляя прошлогоднее свое дурачество, которое имел, претерпевая такие действия женина гнева, вздумал разводиться и тем пошел против самого Бога, который соединил их неисповедимым Своим Промыслом, – Графа А. А. Б. застал я здесь в покаянной, куда посажен он каяться в том, что не поступал по правилам здравого рассудка, хотя никто не помнит, чтобы какой-нибудь род разума отягощал главу его сиятельства. Жена господина Д., ехавши по большой улице, закричала караул. Она и действительно имела к тому законную причину, ибо везли ее в прорубь по приказанию мужа ее, который, видно, как второй Идоменей, обещал Нептуну какую-нибудь жертву. – О таковых и тому подобных приключениях поговоря с Иваном Перфильевичем (Елагиным), я с ним расстался. Оттуда поехал я к А. И. Приклонской, от которой слышал новые уверения в дружестве, и наконец от нее поехал в Херасковым. Они безмерно обрадовались, увидя меня, и спрашивали о всех вас; а я, как верный историк, описывал им Москву подробно. От них поехал я в театр. Сыграна была комедия „Женатый философ“, которую смотрело великое множество женатых нефилософов. Ужинал у А. И. Приклонской.

В пятницу, отобедав у Херасковых, был я в маскараде. Народу было преужасное множество; но клянусь тебе, что совсем тем я был в пустыне. Не было почти ни одного человека, с которым бы говорить почитал я хотя за малое удовольствие. Здесь все продолжают носить разные домины. Сперва танцовали обыкновенно, а потом чрезвычайно, то есть, плясали по-русски. Князь Я. А. Козловский с фрейлиной Паниной, потом Корсакова и Овцына с Щербатовым, и можно сказать, что плясали хорошо. А чтоб приключению кончиться чем-нибудь смешнее, то большой сын А. В. Е. напросился один прыгать голубца. Сделан был большой круг, и господин Е. доказал, что если он не имеет другого дарованья, то он погибший человек. В зале для пространного Российского купечества танцовало около сотни немок. Бледность покрывала лица их, и одним словом, я ничего не видывал скареднее этой сотни! – Субботу и вчера я проводил изрядно, но все не так, как бы в Москве. Ничто меня не утешало и ничто не могло успокоить дух мой!

Я забыл сказать тебе, что в день моего приезда видел я в комедии госпожу П. Ее превосходительство не удостоила меня ни одним словом, лишь только премудрая глава ее пошатнулась на одну сторону; это был поклон! Я не рассудил за благо оставаться долее в их ложе, чтоб не сделать какого-нибудь дурачества: ибо с дураками никто разумных дел делать не может.

Доныне не говорил я еще со всеми ни одного слова. О! если б дал Бог, чтобы молчание подоле продолжилось! Теперь представь себе, матушка, в каких прескучных я обстоятельствах. Живу один, как изгнанник и как бы недостойный жить с вами. Видно, Бог наказывает меня за грехи, только не знаю за какие. Принужден я иметь дело или с злодеями, или с дураками. Нет сил более терпеть, и думаю, скоро стану делать предложение Ивану Перфильевичу о перемене моей судьбы. Честному человеку нельзя жить в таких обстоятельствах, которые не на чести основаны.

За час пред сим я приехал из русской комедии „Демокрит“. Балет был „Аполлон и Дафна“. Хочу садиться ужинать один, но думаю, что кусок в горло не пойдет. Обыкновенно у тех людей аппетит не велик, у которых радости мало; а я доселе никоим образом спокоен быть не ногу.

Для известия:

Дочь графа П. Г. Чернышева помолвлена за брата князя Василья Борисовича Голицына.

С. В. Нарышкин определен в должность сенатского экзекутора,

У Александра Петровича Сумарокова обе дочери лежат в оспе.

По Дофине здесь надет траур на две недели, и надет еще на шесть недель по Датском короле, да на две недели по брате короля Английского. Приехав сюда, я еще цветных кафтанов не надевал, а ношу все черной и должен носить его еще недель девять.

Сестрице Анне Ивановне желаю здоровья и охоты писать ко мне.

Сестрице Марфе Ивановне того же.

Сестрице Катерине Ивановне того же и меньше резвиться.

Братцу Александру Ивановичу желаю великих успехов в высоких науках.

Братцу Петру Ивановичу того же и меньше с печи прыгать.

Матушка сестрица, и любезный друг Василий Алексеевич,

Сколь много обрадовался я, мой любезный друга, получа от тебя строчку на прошедшей почте. Воображение то прошло уже теперь, которое меня мучило. Иногда я думал, что ты болен; иногда помышлял и о том, не сделался ли ты против меня холоден без малейшей к тому с моей стороны причины. Знай, что ты и сестрица столько мне любезны, что я для одних вас и жить хочу; но за то требую от вас в вознаграждение, чтоб вы вашею спокойною жизнию меня утешали.

