Помоги проекту - поделись книгой:
И упорно не мог отделаться от ощущения, что стол, в свою очередь, смотрит на меня. Не менее пристально. И даже с некоторым любопытством.
Мы долго изучали друг друга в полумраке наступающего вечера. Я догляделся до того, что мне стало казаться, будто резные, деревянные ножки начали деформироваться, местами выпирая сучками и ветками, удлиняясь и покрываясь корой.
Я встал и подошел к столу, обходя его по периметру. Потом вдруг протянул руку и погладил полированную поверхность. Она оказалась неожиданно тёплой и приятной на ощупь. Я стоял, водя пальцем по столешнице, повторяя замысловатые узоры и зигзаги, и мне чудилось, как из маленького желудя вырывается крошечная стрелочка ростка, как поднимается над землей молодой дуб, как…
Острая боль пилой резанула мне бок.
Я отдёрнул руку.
Потом, превозмогая себя, положил её обратно.
Смерть дерева не является окончательной смертью в нашем понимании этого слова: оно продолжает жить в предметах и вещах, окружающих нас. Но тихая грусть, исходящая, истекающая мне в руки, вызывала состояние некой печальной незавершенности, непоправимой утраты смысла, прерванности пути существа, так и не ставшего чем-то значительным.
За десять минут нашего безмолвного диалога я узнал о жизни леса больше, чем за всю свою жизнь. И обрёл нового необычного друга.
Дофрест мирно посапывал в кресле.
Я дружески беседовал со столом, а вокруг сгущался вечер.
Конечно же, я пропустил тот момент, когда полутьма из милого уютного сумрака жилой комнаты превратилась во враждебную, тревожно дышащую субстанцию, мерцающую и клубящуюся вдоль стен. Предметы как бы смазались и поплыли по краям, теряя чёткость и плотность. Лишь большое овальное зеркало, висевшее у двери, набирало силу, полыхая красными огонями в глубине, уже напоминая проём, ведущий в другую, такую же комнату, с каждым мгновением всё более и более материальную.
Врахх заметался во сне, но так и не проснулся, лишь заскулил и выпустил тонкую, прозрачную нить слюны, потянувшуюся на подушку из уголка его приоткрытого рта.
Не помню, как я оказался посреди комнаты. Мне было отвратительно, нестерпимо худо. Я стоял и не мог пошевелиться, не мог даже оторвать взгляда от изменяющегося мира за невидимой границей зеркальной рамы. Единственное, что я знал точно, что это страшное место, как бы оно ни смотрелось. И мне туда не надо. В довершение всего я почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд, бесцеремонно ощупывающий и примеривающийся. Так, наверное, смотрит перед броском удав, размышляющий, как лучше съесть свою жертву — с хвоста или с ушей.
Это оказалась не змея. Посреди комнаты — той комнаты! — медленно сконцентрировался тёмный мужской силуэт. Не знаю, почему я решил, что это мужчина, — фигура была плотно закутана в длинное подобие плаща с капюшоном, накинутым на голову, полностью скрывающим лицо, — может быть, из-за высокого роста и неимоверного чувства силы, исходившего от него.
— Не надо трепыхаться… Ваша жизнь — суета сует… Томление духа… Иди сюда… сюда, сю… да… — голос притягивал, манил, опутывал липкой паутиной, уже видимой, уходящей белыми пульсирующими канатами прямо в открывшийся проём. Казалось, звучащие слова управляют нитями, настойчиво подтягивающими меня к замершему в ожидании силуэту.
Вот и всё. Хотелось закричать, но и это сейчас было мне не под силу. Как глупо.
Я закрыл глаза, не в силах больше смотреть на приближающуюся фигуру. Стало ещё хуже.
Действие продолжалось с методичностью затянувшегося спектакля, который меня почему-то обязали досмотреть до конца. Угасающее сознание выхватило запоздалую картинку: я, в неестественной позе, деревянными шагами бредущий по комнате, и жалкое тельце дофреста, измятой, скомканной тряпкой валяющееся на полу… Опрокинутый стул, разлитая бутылка недопитого лимонада и фотография Динни, смеющейся на фоне весеннего леса.
