Крик дафэна

— Василий, ну, где свободный полёт фантазии, радужные видения освободившегося разума? Это же сказка. Так вот, вернёмся к нашим баранам, точнее детям. Они уже далеко не дети — юноша и девушка, влюблённые друг в друга, но ещё не осознавшие свои чувства. А шапочка-то потихоньку истончалась, ветшала, с каждым днём всё меньше прикрывая свою хозяйку. Но это уже было неважно. Пришло время вернуться принцессе назад и приступить, так сказать, к исполнению своих непосредственных почётных обязанностей. Но как сообщить её высочеству об этом? Ведь она выросла среди людей, и теперь у неё было горячее, любящее, почти человеческое сердце. И тут великому советнику приснился вещий сон, одним махом разрешивший казалось бы неразрешимые противоречия. Была найдена подходящая претендентка, своей фигурой и характером исключавшая любые промахи, своевременно подстроена случайная встреча — и вот юноша и думать забыл о своём первом непорочном увлечении. С этого момента у него практически не было свободного времени. Ему некогда было даже думать!

Вот теперь мне стало по-настоящему плохо. Боль, спрессованная где-то в глубине души, ожила и с новой силой разливалась по всему телу.

— А дальше пошло как по маслу! — дофрест не замечал моих переживаний. Или же удачно делал вид. — Побежало, покатилось, полетело… Юноша превзошел самого себя и наши ожидания. В довершение устроил шикарную — до безобразия! — сцену, тем самым, поставив не то что точку — жирную кляксу, запятнавшую его репутацию, а заодно и репутацию всех остальных людей, если не сказать более напыщенно — человечества. Большего нечего было и желать. Принцесса вернулась, лесные жители возликовали, но радоваться оказалось несколько рановато. Спутав все карты, от молодого человека сбежала его подставная подружка…

— Где Динни?! — собственный голос показался мне чужим. Я был готов на что угодно, лишь бы услышать ответ. Вся моя жизнь, весь смысл сконцентрировался в маленьком нелепом существе, сидевшем рядом.

— Возьми себя в руки! Фи! — продолжал Врахх. — Ты сейчас взглядом прожжёшь на мне дыру или сам захлебнёшься от ярости. Трупа мне только не хватало!.. — он, хрустнув пальчиками, потянулся. — Значит, ты хочешь услышать, где она? Ну, и что ты сделаешь, когда узнаешь? Пойдёшь, как герои в ваших человеческих сказках, за тридевять земель стаптывать железные сапоги и грызть чугунные хлеба, лбом и кулаком прошибая преграды? Чтобы что? Чтобы сказать, что ты её любишь? Так этого теперь недостаточно. Маловато-с. Да-да. И — увы. Впрочем, и Динни больше нет. Та девушка исчезла, умерла… растворилась на обойном рисунке.

Он вздохнул грустно и проникновенно мудро. Его осведомлённость меня уже не удивляла.

— И знаешь ли ты те единственные заветные слова, которые могут вновь разбудить сердце прекрасной Королевы — великой Диллинь Дархаэллы?

Он замолчал.

А мои губы тихо повторили, складывая буквы в мелодичную песнь колокольчика:

— Великая… Диллинь Дархаэлла.

2

— И ты ещё говоришь, что у меня есть выбор?!