Ныне Страстная неделя, и дух мой в едином богомыслии упражняется. В животе моем плавает масло деревянное, такожде и ореховое. Пироги с миндалем, щи и гречневая ваша не меньше помогают мне в приобретении душевного спасения, Вчера и сегодня обедал я у M. B. Приклонского, слушал заутреню, часы и вечерню, также был у обедни, одним словом, делал все то, что должно делать согрешившему ведением и неведением. И Ванька на сих днях приносит в грехах своих покаяние. Рассказывал он мне, что во время чтения напал на него некоторый род дремоты и бе видение страшно: пришел к нему некто из темных духов во образе человечестем, – пришел и вопросил его: „Где твоя душа“? Ванька мой вообразил себе, что это Астрадым, с которым он всегда обхаживался фамильярно, ответствовал ему, не обинуясь, что он о душе своей ничего не ведает, и удивляется, какая нужда до души его повару. Темный дух, раздраженный таковым гордым ответом, дал ему знать, кто он таков, „Я черт, а не Астрадым“, говорил он ему. – По крайней мере ты похож на нашего Астрадыма, отвечал ему Ванька. – „Я нарочно взял его вид, сказал черт: для того, что из смертных повар ваш более всех на меня походит“. – Ванька, увидя, что это прямо черт, а не Астрадым, вострепетал от сего видения и хотел было перекреститься, но вдруг почувствовал, что рука его не только не поднимается, но опускается к низу и становится лошадиною ногою; равно и другая рука его была точно в таковом же превращении и он стал на четвереньках. Большая круглая глава его становилась отчасу продолговатее; волосы его ощетинились и стали гривою, и только лишь глаза остались в прежнем состоянии: ибо они всегда были лошадиные. Наконец, сказывал он мне, стал он точно такая же лошадь, как наша правая коренная, которую я ныне нанимаю. Ставши лошадью, заржал мой Ванька, и тем перепугал весь народ и себя самого так, что он очнулся, и пришед домой, поведа мне сие видение».

В то время находилась в Петербурге Мятлева. В доме сей просвещенной хозяйки собирались по вечерам многие литераторы, Херасков, Майков, скромный Богданович, который был также опрятен застенчив, приятен и тих, как воспетая им Психида (собственные слова из письма, ко мне Петра Васильевича Мятлева, коего благосклонной приязни обязан я следующими сведениями о Фон-Визине), Барков и Волков, который сыграл лучшую роль свою, переменил звание актера на чин статского советника. Молодой Фон-Визин находился в числе их как коршун. Пылкость ума его, необузданное, острое воображение всегда всех раздражало и бесило; но со всем тем все любили его. Майков, пустясь в спор против него, заикнется; молодой соперник, воспользовавшись минутою заикания, опередит его и возьмет верх над ним. Взлетит ли Херсаков под облака, коршун, замысловатым словом, неожиданною насмешкой, как острыми когтями, сшибет его на землю. В сих соображениях находилась всегда А. И. Приклонская, с отличным умом, начитанностью, склонностью к литературе, отменным даром слова и прекрасным органом. Она подтверждала истину, сказанную Ломоносовым;

Весьма необычайно дело, Чтоб всеми кто дарами цвел,

хотя нельзя было прибавить с поэтом: что ум ее небесный, дом себе имеет тесный. Напротив! Телесные свойства природы ее не соответствовали умственным: длинная, сухая, с лицом искаженным оспою, она не могла бы внушить склонности человеку, который смотрел бы одними внешними глазами; но ум сочувствует уму и зрение умного человека имеет свою оптику. Как бы то ни было, но Фон-Визин был ей предан сердцем, мыслями и волею: она одна управляла им, как хотела, и чувства его к ней имели все свойство страсти, и страсти беспредельной!

Вероятно, в 1774 году познакомился он с будущей женою своею, молодою вдовою из рода купцов Роговиковых. Единственная дочь богатого купца, она в детском возрасте лишилась родителей своих и воспитывалась в доме дяди, который, не совершив раздела, вообще с своими правил и делами покойного брата своего. Не получа согласия дяди своего на замужство с Хлоповым, адъютантом графа Захара Григорьевича Чернышева, она убежала из дому и обвенчалась с ним. Часть принадлежащего ей наследства, составлявшая около 300.000 рублей, не была ей выдана. От сего возникла продолжительная тяжба. Дело доведено было до сведения Императрицы, которая рассмотрение оного и пользы обиженной наследницы поручила Чернышеву, Панину и Елагину. Фон-Визин занимался производством сего дела и изложил существо оного в ясной и убедительной записке. Однакож, не смотря на правоту дела и усилия покровителей, оно имело только половинный успех и кончилось мировою сделкою, по которой наследница получила некоторую сумму денег и дом в Галерной улице, проданный впоследствии за 20.000 рублей. Но главное следствие сего дела было то, что любовь молодой доверительницы наградила попечения усердного ходатая и что Фон-Визин снискал себе жену добродетельную и примерную, которой постоянная нежность, неутомимые попечения и верное сотоварищество во дни скорби украсили и усладили жизнь его до самого конца. Говорят, что один из вельмож, который был на стороне Роговикова, сказал однажды в заседанни: «Охота верить показаниям Фон-Визина, который хлопочет о выгодах своей любовницы!» Фон-Визин, узнав о сем отзыве, тотчас принял намерение оградить женитьбою честь женщины, оскорбленной его именем. Небо брачное не всегда бывает безоблачно: нет согласия совершенного, то есть неразрывного; но счастливыми могут почесться те браки, в которых виновным бывает один муж: тогда в размолвке всегда есть слово к миру и в сердце женщины, и в уставе светского самовластия (писанном, мимоходом будь сказано, мужчинами), и еще более в сердце жены. Женщины великодушнее или смиреннее нас, что, впрочем, одно и тоже, потому что злопамятно и неумолимо одно малодушие. В этом отношении брачный союз Фон-Визина был счастлив.