И тут я, всё-таки, заорал что-то банально-привычное, вроде «Пожар!!!», «Убивают!!!», и в один миг мир ответил мне грохотом, звоном бьющегося стекла и падающей посуды. Что-то, большое и тёмное, пронеслось мимо и с размаху ударило в зеркало, оглушительно взорвавшись с ослепительной вспышкой пламени и разлетающимися повсюду кусками дерева и стекла. Это дубовый стол, прыжками покрывший расстояние до врага, врезался в него и, разбив, перестал существовать сам.
Будто отвечая на мой крик, потихоньку начал разгораться огонь, заметая следы погрома, треща и осыпаясь искрами. Повалил густой дым, застилая глаза и забивая горло.
Сунув за пазуху бесчувственного дофреста, я вылез в окно и, не сознавая, что же делаю, спрыгнул вниз с пятого этажа. Уже в полёте, с ужасом глядя на стремительно надвигающуюся землю, я успел подумать, что умереть мне придется-таки сегодня, но если я выживу, может быть через дыру в пробитой голове мне вложат хоть немного ума… Зажмурился… и рухнул в упругие, извивающиеся картофельные ростки, образовавшие под моим окном нечто вроде живого батута, мягко и аккуратно принявшего меня в свои надёжные объятия. Я лежал на подрагивающей подушке, потрясённый и невредимый.
Вслед мне полыхнуло по-настоящему, высадив окно и вышвырнув остатки горящей мебели.
Теперь «Пожар!» кричали все хором, выскакивая из дому кто в чём, таща детей и канделябры, выкидывая из окон вещи, тряпки и тюки. Оперативно подкатила ярко-красная пожарная машина, громко и победно завывающая. Пожарники один за другим бросались в огонь, заливая и заливая всё вокруг густой белой пеной, скрывающей следы нашего бегства.
ГЛАВА 4. Город
Когда я играю со своей кошкой, я допускаю, что она развлекается со мной больше, чем я с ней. А с некоторых пор я нахожу, что и моя судьба имеет непосредственное отношение к этому пушистому и вкрадчивому народцу…
Врахх болезненно застонал и заворочался.
Мы поднимались на чердак институтского здания, куда удалось пройти только благодаря тому, что на вахте дежурила тетя Катя, старая мамина приятельница. Было поздно и институт закрывался.
— Ты, Васёк, чего на ночь-то глядя?.. В библиотеку?.. После ко мне заходи. Пирожками домашними угощу. А библиотека-то… бог с ней, она, наверное, уже и не работает… Странный ты какой сегодня — весь взъерошенный… А кругом что творится, что творится-я-аа! Слыхал, небось, в лесу-то на поляне саранча объявилась. Говорят, полдня куда-то топала, а потом вдруг затормозила и в пять минут сама себя и пожрала. Академики наши затылки чешут, так ничего и не поняли. А в городе, рассказывают, террористы совсем обнаглели: дом взорвали средь бела дня. Хорошо хоть, никто не погиб. Люди не спали — так все успели выскочить. Да и огонь потушили быстро, а сам дом старый, так ему хоть бы хны, да и это вроде бы где-то рядом с вами… Ладно Ильиничны нашей в городе нет, пущай себе отдыхает… а то она, маманя твоя, точно бы перенервничалась… Вот уж была охота лишний раз вздыхать да ойкать за других… — тараторила, не умолкая, тетя Катя и даже ловко пихнула мне в руки пирожок, который, обнаружив ночью, мы и съели с превеликим удовольствием.
Врахх растерянно молчал, страдая от головной боли. Мне было его искренне жаль, но лимонада под рукой не имелось, а похмельный синдром в данном случае больше ничем не лечился. Впрочем, мне было не лучше: очень хотелось курить.
Чердак был оборудован ребятами с нашего курса под художественно-экспериментальную мастерскую, естественно, совершенно официальную, с разрешения декана. Надо ли говорить, что небольшая группа студентов — естественно, совершенно неофициально — пользовалась помещением для собственных нужд, в какой-то мере тоже очень художественных и экспериментальных. Был установлен строгий распорядок и очередность. Сегодня мы пришли не в своё время.
