В тени зелёной беседки

Пока нанаец скалывал лёд с его лыжи, врач подошел к больной. Сердечное начало действовать. Дыхание стало глубже, ровнее. Женщина спала, и это было самым лучшим в её положении.

Двинулись дальше. Отяжелевшие ноги еле переступали, и теперь почти вся тяжесть в буквальном смысле слова легла на плечи нанайца. Наконец впереди мелькнул долгожданный лучик. Ларин вынул свой фонарик, просигналил. Не прошло и нескольких минут, как Ходжер в сопровождении двух назначенных на выписку больных был уже рядом. Первым делом подошел к жене, увидел закрытые глаза и с беспокойством посмотрел на врача.

— Спит, — успокоил тот.

— Фельдшер всё делает, доктор, как ты написал, — сказал Ходжер и снял с его плеча постромки. — Иди по нашему следу. Мы, однако, скоро довезём.

Виктор Иванович кивнул. Оставалось недалеко, больная спит. Сейчас ему важно быть в больнице. Анатольевич своё дело знает и все подготовит, но важно самому отогреться и чуть передохнуть. Не оперировать же трясущимися от усталости руками, держа скальпель сведенными от холода пальцами.

Но нарты, запряженные тройкой и подталкиваемые сзади Ходжером, не отставали. Так все вместе и подъехали к больнице. Свет в окнах операционной говорил, что фельдшер задание главврача выполнил. Не успели нарты остановиться, как появились носилки и больную перенесли в маленькую комнатку, служившую одновременно приемным покоем и сестринской. Виктор Иванович еще отогревал пальцы над электроплиткой, когда в кабинет вошли Ходжер и его спутники.

— Отдыхайте пока. Санитарка поставит вам в коридоре раскладушки. Переночуете у нас, — сказал врач. В кабинет заглянула молоденькая санитарка, зарабатывающая рабочий стаж для поступления в медицинский институт.

— Виктор Иванович, Наталья Дмитриевна уже вымылась, больная подана в операционную.

— Спасибо, Галочка. Мне бы только чашечку горячего кофе.

…В предоперационной его ждала Наташа.

— Успела отдохнуть? — спросил он девушку, намыливая до локтей руки.

— Успела, Виктор Иванович, — улыбнулась сестра. — Как пришла домой, так и завалилась в постель, пока не выудила меня оттуда дотошная баба Маня. А вы как?

Беспокойство Наташи стало понятно, когда из зеркала над умывальником на него глянуло осунувшееся лицо с чёрными кругами под глазами.

— А ты знаешь, кажется, ничего. Как на третьем дыхании.

— Сколько их у вас?

— Чего? — не понял Ларин.

— Дыханий?.. Столько, сколько больных?

Виктор Иванович улыбнулся. Девушка ухватила суть. Это было не только выполнением клятвы Гиппократа, а стало его вторым «я». И действительно, порог операционной переступил совсем не тот человек, у которого там, в безбрежной снежной пустыне, отнимались от усталости ноги. Это был хирург, главный врач больницы, как всегда быстрый, точный, внимательный.

Больная ровно дышала, усыпленная наркозом. Виктор Иванович обработал операционное поле, взглянул на фельдшера, ждавшего напротив с приготовленным зажимом, медсестёр, бабу Маню, застывшую у двери, и произнес ставшее ритуальным: «Приступим».

Наташа подала скальпель. Ларин сделал первый надрез и углубился в операцию. Диагноз, как и следовало ожидать, подтвердился. Опоздай на час-другой — и исход был бы, пожалуй, летальным. Операция длилась уже больше часа, всё шло нормально, как вдруг сестра, дававшая наркоз, сказала:

— Кровь кончается.

Врач поднял голову. В ампуле, из которой в вену больной капала кровь, оставалось на донышке.

— Ещё, — сухо бросил он, не прекращая работы.

— Всё. Последняя ампула. И заменителей нет.

Заметив выступившие на лбу врача капельки пота, сестра марлевой салфеткой вытерла их и добавила в свое оправдание:

— Ещёе третьего дня заказали в ЦГБ, но пурга…

— А доноры?

— С отрицательным резусом нет. Из персонала больницы тоже ни у кого.

«Есть, у одного есть. И сестра это отлично знает».

— Готовьтесь к забору крови, — сказал он сестре. И повернулся к санитарке: — Скажите палатной сестре, пусть быстренько проверит группу крови у мужа больной.

Баба Маня бесшумно скрылась за дверью. Крови оставалось минут на пять. Можно, конечно, поработать какое-то время на физиологическом растворе, но все равно кубиков четыреста ещё надо. Внимание хирурга теперь раздваивалось между операционным полем и пустеющей капельницей.

— У мужа вторая, — доложила возвратившаяся на свой пост баба Маня, — а у другого, — она даже пренебрежительно махнула рукой; — четвёртая.

— Давление падает. — В голосе сестры тревога. Оставался единственный выход, который хирург берег как НЗ. Израсходовать его он мог только при исключительных обстоятельствах. Сейчас они наступили.

— Салфетку, — распорядился врач и кивнул на капельницу. — Физиологический.

Наташа подала стерильную салфетку и тихо предупредила:

— Этого делать нельзя, Виктор Иванович. Вы не сможете довести операцию.

Ларин не ответил. Прикрыв салфеткой операционное поле, прошёел к стоявшему у стены топчану. Медсестра закатала рукав его халата и рубашки осторожно, чтобы не нарушить стерильность. Перехватив руку выше локтя жгутом, протерла вену тампоном со спиртом и, вернувшись к больной, уступила место Наташе.

— Двести кубиков, — сказала Наташа, точным уколом вводя иглу в вену.

— Четыреста, — строго сказал Виктор Иванович. И мягко добавил: — Двухсот не хватит, девочка.

Набрав полную норму, Наташа передала баночку с кровью второй сестре и сделала внутривенное вливание глюкозы и витамина С. Когда хирург вернулся к операционному столу, его кровь уже капала в вену больной, поддерживая начавшую было угасать жизнь. Он чувствовал на себе беспокойные взгляды персонала и старался держаться бодро, хотя давалось это нелегко. И не в его силах было изменить бледность лица, заметную даже на фоне белой шапочки и марлевой повязки.

Операция продолжалась. Когда на живот больной легла идеальная строчка шва, Виктор Иванович отложил иглу. За жизнь ещё предстоит упорная борьба — перитонит есть пери тонит, — но главное позади и сделано не хуже, чем в клинических условиях. Наташа не отрывала восторженного взгляда от радостно-утомлённого лица врача, а тот, облокотившись на стол, склонился над больной. Не верилось, что можно наконец размяться, и не было сил пройти в предоперационную. И тут вместе с каталкой баба Маня привезла новость, способную в этот момент сбить с ног: «Аппендицит».

— Может, обождёт? Может, не срочно? — как за соломинку ухватилась Наташа за первую пришедшую мысль.

— Уже и так давно ждёт, — отрезала санитарка и, смягчившись, добавила: — Анатольич смотрел.

— Почему же раньше не сказали! — раздосадованно воскликнула Наташа.

— А что толку-то? — резонно возразила баба Маня. — Двоих враз даже они, — кивнула она на хирурга, — оперировать не могут. — Бережно с помощью Наташи переложив больную на каталку, спросила в пространство: — Ну, так что, подавать?

— Везите, — распорядился Виктор Иванович.

Ещё сорок минут работы — каких минут и какой работы! — и можно наконец выйти из операционной. Раскладушки, приготовленные по его указанию, стояли аккуратно застеленные особым «почерком» бабы Мани. Те, для кого они были предназначены, сидели в кабинете главврача в тех же позах, в каких он их оставил. На столе сиротливо стояли тарелки с нетронутым ужином.

— Однако, вели своим взять у нас кровь, — встретил врача Ходжер. — Другим пригодится.

— Больная пришла в себя. Состояние удовлетворительное, — спустя час заглянула в кабинет Наташа… Физически усталый, как рабочий после ночной смены, Виктор Иванович ранним утром возвращался домой по ещё пустынной улице, в которой бульдозеры успели проложить дороги-коридоры с высокими, в человеческий рост, искристыми белоснежными стенами. Возвращался удовлетворённый результатами своего труда, не подозревая, что на письменном столе под портретом улыбающегося Мишки лежит такой же белый, как окружающий снег, листок телеграммы.

КОММЕНТАРИЙ

Подвиг. Это гордое, как закалённая сталь, слово во все времена будоражит воображение юных. За ним мужество, сила, беззаветная преданность Родине. Подвиг — это брошенный на фашистские танки горящий самолёт капитана Гастелло и смерть Зои Космодемьянской, простреленная грудь Александра Матросова, закрывшего амбразуру вражеского дзота, и неравная, смертельно опасная борьба комсомольцев-молодогвардейцев с захватчиками. Подвиг — это оружие, изготовленное в тисках блокады умирающими от голода ленинградцами, и поднятые из руин города и сёла, создание космических кораблей и полёт в космос Юрия Гагарина, строительство БАМа и борьба за обильный урожай. Подвиг — это жизнь, целиком, до последнего дыхания отданная Родине, своему народу.

Но подвиг по плечу только морально и физически подготовленному человеку, только тому, у кого дело не расходится со словом, у кого даже в мелочах на первом месте «надо», а не «хочу», и не «потом, когда стану взрослым», а с самого раннего детства…

В этой главе, как и во всей книге, нет вымысла. Изменены только фамилии. Галину Князеву — «королеву стройки» — вы и сегодня можете увидеть на кране. Учит молодежь труду и уму-разуму Олег Титаренко, возводит дома со своей бригадой Александр Гаврилов. Лечит людей Виктор Ларин. На могиле Михаила Николаева вскоре будет установлен памятник — смятая кабина его автомашины с рухнувшей на неё гранитной стрелой крана. Как раньше на могилах лётчиков — пропеллер самолёта…

У этих людей в юности была своя беседка, были, к сожалению, и свои нелады с законом — слов из песни не выбросишь. Но они сумели их преодолеть. И стали настоящими Людьми, с большой буквы. И разве не такими могли и должны были вырасти ребята, о которых написаны остальные главы книги?

Жизнь сплетена из мгновений. И распоряжается ими не случай, а сам человек. Упустил — и что-то потерял для себя, может быть, самое важное, самую суть…

Глава II

«МЕЛОЧИ»

Преступлением признается предусмотренное Особенной частью настоящего Кодекса общественно опасное деяние (действие или бездействие), посягающее на советский общественный или государственный строй, социалистическую систему хозяйства, социалистическую собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права граждан.

(Статья 7 УК РСФСР)

Так настойчиво мог звонить только Борис. Особенно когда уверен, что деда нет дома. Валерий оттолкнул в сторону учебник алгебры (и кто только выдумал эту скучнейшую науку?!), лениво поднялся с тахты, потянулся и пошел открывать.

За дверью с пальцем на кнопке звонка стоял закадычный друг по зелёной беседке Борис Марков. И хотя уже давно стучится весна, на нём зимнее пальто, тёплые ботинки, меховая шапка с головы отца. На круглой физиономии улыбка до ушей. И в обычно сонных, ничего не выражающих глазах на этот раз такая значимость, словно он пять минут назад открыл новую частицу в физике или по крайней мере обнаружил неизвестную науке планету.

— Есть идея, — ещё не переступив порога, выпалил Борис. Одно это заявление сбило Валерия с толку. Между ними как-то само собой установилось, что идеи — это его удел. Дело Бориса — подхватывать и исполнять. Валерий подозрительно взглянул на товарища и даже потянул носом воздух.

— Ни в одном глазу, — расхохотался Борис, довольный произведённым впечатлением. — А идейка стоящая.

— Ты бы разделся, — предложил Валерий, видя, что Борис направляется в комнату прямо в пальто.

— Некогда. А ноги я, пока звонил, вытер на лестничной площадке. О соседский половик, — уточнил он.

— Давай бумагу, карандаш, — скомандовал Борис, усаживаясь за письменный стол и небрежно сдвинув наваленные на нём тетради, учебники, чертёжные принадлежности.

— Осторожно, чертёж помнешь. Смотри, как получился. — Валерий взял в руки лист ватмана и, любуясь, развернул перед товарищем. — Наш чертёжник завтра ахнет и сразу исправит последнюю двойку на пятёрку.

— Подумаешь, делов, — не глядя, отмахнулся Борис. — Я тебе сейчас такой чертёж изображу, сам ахнешь.

«Чудеса в решете. Что это в самом деле с ним происходит? — вырывая из общей тетради лист бумаги в клетку, думал Валерий. — Смешно даже: Борис — и идея».

Однако из-за плеча товарища он стал с интересом следить за появляющимися на бумаге неровными линиями.

Борис работал молча. На лбу появились напряженные складки, вовсю помогал кончик языка. Закончив чертить, он проставил карандашом номера, отставил на расстояние вытянутой руки набросок схемы, одновременно любуясь им и давая «вникнуть в идею» Валерию. То, что за такой «чертёж» ни один учитель не поставил бы даже двойки, нисколько не смущало его.

— Итак, — торжественно начал Борис, вдоволь насладившись непониманием дружка, — перед вами, маэстро, не просто произведение искусства, а план ремонтного завода. Единица, как и в школе, означает для нас, рыцарей удачи, сплошные неприятности. Это проходная. В ней постоянно находится на посту вахтёр с пушкой на боку. Двойка нам тоже не подходит, этого мы и в школе нахватали порядочно. Двойка — железные ворота, запертые изнутри амбарным замком. Тройка — ни то ни сё: заводоуправление. Оно нам просто ни к чему. Наша задача — четвёрка: списанные трактора ДТ-54. Их будут сдавать в металлолом. Завтра. И стоят они, как специально для нас подготовленные: в углу, далеко от проходной.

Слова Борис подкреплял такой чёткой жестикуляцией, что план как бы оживал перед Валерием, но что к чему продолжало оставаться в сплошном тумане.

— И наконец, пятерка — средство достижения цели, — продолжил Марков свои пояснения. — Как на всяком порядочном предприятии сельского масштаба, в заборе имеется доска, отодвигаемая в сторону простым нажатием руки. Получается дыра, через которую, как ты, надеюсь, понимаешь, проход без пропуска. Здорово?! — Он торжествующе смотрел на Архипова, внимательно изучавшего его «чертёж».

— Если бы я хоть что-нибудь понял из всей твоей блестящей речи, — сказал Валерий. — Где находится этот ремонтный завод? Зачем нам с тобой трактора, да ещё списанные? Уж не предлагаешь ли угнать парочку? С тебя, чего доброго, станет. Но тут я тебе не помощник. Освоил пока только автомобиль, а на трактор даже не знаю, с какой стороны забираться.

— Да ты в самом деле ничего не понял, — опять захохотал Борис. — Ремзавод находится недалеко от станции Всеволожская… — Заметив разочарование, написанное на лице товарища, заторопился:. — Это совсем близко: до Кушелевки на трамвае, а там всего двадцать минут электричкой. Трактора я предлагаю не угонять, а один из них раскулачить, снять с него магнето.

— Зачем? — искренне удивился Валерий. — На что тебе магнето с допотопного трактора?

— А кто тебе сказал, что мне? — вопросом на вопрос ответил Борис. — Ты Петухова с третьего двора знаешь?

— Ну?

— У него вышло из строя магнето мотоцикла. Нигде не достать. Он дает за него десятку. Дошло наконец? — Кроме одного. При чем тут списанные трактора?

— Магнето от трактора ДТ-54 подходит к мотоциклу «Ковровец». А у него как раз «Ковровец». Если достанем магнето, выкладывает десятку. Теперь дошло? Всё разжуй да в рот положи, — с деланным раздражением проворчал Борис любимую фразу Валерия, которой тот обычно пользовался, когда до товарища не сразу доходила его очередная идея.

— Это точно? — Валерий преобразился. Он уже видел, как они вдвоём вваливаются в зелёную беседку и под восторженные возгласы компании выставляют на скамейку бутылки портвейна, выгружают из карманов всевозможные закуски — мало ли чего можно купить на заработанную десятку. Он уже начал соображать, что из инструмента взять с собой. Всё, что было важным до прихода Бориса, отошло на второй план: и чертёж, которым он в душе гордился, представляя, как ка уроке, скромно опустив глаза, будет выслушивать похвалу Владимира Николаевича, делая вид, что ему к этому не привыкать; и алгебра, которую осталось доучить самую малость; и ужин, который он обещал приготовить к приходу деда.

— Чертёжик твой соответствует действительности?

— Как в аптеке. Фирма, — Марков выпятил грудь, похлопал по шей ладонью, — гарантирует.

— А откуда данные? — Валерий указал пальцем на «чертёж».

— Опять же — секрет фирмы. — Борис выдержал паузу, но на большее его не хватило. — Понимаешь, — горячо заговорил он, — идея, если по совести, не моя. Петух сам предложил. Они на этом заводе проходят практику. Он и говорит: там этими тракторами все забито. Взять — пара пустых. Он и чертёжик набросал, а я воспроизвёл по памяти.

— Если пара пустяков, отчего сам не снимет? — усомнился Валерий. Он любил во всем ясность и железную логику. — Или десятка у него лишняя?

— И я спросил то же самое, — довольный своей предусмотрительностью подхватил Борис, — говорит, пытался, но мастер застукал. Не их с ПТУ, а заводской…

— Так ты же говоришь, трактора списанные, — прервал Валерий.

— Петух говорит, что мастер больно дотошный: «Не твоё — и не трожь, пусть хоть валяется». Знаешь, бывают такие: и сам не ам, и другим не дам. Как собака на тракторе. Поэтому днем Петух боится, & вечером предки из дома не выпускают. Ну, как идейка?

— На месте посмотрим. Сейчас пойдём?

— Конечно. Чего тянуть? Пока доедем, глядишь, и стемнеет. Мне сегодня надо домой не очень поздно. Я ведь к тебе пошел уроки учить.

— А я, если дед спросит, у тебя делал.

Марков кивнул. Не впервой. Самый удобный способ. А если надо днём удрать из дома, то лучше библиотека или общественное поручение в школе. Ну, а если чересчур задержался, то, конечно, собрание или репетиция самодеятельности. Пока действует безотказно.

— А с деньгами тоже точно? — выбирая в кладовке дедовские ключи, отвёртки, плоскогубцы, спросил Валерий. — Не придётся ходить за ним, своё клянчить?

— Нет. Сразу на бочку.

— Тогда порядок. Да, ещё одно: я собирался сегодня вечером поехать на черный рынок к автомобильному магазину присмотреть запчасти. Обещал взять с собой адъютанта.

— Это ещё кто такой?

— Да есть тут один, — замялся Валерий. Адъютант — его новое «приобретение». Он сам ещё к нему присматривается, поэтому трепать языком раньше времени не хотелось.

— Чего темнишь?