Возмущение моё было скорее притворным, нежели настоящим. Решение принялось как бы само собой и, наконец, осело в душе неким промежуточным пониманием. Я уже согласился на временное незапланированное помешательство, если от него будет хоть какой-нибудь толк. Дофресты, драконы, да хоть космические мутанты, сказки или параллельные миры — какая разница!.. Мои губы сами собой растянулись в улыбке. «Личностно-исторический характер времени через его связь с такими экзистенциями, как „надежда“ и „решимость“, подчеркивающие в феномене времени определяющее значение будущего». Неплохой заголовок для дипломной работы!.. Моя любимая девушка оказалась лесной Королевой — белая кость, голубая… вернее, зелёная кровь и всё такое прочее… Чёрт! Я перестал улыбаться. Проклятье! Сижу здесь и рефлексирую на свои мечты, как подросток на очередной брэнд, а вокруг — сплошная реальность! Я на самом деле умудрился попасть в самую гущу какой-то небывальщины — какая уж тут писанина! — настоящей сказочной истории! И Королева, если я сумею найти её, действительно станет моей женой. Откуда же весь этот сарказм, почему я упорно цепляюсь за мысль, что всё это — бред? Может быть, потому, что Динни оказалась не такой, какой я её себе представлял? И я готов поверить во что угодно, но только не в то, что она теперь Великая Диллинь Дархаэлла. Ведь эта девушка, скорее всего, меня забыла. И непонятно, как добиться её любви, ибо она накрепко усвоила правило, что люди не достойны её внимания. Я могу совершать подвиги, могу умереть ради неё, разбиться в лепёшку, но не в силах вернуть назад даже нашу дружбу. Меня затягивает странная игра, которую ведут неизвестные силы, и в ней мне отведена второстепенная роль. Конец же сей истории непредсказуем, пусть рядом со мной и оказался такой удивительный сопровождающий, как дофрест…

— Понимаешь ли, Василий, — вещал между тем Враххильдорст, — это с какой стороны посмотреть. Иные люди абсолютно уверены, что имеют право на выбор и используют его — каждый день, каждую секунду, — решая, как и с кем им жить, что есть, где спать. Но, на самом-то деле, всё ими уже прожито и съедено, и они идут по проторенной дороге, следуя велению рока, не в силах изменить хоть что-нибудь, даже меню заказанного обеда или цвет туалетной бумаги… Немногие начинают задумываться над тем, куда же ведёт эта дорога, больше напоминающая глубокую узкую колею. Когда же на ней встречается развилка, тут-то неизбежно приходится делать выбор, как правило, полностью и бесповоротно изменяющий всю жизнь. Выбор — это относительная смерть, уничтожающая, стирающая из жизни друзей, привычки, устоявшийся образ существования: любимые пирожки с капустой, газеты по утрам и вечерние телефонные звонки, герань на окне и старого кота в измятом кресле. Раз — и ты уже летишь в пропасть, неизвестно куда, непонятно зачем, с пустыми руками и тревогой в сердце… И лишь единицы прыгают в эту пропасть сами, следуя тайным велениям души, зову зерна истины, устремляясь в чудесный полёт за мечтой, наконец убеждаясь в том, что всегда умели летать… Читал Фрая? Я, кстати, цитирую. Так вот… Лишь они используют свою привилегию выбора, пытаясь осознать и постичь смысл происходящего с ними, чтобы потом вновь уяснить, что и этот шаг был им предопределён изначально.

— Но ведь тогда в этом нет никакого смысла! — удивился я.

— Отнюдь! Определенный смысл есть во всём: и в ползущей улитке, и шумном дворцовом перевороте. Кстати, я затрудняюсь сказать, где его больше. Ладно, я думаю, что у нас будет ещё достаточно времени для занимательных философских споров и бесед. Оч-чень на это надеюсь!

— Ну, и куда мы дальше?

— Только не куда, а как. Извини, но я сяду тебе на шею… вернее, на плечо. В этой комбинации мы и будем перемещаться в дальнейшем — так удобнее нам обоим. Если ты не возражаешь, конечно.

Я не возражал.

Врахх оказался удивительно лёгким, тёплым и слегка щекотал мне щёку своим пушистым боком. Немного поворочавшись, он уцепился коготками за куртку и крепко обвил мою шею длинным хвостом, умудряясь при этом не царапать её гребнем. Потом заставил повернуться на север и, немного поколебавшись, громким вибрирующим фальцетом начал нараспев читать какую-то тарабарщину.

Через некоторое время всё повторилось вновь. Потом опять.

Я почувствовал, что дофрест занервничал.

Время шло.

Ничего не происходило.

3

— Факир был пьян, и фокус не удался, — я усмехнулся. — Может, стоит превратиться в зёрнышки и позвать передаточную курицу? Она нас клюнет, а потом снесёт, как два золотых яйца? По прибытии, так сказать.

— Дела обстоят гораздо хуже, чем ты себе представляешь. Нам придётся идти совсем другим путём, и путь этот устлан далеко не коврами и розами.

Договорить он не успел. Земля под моими ногами дрогнула и стала расползаться, разрывая зелёный травяной настил на неопрятные куски, сверху лохмато-стебельчатые, а снизу жирно-чернозёмные. А из образовавшихся щелей попёрли, стремительно окружая и замыкая нас в кольцо, странные серые грибы, вонявшие гнилой картошкой.

Из оцепенения вывела резкая боль — спасибо Врахху, вцепившемуся в мой затылок острыми когтями и верещавшему прямо в ухо:

— БЕГИ!!!

Раздался громкий, сухой хлопок. Прямо у моих ботинок лопнул первый гриб, разбрасывая вокруг пыльную труху и маленькие тугие шарики, которые, стукаясь о землю, тут же прорастали шевелящимися ножками и усиками. Что-то дикой болью обожгло мне ногу. С дурным предчувствием я посмотрел вниз: несколько насекомых, толкаясь и стрекоча, деловито лезли под штанину в радостном предвкушении обеда.

Я выругался и отпрыгнул. Затопал ногами, крутясь на месте.

Дофрест намертво прилип к моей голове, напоминая старинный боевой шлем из шкуры загадочного животного с торчащими вверх крылышками. При этом он визжал и выкручивал мне уши, явно пытаясь управлять.

Теперь грибы взрывались повсюду, разбрасывая и разбрасывая смертоносные ядра. Жуков становилось всё больше. Они напирали, суетливо переговаривались, постепенно выстраиваясь в некое подобие осмысленной структуры и, наконец, хлынули мне под ноги, будённовской лавиной заполоняя всё вокруг и не оставляя ни малейшего шанса к отступлению.

Я, неожиданно для себя и, видимо, для них тоже, резко скакнул навстречу катившемуся потоку и, с хрустом круша вражеские ряды, бросился к лесу. Сзади послышалось что-то вроде щёлкающей команды, и шевелящаяся ковровая дорожка, не сбавляя скорости, начала разворачиваться, методично направляясь по моим следам.

Я бежал к омуту.

Я летел к нему, нёсся, не чуя под собой ног.

Не помня себя, я стремился к заветному месту, которое мы с Динни когда-то давно, играя, считали «волшебным».

Врахх сидел на моей макушке, слегка ослабив хватку, и только хвост его так же крепко обвивал мою шею.

Добежав до берега, я с размаху бросился в воду, пытаясь хоть как-то приглушить жгучую боль в искусанных ногах.

Вода приняла меня, смывая и унося вцепившихся насекомых, остужая раны.

У берега оказалось непривычно глубоко, хотя память подсказывала обратное. Я потянулся ногами вниз, судорожно нащупывая дно. Его не было. Поднявшаяся волна вернулась назад и скрыла меня с головой.

И тут пришла запоздалая мысль:

— Интересно, а умеет ли плавать дофрест?

…Смерть дерева не является окончательной смертью в нашем понимании этого слова. Оно продолжает жить в предметах и вещах, окружающих нас. Но тихая грусть, исходящая, истекающая мне в руки, вызывала состояние некой печальной незавершенности, непоправимой утраты смысла, прерванности пути существа, так и не ставшего чем-то значительным.

ГЛАВА 3. Суета вокруг дофреста

Нет более грубой ошибки, нежели чем перепрыгивать пропасть в два прыжка.

Ллойд-Джордж Хаэлл Былого нет. Есть только страх и мука, бессмысленных побед хранимый нежно груз, и список лет, зачёркнутый разлукой, размытый след когда-то жданных уз. Вааль Силь Хаэлл

1

Я задыхался.

Пузырьки воздуха кружились вокруг меня в феерическом танце, то уносясь куда-то, то прилипая к телу прозрачным скафандром, не дающим, впрочем, ни воздуха, ни тепла. Я медленно парил в текучем пространстве, потеряв счёт времени, не осознавая больше — жив я или умер.

Что-то тяжело давило мне на лоб, съезжая на глаза. Я мотнул головой, стараясь сбросить непрошенного наездника. Резкое движение вернулось в тело тысячами иголок, пробуждая сознание, возвращая желание жить.

Я снова дёрнулся. Ещё. Ещё и ещё. Забарабанил руками и ногами, извиваясь и отталкиваясь. Где-то слева ударил поток солнечного света.

Я потянулся к нему каждой клеточкой, каждой частицей своего тела, превратившись в единую летящую стрелу — видящую цель и не видящую препятствий…

И со звонким чмокающим звуком, разбрызгивая сверкающие на солнце капли и гоня от себя волну, я всплыл посреди фонтана. В самом центре города.

Кто-то простуженно вскрикнул, а маленькая девочка, стоявшая у парапета, уронила в воду едва начатое мороженое, посмотрела сначала на тонущее сокровище, а потом на меня. С глубочайшим упрёком в голубых глазах.

Я шагал к краю фонтана, с трудом переставляя ноги, ставшие непомерно тяжёлыми из-за мокрых брюк и разбухших, пускавших пузыри ботинок. Воды было по колено.

Вслед мне, благосклонно-небрежно, смотрели три обнажённые нимфы с отбитыми носами и с кувшинами в красивых каменных руках.

А навстречу, радушно протягивая живые и не такие красивые руки, шёл милиционер:

— Жарко стало, голубчик? Пойдём, дорогой, в отделение! У нас прохладно — остудишься… Суток, этак, на пятнадцать. А то сразу видать, что у тебя от жары крыша совсем утекла. Так мы её быстро прилепим на место…

Пролетавшая мимо ворона, внезапно изменив курс и отрывисто каркнув, спикировала прямо на блюстителя порядка и со снайперской точностью обгадила ему фуражку.

Сбоку кто-то радостно заржал.

Милиционер, тут же крутанувшись на смех, шагнул в сторону, выискивая весельчака.

А я, в свою очередь, сделал несколько шагов в противоположном направлении и растворился в праздно слоняющейся толпе, спрятавшись за необъятных размеров тётю, тащившую на поводке упиравшуюся левретку. Вслед неслись сочувственные комментарии:

— Эй, молодой, ты по траве иди, по траве, а то следы мокрые за тобой тянутся, как взлётная полоса. За километр видать… Модная у тебя кепочка однако. Даже водой не попортило. Откуда достал-то? Подари, а мы ментов в другие края пошлём. Куда подальше… Эй, молодо-о-ой!!!

2

Дом встретил меня запустением, некой затхлой брошенностью и забытыми деталями интерьера. Почудилось, что я не был в нём, по крайней мере, год. Знакомые с детства предметы воспринимались чужими, как будто только что привезённые из комиссионного магазина. Повезло хоть, что мать уже месяц в санатории, а то был бы я хорош — этакий мокрый. Объясняй ей потом — не поверит…

Не включая свет, стягивая на ходу брюки, при этом неловко размахивая штаниной и брызгая на стены, я пропрыгал на одной ноге в свою комнату и плюхнулся в любимое кресло. Хотелось курить, но сигареты разбухли, а за новыми пришлось бы идти на улицу. Произошедшее со мной казалось навязчивым бредом.

— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — шепотом продекламировал я сам себе. Звук собственного голоса неприятно резанул уши, показавшись неуместным в полутемной, враждебной, болезненно напряжённой квартире. Не покидало стойкое чувство, будто я в доме не один.

— Что они там несли про кепку? Не было ж на голове ничего, — кажется, разговор с самим собой постепенно входил у меня в привычку. Я провёл рукой по влажным взъерошенным волосам, пытаясь придать им хоть какую-то видимость причёски. И тут меня прошиб холодный пот. Я всё вспомнил. Абсолютно ВСЁ.

— О, боже, где же дофрест? — я метался из угла в угол, не зная, что предпринять и куда кинуться. Злюка-судьба сыграла со мной гадкую шутку. В какой-то миг я заставил себя остановиться и, вложив все отчаянье, всю мою веру в невероятно-несбыточное, что было силы проорал:

— До-оф-ре-е-ест!!!

— Ну, что ты так надрываешься, мальчик? Какой же ты, право, нервный. Гимнастику по утрам надо делать или медитировать, хотя бы на горшок с кактусом, — Врахх сидел в кресле, удобно развалившись, сложив ручки на животе, и с интересом наблюдал за моими акробатическими этюдами. — Как я понимаю, ты опять жаждешь дружеского философского разговора с приятным во всех отношениях собеседником. Пожа-алуйста! Как я могу отказать такому симпатичному молодому человеку?!

Он был сухой.

3

— Ну! Сделай её, Василий! Она того заслужила!

По моему лицу тёк струйками пот. Шёл третий час жестокой битвы с картофелиной, лежавшей на столе прямо передо мной. Я проигрывал.

— Ты не должен стараться заставить её! — суетился рядом дофрест. — В конце концов, она же женщина. Пусть, и такая своеобразная. Ты обязан понять её, прочувствовать целиком и полностью, ощутить её тонкую нежную кожу, белую сочную плоть, вкусно-аппетитную и отказаться от своих низменных гастрономических желаний, приняв её высшее предназначение — родить! А потом попробуй объяснить ей, почему именно здесь, в таком неподходяще экстравагантном месте ты просишь её… прорасти.

— Врахх, я, наверное, самый бестолковый твой ученик. Ничего не выходит, — я устало развёл руками.

— Не волнуйся, не самый бестолковый! — хохотнул он. — Ты мой первый ученик. Я ещё никогда и никого не учил. Так что мне не с кем сравнивать. Лучше наберись-ка терпения. Раз уж сам напросился в ученики, то теперь терпи! А если хоть раз получится, то и дальше пойдёт, как по маслу. Это как на слаломных лыжах учиться ездить — стоит однажды правильно повернуть ноги, и процесс становится привычным и, кстати, потом никогда не забывается. Хоп — и поехал с горы. Куда и когда надо.

Я посмотрел на дофреста, пытаясь представить его на лыжах, да ещё на слаломных. Не выдержал и расхохотался.

— Ну, это ты сказал, так сказал! А на лыжах любой дурак сможет. Чего там уметь-то? Пару шишек разве что поставить придётся, бывает, руки-ноги ломают, но редко. А тут… Заставить расти!!!

Я, не глядя, сделал неопределённое вращательное движение рукой, показывая всю бессмысленность данного занятия.

Картофелина дрогнула, слегка развернулась и выбросила тонкий прозрачно-розовый побег, извивающийся, стремительно вытягивающийся и слепо шарящий по гладкой поверхности.

Прошла минута. Другая.

Посреди стола лежала безглазая голова медузы Горгоны, шевелящаяся, разве что только не шипящая. Ростки-щупальца цеплялись за всё, до чего только могли дотянуться, постепенно передвигая мамашу к краю, видимо в поисках более благодатных угодий. Чашки и сахарница на столе мелко дребезжали.

Зрелище было неприятное, и я, схватив новоявленную картофельную осьминожицу, выбросил её прямо в окно на ближайшую клумбу. Земля чмокнула и тут же выдала несколько новых зелёных ростков.

— Великолепно! Отлично! Что ж, Василий, ты способен меня расстрогать, право слово!.. — просиял Враххильдорст.

— Ну, так и поаплодируйте моим скромным достижениям. Мелочь, а приятно, — я облегчённо вздохнул, вытирая вспотевшие ладони о штаны.

— Хм. Очень ты впечатлительный. Небось еще скажешь, что теперь с трудом будешь засыпать по ночам, вздрагивая от каждого шуршащего звука и заставляя меня лежать с тобой в обнимку. Так я тебя обрадую — скоро по ночам вообще спать не придётся. Чем дальше, тем будет любопытственнее и любопытственнее. Какой уж тут сон?

Я не ответил. Кругом мерещились оживающие морковки, говорящие пауки и ещё какая-то безумная дребедень, пищащая и шустро разбегающаяся.

Хотелось есть, но было непонятно, как и что теперь отправлять в рот, не боясь получить кучу сюрпризов на моё бедное чрево. В голове крутилась единственная спасительная мысль о пищевых добавках и таблетках, которыми якобы питаются космонавты.

— Нé к чему так переживать и забивать себе голову ерундой, — заворчал Враххильдорст. — Кушай, пожалуйста, всё подряд — к чему привык или что больше нравится. Пища всегда остается пищей. Живая она или нет — это не мешает ей становиться неотъемлемой частью тебя самого и эволюционировать в твоём теле, так сказать, на халяву. Простой жизненный принцип гармоничного дополнения и перетекания одного в другое на взаимовыгодных условиях. По твоему лицу видно, что ты понял, и я больше тебя не задерживаю на пути к долгожданному холодильнику. Передавай ему привет. Кстати, и на мою долю захвати пару яблок и ванильную плюшку — ту, которая сверху и так давно меня соблазняет, строя изюмные глазки.

Мы удобно расположились в кресле, поглощая булочки и запивая их: я — пивом, а дофрест — лимонадом, очень ему понравившимся. Выпив уже литр, — непонятно, как это в нем поместилось, — и явно не собираясь останавливаться, он сидел, крепко держа третью бутылку обеими ручками, любовно прижавшись щекой к влажному горлышку. Напиток произвел на него ошеломляющее, странно возбуждающее, прямо-таки магическое действие, и если бы Врахх был человеком, я сказал бы, что он в зюзю-стельку пьян.

— Вась…ся, ты слушшаешь м…ня? Слушай! — он с трудом удерживал на мне блуждающий взгляд. — Ваакруг всё живое! Ну, абсолютно всёоо!.. Видишь стол? Так это и не стол вовсеее! А настоящий дуб. Только пре-об-ра-зо-ван-ный в стол. А он про этто ничего знать не хооочет… и упрямо думает, что он — дуб. И ведь прав, сучок ему ввв… Ну, ты поонял?.. Саавершенно прааав!!! И коль хошь, чтоб стол, то есть дуб, задравши четыре ноги, скакал, как горный к…зёл, надобно его попросить… Веж-ли-во. А еще лучше назвать, для начала, по ииимени! Как — имя не знаешь? Научу!!! — тут дофрест рыгнул и чуть не выронил драгоценный сосуд. — Лет через сто вааще будешь у меня тааакой молодец! Как так — столько не живёте?! Это вы зряяа… — он взгрустнул. — Возможностей своих не знаете. Раньше люди по несколько сотен лет… и ничевооо… А теперь?.. Совсем вы себя не бережёте… Эх… Эх-эх-эх…

С каждым словом Врахх бормотал тише, неразборчивее, и, наконец, захрапел, так и уснув в обнимку со своим стеклянным сокровищем, мелодичным эхом повторяющим раскатистые рулады. Я осторожно пододвинул его на середину кресла. Он засопел, чему-то улыбаясь во сне, и шевельнул хвостом.

Я сидел рядом. Настроение у меня было самое решительно-боевое.

Я пристально посмотрел на стол.

Посмотрел. На стол.