Я так устал за этот бесконечный день, что, кажется, забыл постучаться. Территория была занята и, судя по происходящему, уже давно. Целеустремленно пройдя через мастерскую к холодильнику, где, якобы, должны были храниться какие-то очень необходимые для творческого процесса ингредиенты, среди плотного строя водочных, винных и пивных бутылок я выудил непонятно как попавшую туда единственную бутылку лимонада и облегченно вздохнул — дофрест был спасён! Тут же на подоконнике обнаружил две невскрытые пачки Chesterfield, блаженно вздохнул и экспроприировал их тоже.
За моей спиной раздалось яростное шушуканье, заскрипел старый, продавленный диван.
— Васька, какого чёрта тебе здесь надо?! — из-под покрывала на меня смотрела разъярённая девица, растрёпанная и раскрасневшаяся. Я изобразил раскаянье и пожал плечами: «девица» была знакомая, мы вместе учились, — можно было не церемониться. Она не унималась: — Я свою очередь три недели жду. Думаешь, раз ключ себе сделал, так можно являться в любое время?!
— Ласточка моя, я о тебе же и пекусь, — сказал я, а потом сымпровизировал: — Слышишь голоса? Через пять минут здесь будет куча народа. В институте тараканов травят, а заодно какую-то новомодную отраву проверяют. Так зверюшки шестиногие изо всех щелей полезли, всех цветов и калибров. И скажи своему кавалеру, что урок по практической эротике на сегодня закончен.
Под покрывалом заворочались. Из-под него высунулся парень с параллельного потока, медленно багровеющий от злости и что-то бурчащий в весьма невежливой форме. Если он меня знает, то выждет минуту, возьмёт брюки и спокойно…
Оказалось, что не знает. За брюками-то он потянулся, но потом, забыв о своих обнажённых телесах, резко вскочил и размахнулся, собираясь ударить. Я уклонился. Тот не удержал равновесия, саданул кулаком об угол стоящего рядом шкафа и взвыл. Не дожидаясь, пока он опомнится, я несильно, больше для порядка толкнул его в плечо, разворачивая, и одновременно сделал подсечку. Парень охнул и неуклюже плюхнулся на пол. К нему, вскрикнув, кинулась подружка.
— Ещё полезешь — ударю по-настоящему, — наставительно пообещал я ему. — Тогда свидание окончится раньше времени…
— Зря ты, Вась, — девушка укоризненно посмотрела на меня, прикрывая и себя, и его стянутым с дивана покрывалом. — Ведь нет же никаких тараканов. А если так сильно нуждаешься, сказал бы — мы понятливые, и нечего разыгрывать боевое нападение… Не шуми, мы уже уходим.
— Да, ладно. Я ж не нарочно…
Заворочался, завздыхал дофрест. Я придержал его рукой и отвернулся, давая ребятам возможность одеться, а главное — пряча шевелящуюся на груди куртку. За моей спиной сдавленно ахнули и выругались. И замолчали, как будто их разом кто-то проглотил. Не выдержав такой красноречивой тишины, я осторожно посмотрел через плечо — картина была впечатляющая.
Вскочив на диван, обнажённая и открывшая от удивления рот, стояла моя знакомая, окончательно забывшая, что её одежда лежит аккуратной стопкой рядом. Тут же, так и не успев до конца натянуть штаны, медленно поднимая руку и показывая на что-то, теперь уже бледнел, а не краснел парень с параллельного.
А по стене, из-под двери, изо всех щелей лезли тараканы — рыжие, черные, большие и маленькие. Казалось, им не будет конца. Обивка дивана напоминала дорогой персидский ковёр золотисто-коричневых оттенков. Только узор на нём постоянно трансформировался, складываясь то в древние письмена, то в горные вечерние пейзажи. Игра формы и цвета завораживала. Потом один из тараканов решился обследовать новый свободный участок и неспешно, обстоятельно, полез по голой девичьей ноге.
Девушка взвизгнула, высоко подпрыгнув, соскочила на пол и бросилась бежать. В приоткрытую дверь было видно, как в полумраке коридора постепенно растворялось белое пятно её тела. Стихли вдалеке шлёпающие шаги босых ног.
— Ну, что ты стоишь, вдумчиво, как в туалете? Догоняй! — я сунул забытую впопыхах одежду ничего не соображающему парню и толчком придал ему направление и скорость.
Мы, наконец-то, остались одни.
Закрыв за сбежавшими влюблёнными дверь, я повернулся и не обнаружил ни одного насекомого.
Пришла моя пора удивляться. Не много ли сюрпризов на сегодня?..
— В самый раз. И может быть, ты вынешь меня, наконец, из-под своей нестиранной куртки? Уверяю тебя, это не лучшее место во вселенной. Тем более, что здесь не подают шикарнейший из напитков. А лимонадная бутылка, изъятая тобой из холодильника, катастрофически нагревается.
— Извини, Врахх, я ещё не привык к твоей новой привычке, — я хотел пошутить, но фраза получилась серьёзной.
Я высадил его на освободившийся диван, устроив из покрывала весьма сносное ложе, и выдал реабилитационную бутылку лимонада.
— Только смотри, а то опять плохо будет. Еще помрёшь. Как я без тебя?
— А что, было бы весьма интересно посмотреть, как ты — и без меня? Кстати, букашек-таракашек я сюда не вызывал. Так что, поздравляю с боевым крещением. С меня ящик лимонада. Потом. И не смотри на меня, как старая девственница на порнографическую картинку. Мелкая ложь — это не в моём вкусе… Так что, кадет, равняйсь, смирно! Обучение идет успешно. Ордена и медали после войны. А пока, в ружьё! Марш по борделям. По бабам, по бабам, по ба-а-абам…
— Врах, родной, по-моему, тебе уже можно ничего не пить. Ты опять несёшь…
— Это курицы несут, а я так, только чуть-чуть нам настроение поднимаю… Всё нормально, Вась, сядь, не надо за меня так волноваться. Я в полном порядке, — дофрест вдруг заговорил обычным, чуть усталым голосом, — уж и пошутить нельзя. Иногда.
— Но откуда же, на самом-то деле, взялись эти чёртовы тараканы?! Я ведь просто так говорил, хотел только, чтобы ребята побыстрее куда-нибудь испарились…
— Это ещё хорошо, что он у тебя, достопочтенный Уль Враххильдорст, только
Я повернулся и встретился глазами с заведующим библиотекой, профессором Вяземским Трояном Модестовичем, читавшим иногда у нас интереснейшие лекции по философии и вопросам нестандартного мировосприятия. Он доброжелательно улыбался. Сквозь его силуэт просвечивал стоящий за ним стол, табурет и плакат на стене с лозунгом: «Студент! Ты готов совершить эксперимент?!».
— Добрый вечер, Василий. Весьма было приятно наблюдать за вами. Весьма. Я всегда говорил, что вы — очень способный, многообещающий молодой человек. С таким творческим подходом к жизненным трудностям, поверьте мне, вы далеко пойдёте. Жаль, что сегодня не экзамен — обязательно поставил бы вам отличную оценку. Ex animo, ex cathedra[2]…
Я смотрел на него и ничего не понимал. Кажется, глаза мои в соответствии с какой-то сказкой увеличились до размера тележных колёс. Нестандартно квадратной формы.
А Троян Модестович просто наслаждался ситуацией. Стоя в величавой позе, небрежно облокотясь на стол, он был похож на графа (или князя?) — высокого, сухощавого, элегантного, с длинным породистым лицом и слегка тяжеловатой челюстью. Его тонкий горбатый нос являл собой отдельное произведение искусства. Обычный костюм сидел на профессоре, как новый фрак, сшитый по частному заказу. В данный момент он выдерживал классическую паузу. Фигура его постепенно уплотнилась, а в воздухе завитал свежий аромат Kenzo.
— С вашего позволения, я присяду. Dura necessitas.[3] Возраст, понимаете ли, даёт себя знать, — он изящно взмахнул рукою.
Сбоку захихикал, зажимая рот, давясь и булькая, Враххильдорст. Потом, видимо не выдержав напряжения, он расхохотался уже в голос, упав на спину и комично подрыгивая ножками, не обращая на всё ещё удивлённого меня никакого внимания.
— Возраст ему, видите ли, не позволяет… Ха-ха-ха! Ну, Троян, повеселил, порадовал… Да… Рассказывают, на приёме у Королевы, кажется в прошлый четверг, ты кому-то по морде заехал, извиняюсь, по наглому аристократическому профилю, а позднее, приударив за новенькой фрейлиной, уронил её прямо в цветущие кусты пиоркоктусов, упав следом прямёхонько сверху. Конечно же, совершенно случайно. Наверное, радикулит разыгрался. Надеюсь, девушка оказала тебе своевременную первую помощь?
— Я тоже очень рад встрече, уважаемый Уль Враххильдорст. Прошедшую сотню лет о твоей персоне тоже слышно только хорошее, — произнёс Троян Модестович, церемонно кивнув головой и делая ударение на слове «тоже». — А в последний день события, происходящие с вами, столь увлекательны, что я решил лично засвидетельствовать вам свой восторг. И познакомиться с твоим учеником, так сказать, заново. Успокойтесь, Василий. На вас лица нет. Пора уже начинать осваиваться со своей новой ролью, тем более, что это у вас получается преотменно, — он улыбнулся мне ободряюще, выжидательно и облегчённо вздохнул, когда я улыбнулся ему в ответ. — Disce libens: quid dulcius est quam discere multa?[4] А всяческие неуверенности, страхи-ахи, непонятности — это дело банальное, житейское, без этого никак нельзя. В конце концов, надо же с чего-то начинать. Поверьте, dimidium facti, qui coepit, habet[5]. Начало — пожалуй, самый ответственный момент, для большинства так ни во что и не переходящий, — сразу бросают дело или гибнут по неопытности, — а вам дан такой прекрасный шанс в лице несравненного Враххильдорста. Disce, sed a doctis[6], - Троян Модестович чуть приподнял бровь и подмигнул дофресту.
— Docendo discimus,[7] — к моему удивлению пробурчал в ответ тот.
— Может, мне было бы легче, если бы я хоть что-нибудь понимал, — в свою очередь пожал плечами я, имея в виду одновременно и латинский язык, так мною в институте и недоученный, и мои приключения с дофрестом. Первые сумбурные впечатления схлынули, и теперь я почему-то был несказанно рад вдруг появившемуся профессору. — А уважаемый Враххильдорст только нагнал тумана, но так ничего и не объяснил. Куда-то меня тащит, а с недавнего времени события и вообще вышли из-под его контроля. Тут вы появляетесь неизвестно откуда. Кстати, ничему не удивляясь, мило и ненавязчиво вливаетесь в нашу странную компанию. Чему я, между прочим, рад. Рад, рад, и снова рад! А то дофрест — ещё тот спутник по путешествию… Как вы сказали про начало? Гибнут по неопытности?.. Так вот: я готов на решительные действия, но только на те, о которых я хоть что-то знаю наперёд. Тем более, что в этой непонятной истории у меня есть и личный интерес.
— Личный интерес — это хорошо, — обрадовался профессор и, наконец, забывая о латыни, доверительно сообщил: — Не вдохновляют меня бескорыстные порывы. Героические и романтически прекрасные. Совершать их способны лишь глупцы или безумцы. На первый, беглый взгляд вы, Василий, не напоминаете ни тех, ни других. А пояснения — будут вам и пояснения. Думаю, довольно скоро и не без моего горячего участия. Чем могу, помогу, уж не обессудьте… Итак — милости прошу, пройдёмте.
Мы сидели в институтской библиотеке и пили кофе. После трёх выкуренных, одна за другой, сигарет чашка горячего кофе воспринималась как подарок свыше.
— Как вы говорите, Василий? Он появился прямо в зеркале? Очень, очень интересно. Вы знаете, что в рубашке родились? Какое везение! Первый раз слышу, чтобы кому-нибудь удалось уйти от магара. Да ещё и невредимым. Нет, вы действительно ничего не понимаете… Потрясающая удача! Потрясающая!
Троян Модестович вскочил и пошёл вдоль полок быстрыми шагами, меряя расстояние до тёмного окна и обратно. Была глубокая ночь. Дофрест сладко спал, устроившись прямо на широкой книжной полке в отделе научной фантастики, подложив под голову двухтомник Стругацких.
— Магары — страшные существа и необыкновенно могущественные, в чём вы, молодой человек, уже имели возможность убедиться, так сказать, de actu et visu[8], — он опять заговорил на латыни. — Но они не принадлежат здешнему миру. И в этом, пожалуй, единственное наше спасение и надежда. А теперь можно с уверенностью добавить, что встречи с ними могут иметь некий иной финал, отличный от обычной отвратительной развязки. Прошу не просить меня описывать детали трапезы, завершающей их разговоры с живущими на земле, к кому бы они ни относились, — он на секунду притормозил на повороте. — Тут одинаково не везёт и людям, и другим существам, проявленным в данной реальности. Посоветовать можно только одно: ни в коем случае нельзя бояться. Alia omnia![9] Хоть это звучит и абсурдно, в таком-то положении. Однако… стоит попытаться. И необходимо любой ценой, вы слышите —
— Знаете, Троян Модестович, мне до сих пор не по себе. Он ведь, спасая меня, покончил жизнь самоубийством… Жил бы себе и жил. А так только горстка пепла и осталась. И той уж, наверно, нет.
— Я думаю, с тобой, Василий, позволь мне перейти на «ты», случилось нечто особенное, уникальное, — профессор сделал неопределённое движение рукой, это могло обозначать что угодно. — Это удается очень немногим людям. Ты сумел отождествиться с сущностью предмета, поняв и прочувствовав его изнутри, выражаясь понятнее — дойти до самой сердцевины. А он, в свою очередь, пророс в тебе, принимая твои радости, заботы и печали как свои собственные, насколько это вообще возможно. На какой-то краткий миг вы стали друг другом! Vivat!!![10] — он хлопком соединил свои длинные ладони, породив эхо, побежавшее вдоль бесконечных полок. Дофрест заворочался во сне. — В результате, нападение на тебя стол воспринял как непосредственную угрозу себе. С твоей смертью часть его тоже перестала бы существовать. Поэтому сейчас ты ощущаешь некоторую пустоту в душе, и так будет всегда, — он вздохнул. — Стол — лишь первая твоя потеря в длинном списке утрат, составляемом всеми нами в течение жизни. Но в твоём случае именно эта смерть оказала тебе неоценимую услугу. Существует некая закономерность, обнаруженная очень и очень давно. Если какая-нибудь сущность жертвует добровольно — заметь, по собственному желанию! — свою долгую жизнь в обмен на жизнь человека, ценность которого обычно ставится под сомнение — я имею в виду точку зрения растений, животных и всех остальных существ — то этот самый мир этих самых растений, животных и других разнообразных существ изменяет к нему своё отношение, начиная общаться с ним, помогая советом, выручая в сложных ситуациях. Отдавая дань памяти погибшему, человека как бы допускают в огромный разнообразный мир, о котором до сего момента он даже не имел понятия.
— Точно. Тараканы прибежали, как дрессированные… И картошка внизу поймала меня, будто баскетболист удачно брошенный мяч, когда я падал из окна. Тоже жизнь спасла. Второй раз за день. Надо же.
От волнения я начал говорить незатейливо просто. События последних дней промелькнули в голове, складываясь, как в калейдоскопе, в сложный, закономерный рисунок.
— А что, была ещё и картошка? — Троян Модестович в задумчивости остановился около окна. — Что ж, события развиваются более чем стремительно. Может, это и к лучшему. Тогда и нам надо поторопиться. Carpe diem![11] — он прищёлкнул пальцами. — Забирай дофреста, ему всё равно пора просыпаться. Мы отправляемся в весьма примечательное место. Думаю, что там найдутся ответы и на твои вопросы. По крайней мере, на те, которые ты в состоянии сформулировать на данный момент.
Мы шли между книжными стеллажами. Я нёс Врахха, прижимая его к своему плечу. Что ни говори, но это уже стало входить в привычку. А ведь в начале
Пройдя завершающий отдел исторической литературы, мы упёрлись в глухую стену, на которой висел портрет Карла Маркса — в полный рост, с развевающейся шевелюрой и пламенным взором (когда начались перестроечные времена, картину перенесли в библиотеку подальше за стеллажи, где она и пылилась в тишине и забвении). Перед ней мы и остановились: я — в нерешительности, а Троян Модестович — задумчиво примериваясь.
— Пожалуй, подойдёт. Хотя никогда не знаешь, как это сработает на сей раз, — сказал он, склонив голову набок и прищуриваясь. — Bona venia vestra[12]… Начнём-с!
Стремительно шагнув вперед, профессор вытянул руку и пальцем начертил замысловатый знак прямо на лбу у идеолога пролетариата. Нарисованный символ тут же засветился, став видимым и объёмным, делая лицо Карла Маркса немного фривольно игривым и живым. Одно мгновение мне казалось, что он посмотрел на меня и многозначительно приподнял левую кустистую бровь. Я до того удивился, что пропустил момент, когда изображение испарилось, истаяло, как мокрая бумага, оставив после себя пустой прямоугольный провал — дверь в мерцающую темноту. Удовлетворенно хмыкнув, Троян Модестович решительно ухватил меня за локоть и увлёк за собой — прямо в только что созданную им чёрную дыру.
У меня заложило уши и закружилась голова. Хотелось сказать: «Полёт прошёл нормально, можно отстегнуться, мы прибыли к месту назначения».
Огромное всемогущее Ничто сглотнуло, а потом выплюнуло нас неизвестно где.
ГЛАВА 5. Библиотека
— Проходи, располагайся поудобнее. Кстати, глаза можно уже открыть. Здесь лучше смотреть перед собой, а то что-нибудь невзначай уронишь.
Ронять, действительно, можно было очень и очень много.
Мы находились в великолепном помещении, напоминавшем старинную гостиную — с громоздкими золочёными креслами, камином в форме средневекового замка и галереей портретов, развешенных по стенам. Скользнув взглядом по ближайшему, я обнаружил Мону Лизу работы Леонардо да Винчи и неожиданно понял, что могу спорить на что угодно, но передо мной висит подлинник.
— Здесь вообще не бывает подделок. Все вещи в этом удивительном месте истинные. И не вздрагивай, пожалуйста. Я не читаю твои мысли — они и так светятся прямо у тебя на лице sub corona[13], - Троян Модестович, улыбаясь, провёл пальцем себе по лбу, кивнул в мою сторону и, вздохнув, удобно расположился на небольшом диване, неспешно вытянув ноги по направлению к камину, в котором понемногу самопроизвольно разгорался огонь. — Сие замечательное хранилище содержит в себе редчайшие ценности. Есть некогда утерянные или уничтоженные человечеством, а так же спрятанные и ждущие своего часа клады и термы. По сути дела, мы находимся в отражённой реальности всех существующих библиотек и музеев. Здесь можно увидеть лучшие произведения искусства, когда-либо созданные людьми, и ещё не созданные никем и получить ответ на любой вопрос, если он правильно сформулирован. Не теряй времени, мой юный друг. Ищи, и да сопутствует тебе удача. Если, конечно, тебе что-нибудь нужно. Как у тебя с вопросами? Ещё имеются?.. — он улыбнулся и, потянувшись к ближайшей полке, выудил себе книгу в потемневшем кожаном переплёте.
Библиотека как отражённая реальность?!.. Я по-новому огляделся вокруг. Вместо только что висевшего портрета — улыбка Моны Лизы заменилась на плотоядную ухмылку какого-то незнакомого субъекта, бородатого и не в меру кровожадного — висел другой портрет, такого же размера, но в узкой чёрной раме. Субъект повёл плечами, подмигнул мне и растянул рот, что называется до ушей, являя мне и всем присутствующим коричневые косые зубы. Отсутствие передних давало возможность лицезреть красный мясистый язык, беспокойно подрагивающий в глубине. Я не успел удивиться, как меня отвлекло непонятное движение сбоку — кто-то шмыгнул из-за шкафа под диван. Диван качнулся и изменил цвет своей обивки. Троян Модестович даже бровью не повёл. Сквозь пламя в камине просвечивало бездонное, звёздное небо.
Впоследствии я описывал происходящее в библиотеке — или, лучше сказать, саму Библиотеку — каждый раз несколько иначе. То, что видели мои глаза, не соответствовало тому, что слышали мои уши. Я как бы одновременно пребывал в нескольких местах и в нескольких временах, которые жили, дышали и двигались совершенно обособленно, но, тем не менее, взаимосвязанно.
Поделиться книгой: