Помоги проекту - поделись книгой:
«Главный» в их условиях звучит, конечно, смешно, так как других врачей в больнице нет. Правда, по штатному расписанию полагается ещё два врача и каждую осень прибывают по направлению институтов молодые специалисты, но с весенними паводками их уносило обратно в большие города. Чему-чему, а как сбежать с Крайнего Севера на законных основаниях — замужество, престарелые родители, слабое здоровье, да мало ли ещё можно найти причин, — некоторые научились. Свои права усвоили куда лучше, чем обязанности. На Виктора Ивановича из-за таких первое время тоже смотрели искоса, прикидывали, надолго ли задержится. Полагали, что если не сам, то жена уж наверняка утащит обратно в Ленинград. И только когда минуло два года, окончательно признали своим.
Дверь в кабинет приоткрылась.
— Кажется, стихает, Виктор Иванович, — сказала вошедшая медсестра. Ларин прислушался. Действительно завывание ветра стало тише, но в глазок, проделанный дыханием в заиндевевшем стекле, видна сплошная снежная круговерть.
— Не очень-то стихает, Наташенька.
— Нет, сила ветра уже не та, не волнуйтесь. Скоро нас сменят.
Виктор Иванович улыбнулся. Эта девочка, недавно прибывшая из Красноярского медучилища, вскоре стала его правой рукой. Вот и сейчас беспокоится не о себе, а о нём, понимая, как в такой день его ждут дома. Сквозь вой пурги послышался какой-то посторонний звук. Виктор Иванович и Наташа настороженно прислушались. Да, сомнений нет — снаружи кто-то стучал в занесенную снегом дверь.
— Вот вам и смена, — сказала Наташа. — Не иначе Анатольевич пробился.
Когда с помощью всего наличного штата больницы и ходячих больных удалось наконец справиться с заваленной сугробом дверью, в неё действительно в клубах снега ввалился фельдшер Фёдор Анатольевич Новиков. Коренной северянин, он один из всех сотрудников мог решиться в такую пургу одолеть полтора километра пути, отделявшие его дом от больницы. Стряхнув снег с заячьего треуха, оборвав льдинки, наросшие на бровях и усах, старый фельдшер уважительно обратился к главврачу:
— Честно говоря, Иваныч, с полпути чуть не повернул обратно. На одной злости дошёл. А вчера, ты уж извини, никак было. Сейчас легче, не так метёт. Через час-другой и вовсе распогодится.
Заметив недоверчивую усмешку на лице Ларина, добавил:
— Сам увидишь. А сейчас бери мои лыжи — и домой. Тебе близко. А ты, стрекоза, — обернулся он к Наташе, — ложись поспи. Пока тебя не сменят, один управлюсь.
Когда фельдшер отогрелся, Виктор Иванович обошёл с ним палаты, сделал необходимые назначения и, взяв лыжи, вышел на улицу. Пурга словно поджидала его: закружилась вокруг, завихрилась, забросала лицо хлопьями колючего снега. С трудом забравшись на сугроб, Ларин надел лыжи и направился напрямик к дому на соседнюю улицу — заборы не помеха, снега навалило выше их, по самые крыши присевших домов. У крыльца дома Виктор Иванович нашёл деревянную лопату и принялся разгребать снег. Это не составило большого труда — снег был пушистый и поддавался легко. Скоро дверь полностью освободилась. Она, как всегда, оказалась незапертой. Этот порядок он установил с первого дня: заходи каждый кому нужно. На то он и врач. И он же раз и навсегда запретил лгать, что нет, мол, дома, даже если только-только прилёг после ночного дежурства. Тихо открыл дверь в сени. Хорошо смазанные петли даже не скрипнули. Из комнаты полыхнуло теплом, уютом, слышался голос жены Ольги:
— Ну, скажи: ма-ма, ма-ма.
В ответ звучал заливистый детский смех. Сын. Петька. Сибиряк растёт.
— Хоть и пурга, а ждали тебя, ждали, — после первых объятий и поцелуев сказала Оля. — Ну, с днём рождения! Есть будешь?
— Быка съем!
Ведь может быть такая радостная минута — с сыном на коленях, за праздничным столом. Рядом счастливая, любящая жена. Скажи кому-нибудь, что это главный врач больницы, — не поверят. В тренировочном костюме, сбросив с себя все дела и заботы, Виктор Иванович был похож на большого мальчишку. Жена так и звала его с сыном: «Мои мальчишки».
За окном посветлело. Пурга, бесновавшаяся почти трое суток, внезапно стихла.
— Наконец-то, — облегченно вздохнула жена. — Думала, и конца не будет. Трудно даже представить, что в средней полосе весна в разгаре, сирень цветёт. На юге урожай убирают, а у нас пурга, морозы..
— Ничего. Скоро и у нас зацветёт. Люблю Север. Здесь вся жизнь полной чашей. Зима так зима, не то что в Питере: на Новый год дождь может пойти, а Первого мая на демонстрации попадёшь под мокрый снег. Здесь весна хоть и короткая, зато бурная, без раскачки.
Дверь без стука раскрылась, и в проеме предстала собственной персоной баба Маня, чем-то похожая на фельдшера Новикова, только чином пониже, санитарка. И Виктор Иванович, и Ольга сразу поняли — эта не «здравствуйте» пришла сказать. Конец празднику, который и начаться-то не успел.
— Анатольич кличут, — и не думая здороваться, сказала баба Маня. — Велели быстро собираться, — строго, уже явно от себя добавила она, увидев главного в сугубо домашнем виде.
— Что случилось? — отодвигая тарелку с супом и передавая сына жене, спросил Виктор Иванович. Перехватив огорчённый взгляд жены, попытался успокоить:
— Спасибо за обед, Оленька. Наелся, как удав, на неделю хватит.
— Ну так что? — снова спросил санитарку.
— Нанаец приехал.
— Что с ним?
— Не знаю. Анатольич скажут.
Понимая, что больше от бабы Мани ничего не добьешься, Ларин стал одеваться.
— Надолго? — спросила жена, и сама улыбнулась бессмысленности вопроса.
На улице оглушила тишина. Такая бывает только после долгой пурги. Снег лежит голубоватой пеленой. В небе сполохи северного сияния. И ни дуновения ветерка, ни звука.
Около больницы стояли широкие нанайские лыжи, подбитые оленьей шкурой. Это не чета городским, которые в сравнении с нанайскими кажутся игрушечными, для катания ребят с горки. Нанаец сидел в коридоре больницы. Как только открылась дверь, он встрепенулся было, но, скользнув по молодому врачу безразличным взглядом, снова уставился на входную дверь.
— Пришёл, пришёл, иди, — затормошил нанайца тут же появившийся фельдшер, указывая на дверь кабинета, за которой скрылся Ларин. Уловив недоверие в глазах посетителя, Новиков заговорил с ним по-нанайски:
— Не смотри, что молодой. С дипломом, с головой и руки золотые. В самом Ленинграде, где Ленин революцию делал, учился. Потому у нас и самый главный доктор. А я только его помощник. Иди скорей, чего еле ногами двигаешь, человека ждать заставляешь.
Нанаец вслед за фельдшером вошел в кабинет и остановился в дверях. Белый халат, который Ларин успел надеть, заметно возвысил его авторитет в глазах посетителя. Этот немудрёный атрибут, хочешь не хочешь, вызывает уважение, а порой и страх. На приветствие врача нанаец только наклонил голову. Виктор Иванович сразу перешел к делу:
— Что болит?
— Однако, жена больно болеет.
— Где она?
— Дома.
— Почему не привезли?
— Не дойдет. Болит больно. Спать не может, есть не может, лежать, однако, не может.
— Где вы живете?
— Там, — махнул нанаец рукой.
Ответы ничего не прояснили, и Ларин выразительно посмотрел на фельдшера, понимая, что тот, прежде чем вызвать его после трехсуточного дежурства, досконально всё выяснил. Новиков не заставил себя просить.
— Это Ходжер. У него трое детей. Я в своё время всех принимал. Жена всегда была здоровая. Что приключилось, не пойму — говорит, болит живот. Со вчерашнего дня. Может, пищевое отравление, а может, аппендицит. Его разве поймёшь.
— Чего же сразу, как заболела жена, не пришёл? — раздражённо спросил врач и осёкся. Вспомнил недавнюю пургу.
— С утра идёт. Если бы пурга не сломалась, до сих пор еще шёл бы.
— А где они живут?
— На том берегу залива. В колхозе имени Ильича. Он охотник знатный. А дом его километрах в десяти отсюда.
Виктор Иванович знал эти места. До колхоза, если напрямую, по льду залива, километров пятнадцать будет, а если берегом, то и того больше. Но ничего не поделаешь — надо идти. Санитарный вертолёт не вызвать. Ларин на всякий случай снял телефонную трубку и тут же положил обратно. И леспромхозовской рацией не воспользуешься — слабосильная, обслуживает только свои участки. Лошадь, олени, собаки по такому рыхлому снегу не потянут.
— Сумку, — сказал он фельдшеру. Тот, показав нанайцу большой палец, вышел из кабинета и сейчас же вернулся с медицинской сумкой.
— Сумку ты понесёшь, — не замечая, что подражает голосу главного врача, сказал он нанайцу. Ларин не возражал — неизвестно ещё, что предстоит, поэтому надо поберечь силы.
До берега добрались быстро, но на заливе пробитая нанайцем лыжня сразу пропала. Незаметный в поселке ветерок на открытом месте гнал сильную позёмку, заметал следы. Ходжер шёл первым. Шёл без палок, с медицинской сумкой в правой руке. Со стороны его движения выглядели неторопливыми, но Виктор Иванович с трудом поспевал за широким шагом нанайца. Если бы не усталость после трёхсуточного дежурства, лыжный поход даже в такую погоду был бы в удовольствие. Не так часто сейчас удаётся вставать на лыжи. Смешно, но факт: и в детстве, и позже, в студенческие годы, Виктор Ларин с лыжами, аккуратно зачехлёнными брезентом, садился с ребятами в электричку — и ехали куда-нибудь на Карельский перешеек искать снег. А здесь, где можно кататься чуть ли не выйдя из дома, всё как-то не получается. Даже не вспомнить, когда последний раз надевал лыжи не по делу, а просто так — покататься.
Часа через полтора показалось наконец долгожданная деревня — с десяток труб, дымящих прямо из снежных холмов.
— Здесь моя живёт, — остановился у крайнего дома Ходжер. Вслед за хозяином Виктор Иванович вошёл в дом. С удовольствием приложил руки к горячему стояку печки. Ходжер скрылся в другой комнате, откуда послышались голоса, но о чём там говорили, Ларин, до сих пор не освоивший как следует нанайского, не понял. Он достал из сумки полиэтиленовый мешочек, в котором лежал аккуратно сложенный, накрахмаленный халат. Это было его правилом — входить к больному только в медицинском халате. Пока он тщательно мыл руки над умывальником, появился хозяин. По выражению его лица было видно, что он удовлетворен приготовлениями врача. Кивнув Ходжеру на сумку — руки были хотя и не стерильные, но во всяком случае чистые, — Виктор Иванович вошел в комнату. Разом охватил всё: чинно сидящих на лавках стариков — видимо, родителей больной или ее мужа, двух девочек и мальчика лет десяти, телевизор, работающий на приглушенной громкости, и главное — женщину, лежавшую на кровати у стены. Только заострившиеся черты лица говорили о её страданиях — ни крика, ни стона, ни гримас боли.
Виктор Иванович уже знал и высоко ценил мужественность женщин вообще, местных в особенности. Он сел на край кровати, достал из сумки термометр, хотя частый пульс, испарина, капельки пота, выступившие на лбу, без всякого термометра говорили о высокой температуре.
— Выйдите, я осмотрю больную, — попросил врач. Все встали и, не говоря ни слова, пошли на кухню.
— Вы мать? — задержал Виктор Иванович пожилую женщину.
— Моя мама, — подсказал Ходжер.
— Останьтесь.
Та так же молча села на прежнее место.
— А вы тоже оставьте нас, — повернулся Виктор Иванович к хозяину, продолжавшему стоять за его спиной. Когда дверь за ним закрылась, врач принялся осматривать больную. Уже при пальпации стало ясно, что дело не в пищевом отравлении: печень резко увеличена, прощупывается неестественно раздутый желчный пузырь. Каждое прикосновение в этом месте вызывает сильную боль. Холецистит. Да ещё, похоже, гангренозный, с перитонитом. Термометр подтвердил — 38,5. Необходима срочная операция. Как быть? Больная-то нетранспортабельна. Но и оперировать здесь, на месте, совершенно исключено.
— Нужно везти в больницу. Сейчас же. И без тряски, — позвав мужа, сказал врач. — Оперировать буду, иначе может быть поздно.
Ходжер задумался. Молчал и Виктор Иванович — пусть лучше дольше подумает, но чёетче выполнит его распоряжение. Хозяин помялся, затем решительно вышел из комнаты, что-то коротко сказал детям и отцу. Те сразу стали одеваться. Хлопнула входная дверь. Ходжер вернулся.
— Повезем, однако, на нартах. Быстро повезем. Как олени повезём. Оленю не пройти — сами повезём.
— Хорошо. — В этом вопросе Ларин мог полностью положиться на хозяина. — Только укутать надо потеплее.
— Сделаем, доктор.
Виктор Иванович снова занялся больной, подсознательно отметив, что нанаец впервые назвал его доктором.
— Умница моя, — сказал врач, положив руку на влажный горячий лоб. — Потерпи ещё немного. Сейчас я сделаю укол, станет полегче. — Он достал стерилизатор, вынул шприц, стал выбирать ампулы. — Мы отвезём тебя в больницу, и там я тебя вылечу. Поедем в больницу?
Никакого согласия, никаких возражений. Сделав уколы — обезболивающий и сердечный, Виктор Иванович вместе со свекровью принялся одевать больную. Обрадовался поданному Ходжером спальному мешку из собачьего меха.
Когда муж на вытянутых руках вынес жену из дома, у входа стояли покрытые оленьей шкурой нарты. Положив на них жену, Ходжер пристегнул ее к нартам широким ремнем. Врач просунул под ремень руку — хорошо, не давит и не упадёт. На снегу лежали три прикреплённые к нартам постромки. Около них незнакомый нанаец на лыжах и отец Ходжера. Перехватив протестующий взгляд врача, Ходжер стал оправдываться:
— Больше, однако, никого нет в деревне. На охоте, а кто рыбу ловит. Пурга — не вернулись.
— Но старику не под силу такой путь!
— Так сам, однако, говорил: быстрее надо.
— Он скорости не прибавит. Только своё здоровье подорвет. Ещё его везти придется.
Ходжер посмотрел на сгорбленную фигуру отца.
— Однако, правда.
— Я сам помогу, — сказал Виктор Иванович.
— Нет, доктор, ты потом своё дело делай, — запротестовал тот, отвязал третью постромку и, прищёелкнув языком, сказал что-то отцу. Старик снял лыжи и подал врачу.
— Однако, бери, — отклонил его возражения Ходжер. — На них легче. А твои я потом привезу.
Старик что-то сказал невестке, пожал врачу руку, и нарты, запряжённые двумя мужчинами, тронулись с места.