Состояние отца Фон-Визина было весьма умеренное. В Москве, с большим семейством, жил он доходами с 200 душ; но со всем тем, при благоразумном хозяйстве и просвещенном чадолюбии, успел он дать детям своим приличное воспитание. Следовательно и сын его, при вступлении своем в свет, не мог пользоваться большими способами. С 1762 до 1769 года имел он, по службе своей коллегии иностранных дел, жалованья 800 рублей. После оклады его несколько увеличились. Литературные его занятия не могли также приносить ему больших выгод. В то время литература не была еще промыслом; это показывает недостаток или младенчество просвещения: ибо труды, не окупающие себя, не дают независимости, которая должна быть благодетельным следствием каждого звания и предприятия. Может быть, в сей безвыгодности Русского авторства должно искать одну из основных причин задержания нашего в успехах просвещения: весьма немногие могли совершенно предаваться трудам ума, с почти все должны были разделять между разными званиями силы свои, способности и время. Не видя выгоды быть артистами, у нас были одни аматеры. Это зло; но нет зла без примеси блага, и обратно. За то литература того времени, быв бескорыстнее, была и благороднее: тогда точно писали из чести; теперь многие пишут из денег, и в числе писателей есть отделение литературных барышников. Недостаточное состояние автора нашего неожиданно имело благоприятный переворот. Граф Панин, по окончании воспитания Наследника престола, между многими щедротами, оказанными ему Императрицею, получил богатые поместья. По редкому бескорыстию, которое могло бы показаться несбыточным, из 9000 душ, пожалованных ему в новоприобретенных областях, отдал он около 4000 душ трем секретарям своим, Фон-Визину, Бакуниву и Убри. Приписывать ли сей поступок единственно щедрости графа Панина и благородной признательности его за труды помощников своих в исполнении государственных обязанностей, столь блистательно награжденных, или причине политической, на которую указано жизни Бибикова: но в том и другом случае поступок сей принадлежит истории. Это едва ли не первый пример в своем роде, и, вероятно, он не скоро потерял бы цену единородности своей, если б даже и нравы наши не противились возобновлению подобного примера. О событиях прошедшего не должно судить по нынешним понятиям: потому и нечего нам оправдывать Фон-Визина и товарищей его в принятии благодеяния, которое теперь показалось бы несколько феодальным. Вследствие добровольного и законом утвержденного раздела, на часть Фон-Визина досталось 1180 душ. Такое приращение в имении могло бы составить умеренное благосостояние; но не долго пользовался им новый помещик. Путешествия его, продолжительное лечение, доверенность, оказанная им людям, не оправдавшим оной, неисправность в условленном платеже арендатора, которому отдал он имение свое в аренду, и тяжба, за тем последовавшая, скоро привели дела его в совершенное расстройство. Вероятно, способствовали к тому и род жизни его, довольно расточительный, хлебосольство, разорительная добродетель русского дворянства, и простосердечная беспечность, которая редкому автору дозволяет быть очень смышленым в науке домоправительства. Впрочем, если Фон-Визин не имел, по видимому, большого порядка в практическом хозяйстве, то, по оставшимся после него счетам, запискам и деловым бумагам, оказывается, что на письме он был большой теоретик: бухгалтерия его была в большой исправности! Дело в том, что легче записывать издержки свои, нежели от них воздерживаться, легче вести порядок в счетах, нежели в делах. Замечательно и то (хотя это и часто случается), что состояние его пришло в расстройство именно с того времени, когда было что расстроивать. Поручая, при отъезде своем в 1777 году за границу, дела свои Бакунину, начинает он тем, что, Богу благодарение, я никому не должен. В этом свидетельстве заключается, между прочим, и доказательство честности его. Когда не имел он в виду способов уплачивать долги свои, то в долги и не входил. Напротив, видно, что он еще ссужал тем, чем мог, знакомых своих и был заимодавцем. В доказательство подробностей, в которые входил он по делам своим, выпишем два места, довольно забавные, из памятной записки, оставленной им пред отъездом управляющему своему: «Ходить к П. Ф. С. в месяц два раза, а в ноябре весьма часто, и просить его о выкупе перстня, представляя, что если не изволит выкупить, то потеряет его; ибо я и сам заложил его не в надежные руки (перстень заложен был в 200 рублях)». – «Часто на мою мостовую ставят ворот для выгрузки барок, и тем ее портят. А как в рассуждении сего нет никаких полицейских учреждений, и подрядчики обыкновенно выгружают на мостовой тех людей, кои за себя не вступаются, то прошу гнать по шее подрядчиков, ибо я для них одну мостовую двадцать раз чинить не подряжался».

В сей же записке есть свидетельство нежной и предусмотрительной заботливости его о сестрах своих. Он предписывает, в случае смерти отца своего, посылать им часть из получаемого им жалованья. В пользу незамужних сестер своих отказался он после и от своей части в отцовском наследстве.

Из упомянутой же записки видно, что автор наш в свое время был щеголь. В гардеробном списке его значатся несколько бархатных кафтанов и суконных, шитых золотом, пара платья весеннего бархата, пара перуановая летняя, парчевый шлафрок, тулуп на лисьем меху, клетчатою материю покрытый, и прочее. В домовых уборах, пожитках и добре всякого рода виден пристойный достаток, а в исчислении их мелочная точность. Ничего не забыто – от картин до разломанной вафельной доски!

По духовному завещанию своему оставил он жене все свое благоприобретенное имение; но из того, что мы видели выше, можно заключить, что она, кроме расстройства и тяжбы, ничего после мужа не наследовала. Сбереженное имущество, деньги, дом увлечены были в общий упадок состояния. Пенсия в три тысячи рублей, ассигнованная ему из почтовых доходов, не обращена была по смерти его на несчастную вдову. Фортуна редко имеет обратные действия. Панина уже не было; новые же любимцы ее заботились о себе и о своих, а не об участи предместников своих, Вдова пережила его четырьмя годами в страданиях физических и нравственных, в болезни и в нищете. Мы имели в руках записку ее, которою просит она из крайней нужды дать ей в займы 15 рублей. По счастью ее, Фон-Визин умел оставить по себе друзей, если не в вельможах и в счастливцах, несколько забывчивых, то в смиренных рядах людей, коих память надежнее, потому что она есть свойство сердца, В них вдова его нашла постоянное участие и неизменную услужливость. Семейство Клостермана принадлежит к сему избранному кругу друзей, испытанных временем и случайностию обстоятельств. Впрочем, сама Фон-Визина прекрасными качествами своими, нежною привязанностию к мужу, трогательною покорностию в разных печалях, понесенных ею, и всею участию своею, ознаменованною столькими волнениями и превратностями, была достойна любви, уважения и живейшего сострадания.

Глава X

Личные достоинства Фон-Визина. – Письмо П. Вас. Мятлева. – Литературные связи его с Державиным, Домашневым, Козодавлевым и актером Дмитревским. – Анекдот о Княжнине. – Ал. Сем. Хвостов. – Кн. Горчаков. – Духовные размышления Фон-Визина. – Исповедь. – Размышления по случаю смерти Потемкина. – Истинные заслуги Фон-Визина в литературе. – Слово на выздоровление В. Кн. Павла Петровича. – Действие сего слова на публику. – Благосклонность к Фон-Визину Великого Князя. – Журнал «Собеседник». – Участие в нем Императрицы Екатерины II. – Политические вопросы Фон-Визина. – Ответы на них Императрицы Екатерины II. – Опыты русских синонимов. – Поучение, говоренное в Духов День. – О намерении Фон-Визина издавать журнал. – Общее достоинство Сумарокова и Фон-Визина. – Придворная Грамматика. – Истолкование личных местоимений. – Письмо о плане Российского словаря. – Состязание с Болтиным. – Жизнь Гр. Никиты Ив. Панина. – Выбор гувернера. – Разговор Княгини Халдиной

Все свидетельства, на кои сослаться можно, все предания, сохранившиеся до нас о Фон-Визине, удостоверяют нас, что он был характера приятного, разговора живого и острого, любезности веселой и увлекательной, надежный в дружбе, в поведения прямой, чистосердечный, бескорыстный и незлопамятный. «При самом остром и беглом уме (писал ко мне Петр Васильевич Мятлев), он никогда и никого умышленно не огорчал, кроме тех, кои сами вызывали его на поприще битвы на словах». Он имел много дарований сценических, хорошо передразнивал и читал с большим искусством. Кажется, он в дружеских обществах игрывал, или сбирался играть роль Стародума в своем «Недоросле». Все лица были завербованы; одна роль Скотинина была не замещена. Может быть, не находилось охотников; к тому же и автор искал в актере телесных способностей, приличных сей роли, более материальной, нежели духовной. Наконец встречается он с молодым P., и, любуясь ростом его и широким лбом, восклицает с радостию: «Вот мой Тарас Скотинин!» Впрочем, тут не должно искать эпиграммы, тем более, что Р. был человек остроумный и образованный: это просто был крик артиста. Физиогномия Фон-Визина была значительна и глаза яркости почти нестерпимой. Сию быстроту и знойность глаз сохранил он до конца жизни, уже истощенной и полуувядшей. Мы уже сказали, что он был очень общежителен, любил быть с людьми дома и в гостях, хорошо есть и хорошо кормить. Гастрономические расположения его не ослабли и в болезни: в путевых записках своих всегда отмечал он с рачительностию, где хорошо пообедал или худо поужинал, и по отметкам его видно, что он судил о последнем неравнодушно, и разве только в этом отношении бывал злопамятен. Мы обозрели связи его с сослуживцами; литературные связи его были не менее почетны. Державин, Домашнев, президент академии наук, и сам заслуживший известность приятными дарованиями₎ Богданович, Козодавлев, бывший в последствии министром, но тогда еще скромный искатель счастия у алтарей муз, актер Дмитревский, который искусством и образованностию своею возвысил у нас актерское звание, и еще несколько других литераторов были ему приятели. Жаль, что ничего не дошло до нас из сих бесед, которые, вероятно, особенно Фон-Визин оживлял веселостию своею, комическими рассказами и вспышками беглого остроумия. Можно представить себе, как, мешая дело с бездельем, передавая друг другу надежды свои на успехи русской литературы и вообще народного просвещения, или частные планы свои для приведения сих надежд в исполнение, советовались они между собою, критиковали свои произведения, спорили и соглашались, или, вероятнее, оставались каждый при своем мнении, без злобы смеялись о ближнем и о себе; как в сем дружеском и просвещенном ареопаге судимв были «Водопад» Державина, новый отрывок «Душеньки», «Росслав» Княжнина; как Фон-Визин, долго слушая выходки сего классического Норманца, наконец спрашивает автора: «Когда же вырастет твой герой? он все твердил: Я Росс, Я Росс. Пopa бы ему и перестать рости!» и как Княжнин отвечает ему: «Мой Росслав совершенно выростет, когда твоего Бригадира произведут в генералы!» Или можно себе представить, как, при чтении сатиры на Фон-Визина, в которой он назван кумом Минервы, отражает он стрелу в самого насмешника, и говорит: «Может быть; только наверное покумился я с ними не на крестинах автора». То представляем себе, как, в этой приятельской беседе, в лице Фон-Визина вдруг оживает Сумароков с своею живостию, с своими замашками физическими а умственными: олицетворенный покойник бесится на Тредьяковского, сравнивает строфу свою с строфою Ломоносова, или жалуется на Московскую публику, которая в театре щелкает орехи в то самое время, как Димитрий Самозванец произносит свой монолог. Но, к сожалению нашему, весь ум этих бесед выдохся, все искры остроумия их погасли во мраке забвения! У нас нет говорунов, рассказчиков, нет гостинных рапсодов, передающих веселые предания старины; у вас нет и разговора: карты вытеснили и заступили все другие забавы общежития. Скорее найдет человека, готового вспомнить масти и козыри игры, которая сдана ему была во время оно Фон-Визиным или графом Морковым, нежели острое слово, слышанное им от того или другого. Кто достоин был иметь друзей, тот должен был иметь и неприятелей, или по крайней мере противников. Одна тусклая посредственность остается незамеченною: ни блеск на ней не отражается, ни сана она не отражает от себя блеска, для многих ослепительного. Вероятно, Фон-Визин имел недоброжелателей и на поприще успехов своих по службе; но имена их нам неизвестны. Из литературных противников его всех известнее Александр Семенович Хвостов, выступивший в бой против него с сатирою, о коей мы уже упоминали. Но бой был неравен: броня, которою одет был творец «Бригадира» и «Недоросля», ограждала его от ломких и не всегда острых стрел наездника, более отважного, нежели опасного. Говорят, что сей вызов на брань был началом нескольких перепалок: мы имели в руках ответ прозою, написанный будто бы Фон-Визиным, но не нашли в ней ни веселости, ни замысловатости, свойственных его сатирическому уму, и потому полагаем, что он написан не им, а каким-нибудь бескорыстным и добровольным его защитником. Во всяком случае нигде нет следов, чтобы Фон-Визин под своим именем выходил на полемическое поприще. Кажется, в числе литературных неприятелей его был и князь Горчаков, известный с поэзии нашей сатирами и другими мелкими стихотворениями; впрочем, наравне с Хвостовым, которого превосходил дарованием, он ознаменовал себя более рукописною, нежели печатною славою. По крайней мере, в «Ноэле» его есть куплет и на автора нашего:

«Но только лишь ввалился Фон-Визин, вздернув нос», и проч.

Должно однако ж заметить, что литературные несогласия того времени были не иное что, как рыцарские поединки, в которых действовали одним законным и честным оружием; тогда искали торжества мнению своему, хотели выказать искусство свое, удовлетворять некоторой воинственной удалости ума, искавшего, в подобных сшибках случайностей, гласности и блеска. По вышеприведенному замечанию, что у нас тогда было более аматёров, нежели артистов, следует, что и в сих распрях выходили друг против друга добровольные, бескорыстные бойцы, а не наемники, которые ратуют из денег, нападают сегодня на того, за которого дрались вчера, торгуют равно и присягою и оружием своим, и, за бессилием своим в бою начистоту, готовы прибегать ко всем пособиям предательства. Убегая с открытого поля битвы, поруганные и уязвленные победителем, они не признают себя побежденными; если стрелы их не метки и удары не верны, то они имеют в запасе другое оружие потаенное, ядовитое, имеют свои неприступные засады, из коих поражают противников своих наверное. Сей язвы литератур и обществ, которые их терпят потому, что и в Божием творении пресмыкаются ядовитые гады, и следовательно нужны в общем плане создания, к счастию и чести своей, не знала старинная литература наша.

В последние годы жизни своей Фон-Визин охотно обращался к духовным размышлениям и не стыдился смирения в раскаянии своего: напротив, он любил обнаруживать оные. «Исповедь» его и размышления по случаю смерти Потемкина носят живые отпечатки сего расположения. Рассказывают, что уже в болезненном состоянии своем, сидя однажды в Московской университетской церкви, говорил он университетским питомцам, указывая на себя: «Дети! возьмите меня в пример: я наказан за свое вольнодумство; не оскорбляйте Бога ни словами, ни мыслию!» В доказательство, что сие смирение духа не было в нем ни ханжеством, ни робким унынием, должно прибавить, что он и в самое то время сохранил по возможности живость мыслей и веселость разговора. Вероятно даже, что и некоторые из мелких сатирических статей его принадлежат сей эпохе.

Нет сомнения, что истинные заслуги Фон-Визина в литературе основаны на двух комедиях его. Переводы его заслуживали внимания от современников: ныне они могут быть любопытны для исследования языка, для изучения переворотов, последовавших в истории Русского слога; могут служить поощрением и уликою нынешним писателям, слишком пренебрегающим переводами, которых впрочем не заменяют они оригинальными творениями. Многим писателям должно верить на слово, что они писатели. Кто-то выдавал себя за музыканта. «Да вы сами играете ли на каком-нибудь инструменте?» спросили его. – «Нет, отвечал он: но дядя мой сбирался учиться играть на флейте!» – У нас иной литератор в правах своих с родни этому дяде и племяннику. Фон-Визин был, напротив того, писатель довольно деятельный, не смотря на то, что у него много временя было отнято службою, путешествиями и болезнию. И самые отдельные, так сказать беглые, сочинения его достойны замечания. Одно из первых в этом роде, по старшинству времени, есть «Слово на выздоровление Великого Князя Павла Петровича», говоренное в 1771 году. Болезнь Наследника и единого преемника Русского престола была в то время не только общею горестию, но в важною государственною опасностию; выздоровление же его было залогом спокойствия и радостию отечества. Участвуя в общем торжестве, Фон-Визин участвовал еще и в частном, столь близком сердцу графа Панина, царственного наставника. Слово сие читано было с жадностию и восхищением от одного конца России до другого. Впечатление, произведенное им, было так сильно, что И. И. Дмитриев, спустя более пятидесяти дет, помнил наизусть начало сей речи, слышанной им в детстве на семейном чтении. Конечно, успех сего творения много заимствовал от обстоятельств и сочувствия, с которым делили радость автора; силы, красноречия, движений, ораторского достоинства в нем мало, но вообще оно написано хорошо. Слог его не имеет тяжелой плодовитости и академической напыщенности слога Ломоносова: он приближается уже несколько к общему слогу. Может быть, слуху, в то время еще не очень опытному, нравились в сии стихотворческие накладки, которыми облепливал он свою прозу: вот образчики этому. Обращаясь к России, говорит он: «Велико счастие твое, но и напасть ужасная грозила. Воспомяну о ней, да больше ощутим, колико Небеса Россию защищают». Чем это не стихи из Россияды? Между тем встречается в сей речи и достоинство мыслей, которое никогда не стареется. «Любовь народа есть истинная слава Государей. Буди властелином над страстями своими, и помни, что тот не может владеть другими со славою, кто собой владеть не может. Внимай единой истине и чти лесть изменою. Тут нет верности к Государю, где нет ее к истине». Упомянем здесь, что Его Высочество, и в детстве своем и после, весьма благоволил к своему панегиристу, часто допускал его к себе до самой его болезни, и совершенно разделял с наставником свои чувства благосклонности и уважения к нему.

Во всеобъемлющей заботливости своей о прививках просвещения, Екатерина, подобно Петру, соображаясь с веком и полом своим, не оставляла без внимания ни одного средства размножать у нас успехи образованности, приохочивать к ним общество и дать умам благонамеренное направление. Можно сказать в сем отношении, что как Петр был плотник и преобразователь, так Екатерина была законодательница и журналист. «Собеседник» – ее Саардам. Сие периодическое собрание, изданное в 1782 году под руководством председательницы академии наук, княгини Дашковой, оживляемо было Венценосною Сотрудницей не одним только покровительством, но и деятельным участием. Нельзя без особенного внимания, без благодарности, без живейшего ощущения различных чувств, читать и ныне сей памятник золотого века литературы нашей. Рассматривая его в отношении чисто изящном, найдем в нем соединение имен, коими наиболее гордятся летописи словесности нашей, – Державина, Хераскова, Богдановича, Княжнина, М. Н. Муравьева, Капниста. В отношении умозрительном сие издание не менее, если не более, замечательно и важно. В сравнении с ним, многие из современных журналов наших не более, как ученические упражнения в словесности, и то еще под руководством учителя, плохо знающего свою грамоту. Фон-Визин был также одним из соучастников его. Опыты Русских синонимов и Поучение говоренное в Духов день и Вопросы его «Собеседнику», возбудившие, так сказать, политическую полемику его с Императрицею, любопытны и занимательны до высшей степени. В сем последнем произведении (должно сказать без лести к царственной тени) превосходство не на стороне автора нашего: Екатерина уже и тем победила противника своего, что, не отклонившись от состязания с ним, отвечала на вопросы его, из коих некоторые могли казаться довольно неуместными. Если Фон-Визин в вопросах своих оказал смелость, то повинное письмо его, по сему случаю писанное, умно и благородно.

Несколько лет после сего Фон-Визин и сам собирался издавать журнал. Намерение его не состоялось; но до нас дошло несколько статей, приготовленных им для сего журнала. Кисть творца «Недоросля» оказывается во многих из них. Повторяем сказанное нами: Сумароков и Фон-Визин одни у нас живописцы нравов, одни умели владеть веселою прозаическою сатирою. Первый оригинальнее, заносчивее, карикатурнее; он смешит нас чистосердечною досадою своею, потому что ничего нет забавнее сердцов человека, который сердится сатирически. В другом также много веселости, но более приготовления, более замысловатости. Один забавляет нас как человек, в котором все комическое:– ум, голос, ужимки и движения; другой как искусный говорун, который достигает цели своей одним даром слова, игривостью выражений, так сказать ударением голоса, придающим особенную физиогномию самым обыкновенным словак. Общее достоинство Сумарокова и Фон-Визина есть следующее: они не вымышляли нравов, не были живописцами наобум, но между тем и не списывали лиц и картин, в коих нечего было схватить живописного. Ныне развелись у нас живописцы нравов от журнальных статеек до романов. Каждый журнал имеет своего юмориста, как в старину каждый дом имел своего крепостного шута или, еще вернее, своего доморощенного карлу. Но что узнает потомство по картинам нынешней школы, не заклейменным отпечатком современным, не расцвеченным ни живостью лиц, ни верностью костюмов? Картины прежних художников писаны масляными красками, не теряющими от времени яркости своей: ныне пишут пастельными, которые стираются под рукою самого художника. Одно заимствовали новейшие у предместников своих, – местоположение их сцены и колорит действующих лиц. Но и тут оказался недостаток их соображения. Простаковы, Дурыкины, подьячие и тому подобные лица были оригиналами той эпохи и требовали красок, им свойственных. Ныне должно искать оригиналов в сфере более возвышенной: пороки, дурачества наши равно ненавистны, равно смешны, но наружность их, так сказать, благороднее и требует красок более резких, оттенков более нежных. Фон-Визин и Сумароков, со всем умом своим, если б жили в наше время, но не перенесли бы выше своей палитры и кисти, то в они писали бы для одной черни. Чего же ждать от новейших, которые не имеют ни тени их ума, ни искры их веселости? Похождения их по передним и далее, но все не до внутренних и чистых покоев, им недоступных, писаны разве для одних лакеев, но и тут без пользы. Фон-Визин показал пример, как писать нравственные и сатирические статьи для простолюдинов. Его «Поучение» статья образцовая в своем роде. Оно не по направлению своему, совершенно чуждому политики, но по искусству в отделке и по принаровке к понятиям простонародным, подходит к лучшим памфлетам Куре, знаменитого виноградаря. В «Придворной Грамматике» много остроумия, но есть несколько и натяжек. Хотя в письме Стародума и сказано, что идея сочинения сего есть совсем новая, но вероятно, что первая идея его принадлежит Сумарокову, написавшему «Истолкование личных местоимений: я, ты, он, мы, вы, они». Любопытно сравнить сии две статья для поверки определений, выше приведенных о сатирическом искусстве обоих писателей. Очень забавно говорит Сумароков: «В брани относится отрицание ко второму лицу единственного числа, например: ты человек нечестный; из чего следует иногда пощечина; но то уже касается до тропов».

«Письмо о плане Российского Словаря» отличается большим искусством в критике и эпиграмматическим остроумием. Нельзя беспрекословно согласиться со всеми замечаниями автора, например, что все пословицы, где есть Сенюшки и Фили, весьма низки умом и выражением, и желательно, чтоб они вовсе были забыты; как будто пословицам, сим апофегмам народным, должно иметь склад и чопорность академических фраз, или щегольство светских приветствий! Но, не смотря на то, сей критический отрывок весьма замечателен: в нем автор входит в состязание с другим знаменитым критиком, Болтиным. Жаль, что неизвестны нам подлинные примечания Болтина на план Словаря Российской Академии. Сии критические взгляды на язык народа весьма драгоценны, особливо у вас, где вообще все более или менее говорят понаслышке. Нельзя не пожалеть также о краткости написанной Фон-Визиным «Жизни графа И. И. Панина»; но и в настоящем виде прочтешь ее не без участия, с уважением к государственному мужу и с благодарностию к признательному биографу. Нам сказывали за верное, что автор написал эту, «Жизнь» первоначально на французском языке. Читая ее в рукописи одному из своих приятелей, заметившему неверность в какой-то подробности, он сказал ему, что тут неверность умышленная, дабы приписали это сочинение иностранцу. Достоверно то, что сей биографический отрывок в первый раз показался в печати на французском языке; переведенный с него, он напечатан в 1787 году Иваном Ивановичем Дмитриевым, не знавшим, что он переводчик Фон-Визина; а автоперевод, напечатанный ныне, отыскан уже после в бумагах покойного Фон-Визина. К сему отделению сочинений его можно причислить и «Выбор гувернера» комедию в трех действиях, которая не была и не может быть на театре за совершенным недостатком действия. Читая ее, можно подумать, что она служила основанием «Недорослю»: но между тем известно, что она написана после. Странно, что автор подражал в ней самому себе и подражал слабо. Но и в сем произведении, как далеко ни отстоит оно от двух прежних комедий, и даже от «Разговора у княгини Халдиной» и других нравственно-сатирических очерков его, пробивается иногда дарование Фон-Визина. По времени оно из самых последних, а может быть и последнее сочинение автора, уже приближавшегося к концу страдальческой жизни своей: в этом отношении оно драгоценно. Рассматривая автора сих отдельных статей со стороны нравственной и философической, должно указать с уважением, что он везде руководим был просвещенным патриотизмом: благонамеренные виды его на некоторые запросы высшей гражданственности показывают, что он размышлял об устройстве и потребности общества, обращал внимание на исследование предметов, которые вообще были еще довольно чужды современным ему писателям; одним словом, он оправдал и подтвердил примером своим сказанное им, что «таковая свобода писать, каковою пользуются ныне Россияне, поставляет человека с дарованием, так сказать, стражем общего блага». Понимать таким образом, и согласно с понятием исполнять свою обязанность, есть лучшая похвала писателя монархического, писателя гражданина и патриота. Фон-Визин заслужил ее в полной мере.

Глава XI

О поэтическом таланте Фон-Визина. – Переводы его в стихах: Альзира, Корион, перевод комедии Грессета: Сидней. – О комедии в стихах: Безбожник, сочинение Хераскова. Матюшка разнсчик. – Послание к Ямщикову. – Смерть Авеля, перевод поэмы Геснера. – Две сцены из двух комедий, из коих первая без имени, а вторая «Добрый наставник». – Мнение об избрании пиес в «Московские сочинения». – Отрывок перевода из Илиады. – О вольности французского дворянства. – О пользе третьего чина. – Рассуждение о третьем чине. – Адам Васильевич Олсуфьев. – О переводе Тацита. – Политическое сочинение. – Немилость Императрицы

Зная, по признанию самого автора, что стихотворческие занятия были для него поистине головоломны, то есть, стояли ему сильной головной боли, нельзя не пожалеть, что он, назло природе своей потерял много времени и здоровья на переводы двух драматических творений. Голова его не имела свойства Юпитеровой, и поэтическая Минерва не была для него дочерью Мигрены. 0 переводе «Альзиры» и говорить нечего: это ученический опыт, как и сам называет он его, и опыт неудачный. В «Корионе», переводе комедии или драмы Грессета «Сидней» стих несколько тверже и правильнее; но все нет следов дарования стихотворческого. Самый выбор несчастлив, или слишком смел. Драма Грессета слаба вымыслом и действием: все достоинство ее в слоге. Герой ее, Сидней, недовольный жизнью, собою и другими, мнимо обманутый, мнимый несчастливец, решился на самоубийство; но благодетельным обманом слуги своего выпивает, вместо приготовленного яда, какой-то безвредный напиток, и остается очень доволен своею неудачею. Это напоминает французский фарс «Отчаяние Жокриса», который также вместо яда выпивает вино, и напивается пьян. У Фон-Визина Корион еще смешнее Сиднея. После слов его (коих нет у Грессета):

Я вижу вечну ночь, отверзлись двери гроба… Немеютъ члены все… кровь стынет… меркнет свет…

изобличается он в излишней силе воображения своего услужливым Андреем, который объявляет ему:

Благодарите вы Всевышнего десницу: Вы выпили не яд, но выпили водицу.

Сии стихи, осмеянные Хвостовым в сатире его, смешны, но самое положение Кориона еще смешнее. Должно однакож заметить, что как стихосложение «Кориона» ни плохо, но все не хуже оно драматических стихов «Безбожника», комедии Хераскова, и других комедий той же эпохи. До Княжнина не было у нас комедий в стихах; едва ли было и после. Впрочем, и здесь Фон-Визин имел над неудачными совместниками по стихотворству превосходство умного человека: он не отдавал драматических стихотворений своих ни на сцену, ни в печать. Но благоразумное смирение его не было уважено потомством. Не за долго пред сим в одном журнале напечатан «Корион» в виде любопытной находки, а эта находка, давно в рукописи всем известная старина, не внесена была издателями в полное собрание сочинений Фон-Визина потому, что не могла служить ни к чести автора, ни к удовольствию читателей. Мало того, что напечатан «Корион»: к нему приделан еще новый конец, искажающий совершенно мысль Грессета и основный план комедии его. Напрасно сказано в журнале, что в рукописи Фон-Втзина не отыскан конец перевода. Перевод, как и подлинник, оканчивается следующими стихами слуги Андрея:

«Не должно никогда так светом нам гнушаться; Мы видим каково со светом расставаться: Хоть в жизни много нам случается тужить, Однако хочется поболее пожить».

В Словаре Новикова упоминается о стихотворении Фон-Вязина «Матюшка разнощик». Не смотря на все разыскания наши, мы никаких следов его не отыскали. Жаль, если оно было в роде «Послания к слугам». В оставшихся после него бумагах нашли мы начало «Послания к Ямщикову», которое, вероятно, было окончено и подало повод к сатирическому посланию Хвостова. Приводим его к сведению любопытных.

Послание к Ямщикову

Натуры пасынок, проказ ее пример, Пиита, философ и унтер-офицер! Ограблен мачихой, обиженный судьбою, Имеет редкий дар – довольным быть собою. Простри ко мне глагол, скажи мне свой секрет: Как то нашлось в тебе, чего и в умных нет? Доволен ты своей и прозой и стихами, Доволен ты своим рассудком и делами, И, цену чувствуя своих душевных сил, Ты зависти к себе ни в ком не возбудил. О чудо странное! Блаженна та утроба, Котора некогда тобой была жереба! Как погреб начинен и пивом и вином, И днем и нощию объятый крепким сном, Набивший нос себе багровый, лучезарный, Блажен родитель твой, советник титулярный! Он, бывши умными очами близорук, Не ищет проницать во глубину наук, ……………….. ……………….. Не ищет различать и весить колких слов. Без грамоты пиит, без мыслей философ, Он, не читав Руссо, с ним тотчас согласился, Что чрез науки свет лишь только развратился, И мнит, что………….. Блаженна, что от них такой родился плод, Который в свете сем восстановит их род. (Окончание не отыскано).

Еще нашли мы начало перевода его Смерти Авеля, поэмы Геснера, начисто рукою Фон-Визина переписанное, почему можно полагать, что и вся поэма была им переведена, и две сцены из двух комедий (первая безыменная); приводим и их потому, что здесь есть Фон-Визинский отпечаток, и в доказательство, что исправление русского воспитания было постоянною целию автора почти во всех произведениях его.

КОМЕДИЯ.

Действующие лица:

Простосерд,

Ненила, жена его.

Молодой Простосерд.

Зинада, жена его.

Безчест.

Юлия, дочь Простосерда.

Стародум, друг Простосерда.

Слуга.

АКТ 1-й.

СЦЕHА 1-я.

Театр представляет комнату, в которой Простосерд сидят за столом и рассматривает книги в тетрадях. Невила, Юлия.

Ненила.

Не знаю, батюшка, на кой черт ты столько книг покупаешь всякой день; только деньгам перевод. Легкое-ль дело. Теперь три поставца битком набито.

Простосерд.

Как-же быть, Ненилушка! У всякого своя охота. Я люблю читать книжки; для того их и покупаю. Пока глаза есть, стану читать, а как глаз не будет, и читать перестану.

Hенила.