Все сборы заняли не более двадцати минут. «Поистине скорая помощь», — подумал Ларин, стараясь не отставать от быстро скользивших нарт. Сумерки незаметно перешли в ночь. Прямо над головой повисла по-настоящему большая в этих местах Медведица.
Шли медленнее, чем хотелось врачу, но быстрее, чем было возможно. В трудных местах он помогал, подталкивая нарты сзади. Два раза пришлось перетаскивать их на руках через нагромождения торосов. Виктор Иванович не чувствовал усталости. Ничего удивительного: подготовленный нервным напряжением, желанием спасти человеческую жизнь, он шёл на «втором дыхании». Время от времени освещал фонариком лицо больной. Видя осознанный взгляд измученных болью глаз, успокаивался. Когда, по его подсчётам, прошли примерно половину пути, больная застонала. Виктор Иванович крикнул мужчинам. Нарты остановились.
Он засунул руку в спальный мешок, попробовал пульс. Слабый и учащёенный. Требовалось хоть немного снять боль, поддержать сердце. Более неподходящие для этого условия придумать трудно. Нагрев одну руку в спальном мешке, чтобы не окоченели пальцы, другой на ощупь достал из привязанной к нартам сумки шприц, ампулы. Освободив от платья больной часть плеча, сделал укол. Скоро должно подействовать.
Не понимая, отчего доктор, убрав шприц, медлит начать движение, мужчины молча переминались с лыжи на лыжу. А тот, порывшись в сумке, за неимением другой бумаги достал рецепт и что-то нацарапал на обороте простым карандашом. Шариковая ручка отказала — замёрзла паста. Писал кратко, зная, что Новиков поймет:
Подписав по привычке записку, протянул Ходжеру:
— В больницу. Бегом. Отдадите фельдшеру. Идите.
Тот взял записку, но не двинулся с места.
— Ну, как, полегче? — наклонился врач к больной. Та, освещённая карманным фонариком, благодарно прикрыла глаза. Виктор Иванович снял с плеча Ходжера постромки, накинул их себе на плечо. Слегка подтолкнул того в спину.
— Иди, — сказал он, даже не заметив, что перешел на «ты». — Это очень важно для твоей жены. — И, кончая разговор, натянул постромки.
Второй мужчина, так и не сказавший ни слова с самого начала пути, тоже потянул, резко рванул вправо, влево, чтобы сдвинуть с места успевшие примерзнуть полозья, и нарты медленно двинулись по глубокому снегу. Ходжер что-то крикнул напарнику и действительно бегом, как будто не проделывал этот путь в третий раз, заскользил вперед. Расстояние между ним и нартами быстро увеличивалось, и скоро его раскачивающаяся, как маятник, спина растаяла во мраке.
На втором километре Ларин почувствовал, что выдыхается. Хотелось лечь на снег, прямо так, не снимая лыж, освободить хоть на минутку ноющее от постромок плечо. «Тютя. Размазня. А еще главным называешься», — мысленно обругал он себя и, стиснув зубы, налёг на постромки, которые теперь казались сделанными из стального троса. Резкий рывок нарт в сторону чуть не свалил его с ног. Что-то подозрительно затрещало под ним, и левая нога с лыжей оказалась в воде. Когда отъехали от опасного места, Виктор Иванович впервые услышал хрипловатый голос спутника:
— Однако, садись. Снимай лыжу.
Ничего не оставалось делать, как подчиниться. Нанаец сел рядом на снег, стянул со своей ноги валенок, снял меховой носок, похожий на кавказские «ноговицы», и протянул его доктору.
— Одевай, однако, ногу отморозишь.
Виктор Иванович с трудом стащил с левой ноги мокрый валенок, промокший шерстяной носок и натянул меховой. Сразу стало тепло. Теперь и мокрый валенок не страшен — кожаный носок не пропустит воду.
Поделиться книгой: